Алена (знахарка , ведунья ).

Жила в глухой чаще леса Алёна — знахарка да ведунья. С младенчества наставляла её матушка премудростям: какие коренья от хвори спасают, какие травы в полнолуние силу набирают, а какие заговорённое слово носят. Приходили к ним люди из дальних деревень — кому от лихорадки помочь, кому суженого приворожить, кому на удачу шепоток шепнуть. И животные в той чаще Алёну за родную почитали: заговорит она с зайцем, птицу на ветке поймёт, а они ей, бывало, весть подадут, где ягода поспела, где волк лютый бродит. Так и росли годы. Учила мать дочку не только отвары варить, но и судьбу читать по звёздам да по воде. Однажды и открыла она ей: — Придёт час, найдёшь ты суженого своего на берегу речном. Будет он ранен да беспомощен, выходишь его — полюбит он тебя, и возьмёт замуж. Два года минуло с того разговора, и налетели на их избушку печенеги лютые. Матушку Алёны убили, а дом спалили. Долго горевала ведунья, уйдя в самую глушь, где её никто не знал. Но помнила наказ: жить да людям помогать. И выжила, и силу свою сберегла. Шли годы. Времена менялись, но Алёна по-прежнему ходила в город продавать травяные настои да обереги. В тот день она пробиралась через торжище, когда на неё налетел дружинник княжеский — не глядя по сторонам, едва с ног не сбил. — Смотри по сторонам! — огрызнулась Алёна, оттолкнув его от себя. — Так и зашибить недолго! — Не моя вина, что слепая ты! — услышала она в ответ дерзкий. — Сама гляди! Я-то смотрю, да только рано судить, кто здесь слепец, — ответила знахарка спокойно, но с укоризной. — Я тебе сейчас покажу, кто слепец, а кто нет! — вскричал дружинник, хватаясь за меч. Сверкнуло лезвие, занесённое над ней, и Алёна уже начала шептать про себя заговор, что мать учила на защиту от буйного мужа, как вдруг раздался звон металла о металл. Князь, что стоял неподалёку, в одно мгновение оказался меж ними, сдержав удар дружинника своим мечом. — Оружие опусти! — голос князя был твёрд, не терпящий возражений. — На знахарку руку не подымай. Она ещё немало добрых дел сделать может, людям помогает. Дружинник, зло сплюнув себе под нос, развернулся и пошёл прочь, гремя доспехами. Князь же обернулся к Алёне, улыбнулся и протянул ей руку, помогая подняться. Она приняла руку, встала, отряхнула подол и, взглянув ему в глаза, сказала: — Спасибо тебе, княже. Вовек не забуду добра твоего. Когда-нибудь и я тебе помогу. Не стала ждать ответа, развернулась и пошла своей дорогой, унося в сердце странное, доселе неведомое ей тепло. С той встречи и познакомились они ближе, и поняла Алёна, что он — тот самый, о ком говорила матушка. Прикипела к нему душой, да только вида не показывала, ждала своего часа. Спустя некоторое время. Князь собрался с дружиною на охоту. Горячий нрав у него был, любил он молодецкую забаву. Завидев резвого оленёнка, пустился за ним вскачь, позабыв и про осторожность, и про наказы воеводы Добрыни. Так и вышло, что оторвался он от своих и заехал в глухой овраг, где вдруг небо заволокло чёрной хмарью, а по низине стлался густой туман. Из мглы донёсся истошный крик: — Печенеги! И следом другой, боевой: — Вперёд, братцы! Туча стрел пронзила утренний воздух. Кто-то из дружинников рухнул замертво. Князь выхватил меч и ринулся в сечу. Бился он отчаянно, не щадя себя, но силы были неравны. Враги, чуя княжью добычу, смыкали кольцо. Свист сабли — и острая боль обожгла бок, затем ещё удар — и нога подкосилась, заливаясь кровью. Сквозь звон в ушах и пелену, застилавшую глаза, он всё ещё рубился, пока тьма окончательно не поглотила его сознание. Враги, решив, что киевский князь пал, столкнули его тело с обрыва в студёную реку, дабы не достался своим, и ускакали прочь. Холодная вода, подхватив бездыханное тело, понесла его по течению, пока не вынесла на мелкий песчаный берег, в низину, где речка делала поворот. Там, среди ивняка, он и пролежал всю ночь, пока утренняя заря не окрасила небо. --- В ту ночь Алёне не спалось. Что-то тревожило сердце, ныло под ложечкой, будто накликала беда. На рассвете, не в силах больше сидеть в избушке, она пошла к реке — и воды набрать, и рыбы наловить к обеду. Подойдя к излучине, она замерла. На песке, неестественно раскинув руки, лежал тот самый князь, что недавно заступился за неё на торгу. Рубаха его превратилась в кровавые лохмотья, голова разбита, лицо белее полотна, а на боку и ноге зияли глубокие, почерневшие от запёкшейся крови раны. — Господи, да как же ты тут? — прошептала Алёна, кинувшись к нему. Забыв про рыбу и про всё на свете, она быстро сплела из ивовых прутьев да гибкой лозы носилки. Силой, что даётся лишь в минуты истинной нужды, дотащила она тяжелораненого до своей избушки, спрятанной в чаще. Там, ни минуты не мешкая, разрезала на нём окровавленную одежду, оставив лишь нижнюю рубаху, и уложила на постель. Достала ведунья заветные склянки, принялась промывать раны заговорённой водой, заговаривать кровь, прикладывать листья подорожника, смоченные в настоях корня девясила. Она понимала, что раны эти тяжёлые, с занозой, а лихорадка уже начинает сотрясать тело князя. Накрыв его медвежьей шкурой, Алёна села у изголовья. — Долго тебя выхаживать буду, — тихо сказала она, глядя на бледное, но родное лицо. — Но раз матушка мне тебя нарекла, жить тебе, княже. Живи.Алёна не сомкнула глаз той ночью. Сидела у постели, меняла примочки, отпаивала князя отваром из душицы и зверобоя, чтобы жар сбить. К утру лихорадка отступила, но раны всё ещё были алы да опасны. На вторые сутки князь метался в беспамятстве, звал кого-то, рвался в бой. Алёна держала его за руку, говорила тихие слова, какие матушка наговаривать учила, чтобы душу больного успокоить и назад, в тело вернуть. — Тише, княже, тише, — шептала она, вытирая пот с его бледного лба. — Живой ты, живой. Не пущу я тебя, никуда не пущу. На исходе третьего дня жар спал окончательно, и князь открыл глаза. Долго смотрел перед собой мутно, не понимая, где находится. Увидел склонившуюся над ним Алёну, слабо улыбнулся одними губами и вновь забылся сном — но теперь уже спокойным, целительным. Ведунья перевела дух, вышла на крыльцо и долго стояла, глядя на лес. Ворон прокаркал что-то с высокой сосны, и Алёна поняла его речь: «Жить будет». Вернулась в избушку, подбросила дров в печь, принялась новый отвар варить, а сама всё поглядывала на спящего князя. Сердце её давно уж знало — это он, суженый, рекой к ней прибитый. Но говорить ему о том пока рано. Сначала на ноги поставить, силу воротить, а там уж как боги рассудят.