Мёртвая голова

Когда Миранда была ребёнком, мир казался ей простым и понятным, а главное, каким он был — дружелюбным и готовым открыть перед ней те двери, в которых она сама бы нуждалась. Сколько угодно можно рассуждать о детях, рождённых в богатых семьях, об их одиночестве и незавидном положении едва ли не домашних питомцев, безразличных отцам и матерям. Сколько угодно можно романтически представлять их несчастными, ненужными, брошенными. Родители, пропадающие в офисах; дорогие подарки, которыми от ребёнка откупаются, сначала — терзаемые чувством вины, затем — уже небрежно. Будет несправедливым сказать, что это ложь: всё это Миранда проходила, и как всякое уравновешенное дитя, даже будучи с точки зрения остальных всегда одинокой, находила себе самостоятельные занятия. От неё не требовали блестящих оценок, но сказали сразу, чтобы она старалась: тянуть её в колледже за деньги не станут. Родители со слезами провожали её в частный пансион с постоянным проживанием, говорили, что будут тосковать, однако спокойно отнеслись к тому, что она пожелала остаться там на месяц летних каникул, чтобы примкнуть к лагерю сверстников — с ними интереснее, чем дома одной; им же было хорошо вдвоем без дочери, в компании друг друга и самих себя. Смутное детское воспоминание: мама торопливо вошла в её спальню одетой в шёлковый костюм, с причёской, с вечерним макияжем и богатыми украшениями в ушах, на пальцах и на груди. Бриллианты мерцали, в приоткрытых глазах свет их размывался, как луч волшебного света из сказки: она приезжала такой не раз с важных встреч, выставок или церемоний награждения, чтобы обнять дочь перед сном — если получалось, и Миранда была ей благодарна. Какие-то ночи, большинство из них, она засыпала одна, задумчиво глядя в тёмные окна. Ни отца, ни матери дома допоздна не оказывалось, только экономка: ей не было дела до маленькой Миранды, она ей не сострадала. Кто-то, устроенный иначе и обожающий устраивать из всего драму, сказал бы, что Миранда была брошенным ребёнком; возможно, будь она сама человеком истеричного, склонного к негативизму нрава, сказала бы это сама, однако утверждать так несправедливо. В её памяти сохранилось несколько прекрасных поездок всей семьёй: они бывали на Ямайке, на Кубе, в Бостоне и в Нью-Йорке, а также летали за границу, на остров Капри, и в Швейцарию, кататься на лыжах. При всём желании, отдыхая в роскошном номере отеля Шале д’Адриан в швейцарском Вербье, запивая минеральными водами крупную и сладкую французскую клубнику, катаясь на горных лыжах под неусыпным наблюдением профессионального тренера, Миранда не могла почувствовать себя несчастной. Она помнила, как ездила на Рождество к дедушке в Бостон. Они пили горячее вино и какао, а на его открытой террасе в богато устроенном особняке жарили зефир. Дедушка возил её в Чикаго к старым друзьям-итальянцам, там Миранда лакомилась пастой и канцоне, там же ей купили первые серьги от Тиффани — добрая красивая синьора с черными волосами, убранными в косу, повезла Миранду в фирменный магазин, роскошнее которого она до сих пор не знавала, пока дедушка оставался в гостях у её мужа, взрослого, как он сам, но куда более крупного и статного человека с зелеными ясными глазами. Глаза эти были цвета океана. Миранда снова вспомнила домик Маттео, сгоревший в сумерках на берегу… И пусть другие скажут — о, да она была так счастлива потому, что она чёрствый человек, которому важна только материальная сторона, но как же душа? Всё куда проще: Миранда привыкла так жить, была по натуре своей человеком стойким и не намеревалась страдать. Она понимала. Всё, чем она обладает, принадлежит родителям, которые много и усердно трудятся. Более того: Миранда выросла и увидела, что и мать, и отец своей деятельностью буквально одержимы. Тогда она задумалась, чем будет заниматься сама, когда вырастет: такой же силы огонь, который зажигал их изнутри, хотелось бы иметь и ей самой. Родители решили за неё и этот вопрос, но их выбор не был ей противен. Престижный колледж — это так занятно: она погрузится в безбедную студенческую жизнь, войдет в приличное студенческое объединение, станет жить среди дубов и кедров в старом кампусе и ходить на занятия в аудитории с натёртыми воском полами, со стенами, с которых строго глядят портреты учёных мужей. У неё на воротничке жакета поселился маленькая сосна, символ Дартмута, созданный в честь несгибаемости, стойкости, непоколебимого духа. Мир был так велик, так добр к Миранде — у неё не было никогда иных бед, кроме обычных: поссорилась по пустяку с мамой, не сложилось с парнем, в которого влюбилась, преподаватель занизил оценку за сочинение… Миранда росла спокойной и счастливой, всеми обласканной, и трудности её не были трудностями человека, с ранних лет познавшего нужду. Теперь она лежала прикованной к постели в городишке у границы Мексики, не зная впервые в жизни, что будет дальше — в глобальном смысле. Все эти месяцы, что Маттео держал ее в заточении, Миранда чувствовала себя в постоянной борьбе. Бояться она устала; когда испытываешь постоянный страх, он теряет всякий смысл и остроту. Даже насилие, которое Маттео неизменно над ней совершал, перестало её тяготить. Оно вошло в своеобразную повинность, а если Маттео был ласков и расщедривался временем и силами на старания, Миранда могла и почувствовать что-то. Искрой, вспышкой, коротким мигом — но что-то тревожное, темное, неправильное, отчего ему и ей было не так больно совокупляться. Боль была всегда; к боли Миранда тоже привыкла. Даже если он брал её не насухую, каждая клетка тела противилась совершаемому против воли акту. С тем же успехом он мог бы вместо собственной влажной плоти вгонять в неё посторонний предмет. В это время Миранда была далеко отсюда, не с ним мыслями: она научилась отстраняться, задумчиво глядя ему в плечо и содрогаясь от длинных сильных фрикций человека, принудившего её к любви. Зачем ему это нужно, если любить он не умеет? Зачем он так долго возится с ней? Проще убить. Ведь этим же всё и кончится. Он поиграет в живую куклу. Потом она ему надоест… Одурманенная снотворным, которое медленной пеленой сходило с её тела и разума, как накинутая и скользящая от движения ветра вуаль, Миранда лениво думала о безысходности своего положения. В конечном счёте, всю жизнь она следует по пути, указанному другими людьми. Зачем ей сопротивляться теперь? Если нельзя получить свободу, может, хватит и пытаться? Мысли лениво перематывались в голове. Они были похожи на тяжелые бильярдные шары в дедушкином особняке. Вырезанные из кости, они сталкивались друг с другом с характерным гулким стуком и разлетались по углам от удара кия. Если закрыть глаза, они предстанут перед внутренним взором, совсем как настоящие — а потом рассыпятся вспышкой света. Холодно. Как Миранде холодно… Вдруг чужие губы легли поверх её. По ним прокатился гладкий поцелуй. Стало скользко, мокро, снова холодно — Миранда с головой, плывущей от снотворного, не разбирала, сон это или явь, и, интуитивно закинув руки на чужие Плечи, запустила пальцы в волосы. Теперь они были короткими и шелковисто покалывали руку; правую ладонь Миранда уронила с затылка на загривок, потом ниже. Нащупала насечку на плотной коже — след от удара. Это она ударила его ножом. Чужие руки — его руки — потянули её за бёдра к себе, приподняли, подхватили под колени. Она была обнажена: тело покрылось мурашками, в комнате было холодно. Стояло раннее южное утро, чёрное, чернее ночи — со вспышкой рассвета, безмолвного и кровавого, на горизонте. В узкой полосе сдвинутых штор блеснул тонкий бледный луч. Солнце умирало. Миранда приоткрыла глаза и увидела в темноте движущийся плотный силуэт, сотканный из тьмы. Карие глаза блистали багровым бликом, похожим на полулуние. Тревожная красота момента что-то всколыхнула в Миранде; она потерялась в своих чувствах. В отличие от него, она тянулась к теплу и любви. Она хотела ласки хотя бы от кого-то. Она была человеком, нуждающимся в другом человеке. Плохо, что рядом всегда был только этот подонок. Устало скользнув взглядом вбок, Миранда заметила на комоде небольшую стопку. Ей показалось, это похоже на маленькие плотные книжечки, сложенные одна на другую. Документы? Она не успела подумать и гулко выдохнула: как обычно, не заботясь о предохранении, Маттео вошёл в неё, скользко утонул внутри — это было неожиданно, и коротко застонал, когда она коснулась ладонью ноющего, немного выпуклого живота с тёмной дорожкой волос от паха. Миранда ответила горькой полуулыбкой, не понимая до конца, что делает. Тело расслабилось, его отпустило измученное осознание кошмара, которым стала вся её жизнь; сладко прогнувшись навстречу, она потянулась к Маттео и увлекла его ближе к себе. Только сейчас она вдруг почувствовала, какой он был. Гладкий, литой, тяжелый, большой; если забыть если постараться забыть, если обмануть себя и не вспоминать, что он сделал, что он натворил тогда можно обмануть истерзанный разум. Они могли быть любовниками, сбежавшими от целого мира к южной границе. Например, Миранда укатила от родителей с этим странным, тихим, нелюдимым мексиканцем; он вышел из их номера тихой ночью и теперь вернулся к ней в постель. Было бы славно, если бы он был самым обычным мужчиной. Уставшая душа ныла, хотелось плакать. Миранда сдалась. Он лёг на неё всей массой и упёрся локтем в матрас. Миранда обвила рукой его запястье, уронив голову ближе к руке и ластясь к ней. Страшнее, чем теперь, ей никогда не было, даже в той машине, в ночь, в которую её поехали насиловать и убивать те пьяные ублюдки с заправки. Даже в пансионе не было — там она не страшилась себя потерять. Она поняла, что отныне надежд не осталось, и с ней будет только Маттео. Через несколько часов они пересекут границу Мексики. Миранда Палм перестанет существовать. Он дважды дрогнул в ней, склонился ниже. Миранда смогла дотянуться до шеи. Укусить сильно и больно можно было: она это сделала, но всё равно не с целью навредить — это бесполезно, и он бы своротил ей челюсть. Она видела, на что он был способен. Прикусив кожу и пропустив её между зубов, она прикрыла глаза; так было легче представлять себе кого-то другого на его месте — но в голову упрямо лез только он. От этих мыслей бросало в жар. Миранда оставила на его шее след, будто собственную метку. Она выскользнула из-под него. Он не стал сопротивляться: разрешил ей это, и ничего не сказал, когда она попросила: — Развяжи меня. Хорошо. Маттео молча выполнил просьбу; став свободной, Миранда легко толкнула его в грудь, и он покорно лёг на спину. В глазах её что-то блеснуло. Рассвет занялся очень слабо. Уперевшись рукой Маттео в живот, Миранда нависла над ним, поцеловала в губы. Каштановые волосы упали между ними и комнатой. Маттео прикрыл глаза. Миранда знала: он кажется расслабленным, податливым, но на самом деле он готов действовать в любой момент, потому что всё это — только имитация. — Теперь я хочу связать тебя. Он открыл глаза. Возле зрачков не было ни капли света. Взгляд был матовым, словно неживым. Маттео слабо улыбнулся уголками губ. — Я разорву любой ремень или верёвку за пару секунд, милая, — тихо обещал он. — Не делай того, о чем пожалеешь. Она кивнула, склонилась над ним с новым поцелуем. Он был вяжущим, влажным и горьким, и Миранда внезапно им увлеклась. По телу прокатилась истома; сердце гулко забилось в груди, которой она легла на его грудь. А когда привстала, седлая его живот, то взялась рукой за одно запястье, подняла его к спинке кровати — и следом завела второе. — Ремень там, — Маттео не сводил с неё потемневших глаз и кивнул в угол. Вскоре Миранда внахлёст, как могла туго, затянула оба его запястья под кожаной лентой, так, что она впилась в его руки. Маттео чуть нахмурился. По телу прошла короткая судорога, когда Миранда сделала петлю и привязала её неумело, но плотно, к изголовью кровати. О побеге и не думалось. Она верила: он был с ней честен и не угрожал — правда сорвал бы эти хлипкие путы, а потом… Что потом, лучше не знать. Она откинула эти мысли и продолжила ласкать и целовать смуглое тело. Сжав ему рёбра коленями, с удовольствием впилась ногтями в плечи — и терзала, пока не остались следы от ногтей, от зубов. Под ней давно уже затвердел его член; она влажно поёрзала на нём, не впуская в себя. Маттео ничего не говорил. Он молча наблюдал, не издавая ни звука, ни вздоха. Связанный, позволивший себя сковать, пусть даже так ненадёжно, он выжидал, что будет дальше — и когда она сама опустилась на него, наконец издал тихий стон, вырвавшийся глубоко из груди. Он не помнил, как кончил, но сделал это в неё: она не отстранилась, словно безразличная к этому, хотя Маттео и прежде не давал ей так делать. Возможно, она побоялась, что за этим последует наказание, когда они перестанут играть. Миранда встала с него, потянулась к рукам, помогла перевернуть ремень на запястьях и перестегнула его. Маттео теперь было неудобно сидеть. — Повернись спиной… Он знал, что она может сделать всё, что угодно, всё, что взбредёт в голову, и от приятного адреналина вспыхнула сама кровь в венах. Это будоражило, хотя он знал, что до сих пор контролирует ситуацию. Он встал на колени и гибко потянулся, уперевшись ладонями в изголовье кровати. Миранда мягко провела ладонью по его спине. Под её пальцами, под его кожей с каждым вздохом медленно и плавно перекатывались мышцы; едва опавший после долгой паузы, тяжело опустившийся между ног член снова затвердел, когда она коснулась его и ласково провела вверх. Маттео переступил удобнее, налёг предплечьями на изголовье, вздохнул. Тихий вздох сказал Миранде больше, чем Маттео хотел бы. Она хотела забыться; всё вокруг и так было слишком страшным и пугающим — в постели он хотя бы не отталкивал её, был покладист, не стремился нарочно причинить страдания. Причины этому Миранда не знала. Обычно убийцы тяготеют к другому поведению; она забывала, что Маттео — не насильник, и сексуальную разрядку в отношении жертв долгие годы он, не способный получить ничьих прикосновений, получал не через проникновение, а через наблюдение за пытками и болью тех, кому не повезло его повстречать. С ней он так поступить не мог, но получать удовольствие от секса как обычный человек не умел. Всегда на грани между тем, чтобы сделать больно и сдержаться, он только в первую их ночь, самую яркую — ночь в мотеле — отдался Миранде до конца. Ту ванную комнату и мотель девушка вспоминала с содроганием. Затем уже он вёл себя терпимо… Она умела некоторые вещи, которым её научил в прошлом немолодой и опытный любовник. Теперь воспоминания о нескольких ночах, проведённых с ним, холодили кожу: хотелось повернуть время вспять, не допускать такой ошибки, но что уж там — это невозможно. По крайней мере, теперь ее прошлое вычеркнуто; жизнь Миранды Палм оборвалась. Ей придумали новое имя, дадут другую фамилию, а если убьют на жаркой мексиканской земле, никто не прольёт по ней слёз — но и не пустит грязных сплетен. Мысли текли ровно, непрерывно, однако Миранда ни на мгновение не останавливала движение руки. Очень скоро от ласки Маттео опустил голову; спина его стала вздыматься выше, под кожей явно проступили напряженные мускулы. Миранда, прильнув к его бёдрам, придержала туго поджатую мошонку, пенис был уже влажным от выступившего семени; в полутьме комнаты, чем мягче она поглаживала его, тем более рваными были мужские вздохи. Вдруг наступило блаженство. Миранда сообразила, что на некоторое время — короткое, но всё же — просто погрузилась в наблюдение и беспримесную мысль о том, как доставить удовольствие. «Во что я превращаюсь?». С этой новой стороной личности, уставшей и сломленной, она была еще не знакома, но между собственных ног тоже стало жарко, когда она ощутила прокатившуюся по телу Маттео долгую судорогу, и он брызнул на простынь. Брызги эти с каждым жестом тонкой женской руки только повторялись; во втором кулаке припухшие, сведённые яйца только мерно пульсировали, будто в них ритмично билась кровь. Миранда усмехнулась, напоследок крепко сжала кулак и отпустила руки, наблюдая со стороны с почти садистским интересом, как несколько раз член, потяжелевший и глядящий вниз, прямой, как стрела, сам собой содрогался, извергая маленькие порции семени. Вдруг Маттео, опомнившись, понял, что её руки его больше не касаются. Все случилось в мгновение, и Миранда поняла, что он её не обманывал — он никогда не делал этого с ней. Рванув ремень, он сорвал его с кровати, резким жестом освободил руку, выпрямился и вырос над Мирандой, роняя на нее длинную тень — а после повалил её на постель, накрыл собой и вонзился, тут же ощущая горячую тесную влагу. Они не совсем помнили, что было потом в короткую минуту. Кажется, губы впились в губы с поцелуем; Миранда запустила руку ему в волосы, жалея, что он постригся — хотелось намотать их во всю длину на пальцы, потянуть на себя. Двум телам рядом стало жарко. Миранда застонала, ощутив налитую тяжесть между ног. В неё сразу кончили; движения внутри теперь были скользящими, с каждым новым хлопком тела о тело Миранде казалось, из неё вытекала жидкая лава, обжигая внутреннюю сторону бёдер. Маттео до боли стиснул её запястье, вжал руку в постель; девушка лишь застонала и подалась навстречу. То, что она делала, было безумным желанием разрядки и освобождения. Она не могла находиться так долго такой напряжённой. Очень скоро её заколотила дрожь. Слух отключился, живот свело судорогой, всё сконцентрировалось в одной точке, в которой два человека слились воедино, а потом пришли холод, понимание, что это было, и страшные чёрные глаза над ней, в которых не было никакого проблеска нежности. Миранда шарахнулась в сторону так же быстро, как мигом назад льнула к груди Маттео. Морок сошёл. Получив, что ей требовалось, Миранда пришла в себя. Ладони от пролитого на них семени были липкими и шершавыми; вес тела Маттео, прежде неощутимый, чрезмерно давил. Но ей было недолго терпеть. Прошив её собой в несколько сильных движений, он сгрёб девушку в медвежьи объятия, прижал к себе так, словно она была не больше чем куском ткани, которым он себя удовлетворял. В этой овеществлённости и была жуткая странность. Миранда с испуганным трепетом придержала Маттео за лицо, обхватив пальцами скулы, коснувшись щёк и шепча имя, чтобы он пришёл в себя — и она для него снова стала живой… Он медленно очнулся, на смену лихорадочному безумию лицо отразило новые эмоции: непонимание, что произошло, смущение, ярость — и замешательство? Он скользил взглядом по её лицу и телу, и Миранде становилось всё больше не по себе. Видимо, его разозлило, что она заставила его потерять контроль. Не зная, как поступить правильно, Миранда инстинктивно прижалась своей щекой к его, обняла за затылок и шею и, прижав его голову к своей обнажённой груди, а тело — к своему телу, обвила этого страшного человека собой, невинно лаская руками, лаская словами. Это было не жестом любви, а жестом самозащиты. Постепенно он, напряжённый и злой, тихо опадал в её ладонях. Наконец, Маттео дёрнулся прочь и стремительно привалился к спинке кровати; Миранда скользнула ему на колени, спрятала голову на плече, касаясь его губами. Теперь ей снова стало страшно. Спустя некоторое время Маттео всё же обнял её, потом набросил сверху покрывало и погладил женские бёдра поверх него. Миранда в его руках затихала. Маттео, глядя на светлеющее небо, сощурился. Как нарочно, она сотворила с ним это именно сегодня. Сегодня, когда он доведёт дело до конца.

***

Утро — самая тяжёлая часть дня, самая напряжённая; все куда-то вечно спешат, и нужно быть расторопным, чтобы никого не подвести, маму прежде всего, у которой хватало своих забот. Она привычно занималась завтраком и номерами тех, кто выселялся и въезжал; в этом месяце на горничную не хватило средств — мать и сын справлялись сами. Алан принёс на кухню полные молочные бутылки, а пустые оставил на пороге. Отдуваясь, бросил короткий взгляд в окошко: ему показалось, кто-то мелькнул в нём и пропал. Тревоги из-за этого не было. Алан Монтегю даже не помыслил беспокоиться. Это был первый этаж. Мало ли кто мог пройти мимо кухни? Соседи, жильцы, вышедшие прикурить, молочник хотя бы… Выйдя плеснуть грязной воды из-под текущей раковины — ей не мешало бы заменить кожух, но Алан этого пока не умел, поэтому приходилось подставлять ведро — он заметил высокого человека по ту сторону живой изгороди. Он курил у фонарного столба со стороны улицы и, заметив мальчика, неторопливо подошёл ближе. Алан смущённо вылил грязную воду в розмариновый куст, понимая, что с ним хотят заговорить. У мужчины была короткая стрижка, волосы, серебрёные сединой, печальное понурое лицо, широкое и истерзанное морщинами прожитых и пережитых лет; внушительное сложение подсказывало, что он был тем ещё любителем поесть. Наверное, раньше он был спортивным: мощная фигура ещё хранила память об этом в тяжести мышц, скрытых под весом и плотской массой. Но глаза — глаза под широкими кустистыми бровями были быстрыми, взгляд — беглым, цепким, пронзительным, и не соответствовал грузному телу и безразличному усталому лицу. — Ты ведь работаешь здесь, — сказал он негромко, — не так ли, сынок? Алан кивнул, поставил ведро на землю. За кухней мама разбила крошечный садик; он выходил видом на улицу и был огорожен помимо невысокого забора кустами и деревьями. У двери стояла грубо сколоченная самодельная лавка, в углу сада — фонтан для птиц. Мужчина мельком оглядел эти жалкие владения. Алану вдруг стало тревожно и стыдно перед ним; за что? Он не понимал. Ему только не хотелось, чтобы этот чужак так проницательно глядел на него, будто знал наперёд, чем живёт Алан Монтегю. — Уж прости, что обращаюсь к тебе, но я подумал, быть может, ты не против мне подсобить, а взамен получишь десятку. — Чего вам надо? — грубо осадил Алан. Здесь лучше держаться начеку, в этом районе, в этом городе. Мало ли с какими предложениями приходили к нему до этого хмыря? Даже просили сделать втихаря фото отдыхающих в своих номерах женщин, или, быть может, принести их ношеное бельё из прачки: извращенцев много, их потребности неиссякаемы, за каждую они готовы заплатить. Другие предлагали кое-какую работу, за которую копы быстро скрутят в колонию для несовершеннолетних. Просили «передать кое-что для друга», а потом оказывалось, что наивные ребята связывались с запрещёнкой — какой угодно, от веществ до оружия. Мужчина, посмеиваясь, покачал головой. Он не выглядел как дилер, торчок или извращенец, но Алан всё же был начеку. — Ничего особенно ужасного. Видишь ли, в вашу гостиницу пару дней назад заселились двое, мужчина и женщина, он постарше, она… О гостях говорить было нежелательно, чтобы не нажить себе проблем. Алан дёрнул плечом и поднял ведро, собираясь уйти. — Каштановые волосы, невысокая, фигуристая. Взгляни… Он быстро сунул на пазуху твидовой ношеной куртки руку и неуклюже вынул фотокарточку, едва не выронив её. Со снимка смотрела та девушка из номера с мексиканцем; Алан на картинку едва взглянул и покачал головой. Он намерен был уйти, но мужчина тихо сказал: — Постой, постой. Я не буду тебя мурыжить, скажи только — да или нет. Кивни хотя бы. Слушай! Ну не уходи. Парень, пойми пожалуйста, я ничего такого в виду не имею. Это моя племянница. Связалась с нехорошим парнем. Он уломал её сбежать из дома. Бросила колледж, мать вся на нервах… — он печально вздохнул, провёл по волосам большой ладонью. Алану вдруг стало его жаль. — Я же не буду врываться к вам в отель или вроде того. Но если ты бы передал ей записку от меня, буду благодарен. Девушка на фотокарточке стояла в форме, похожей на наряд частной школы или гимназии. По виду она казалась старше Алана Монтегю, и может, форма была уже коллежская… Алан хмуро развернулся и добрёл почти до входа на кухню, когда что-то в нём сказало против воли вслух: — Обождите, как выйдет, и скажите всё сами. Он не видел лица мужчины, но оно изменилось. Каждая черта его напряглась. Он слегка дёрнул головой. — Нельзя. Он человек взрывной. Он её, мы боимся, бьёт. И потом, она за эти дни много из номера выходила? Алан задумался: нет. Но проходя мимо них ночью — он делал это будто не задумываясь, но стремился к той двери, ноги сами несли его — слышал звуки, которые ни один юноша его возраста не спутал бы с другими. То были звуки недоступного для него таинства, будоражащие, но тревожные, и Алан неосознанно оставался там, вслушиваясь в шорохи, хлопки тел, скрипы, стоны. И всё же, хотя он нередко становился молчаливым свидетелем таких сцен, но теперь был удивлён. Хотя бы раз гости покидали номера… здесь же — нет. Было в этом что-то непонятное. — А потом что? — медленно сказал он, и незнакомец напрягся, обратившись в слух. — Если передам? — Там только послание от матери, — пожал он плечами. — Смогу подбодрить её хотя бы. Ну, то есть, ничего такого, из-за чего ты встрял бы в неприятности, понимаешь? Он помолчал. — Хочешь, я за это что-то заплачу. Но Алан Монтегю только покачал головой. Записка была крохотной, не больше жевательной подушечки, и Алан задумался, как её передаст. Мексиканец приносил и уносил еду сам, к своей спутнице никого не подпуская. Она сидела смирно в номере. Если подумать — ни дать ни взять… Кто? Пленница? Алан обещал, что за сегодня всё сделает. Мужчина ответил: я буду здесь, неподалёку. Если передашь записку, махни в кухонное окошко белым платком. — Он у меня откуда? — Салфетка, полотенце подойдут, малыш, — усмехнулся незнакомец и пожал Алану руку. — Ты даже не представляешь, как поможешь мне, честное слово, парень. Да и не мне одному, честно говоря. Сказать «да» легко, но выполнить обещанное… Дверь у этой парочки всегда была заперта, а когда мексиканец сунется наружу, неясно, может, и днём, когда Алан будет в школе. Тем не менее, он понадеялся на свою удачу, сев в прихожей и посматривая на редких гостей, которые спешили по своим делам. Записка, спрятанная в кулаке, жгла руку. Алан собирал обувные щётки, делая вид, что решил перетряхнуть коробку с принадлежностями для чистки обуви, сидя сбоку от лестницы. Прошло не меньше полутора часов, и вот-вот должен был приехать автобус. Алан решил: если так выйдет, он попробует подкинуть записку позже, а не получится вовсе, что ж — он пытался! Внутренний голос отчего-то был беспокоен. Это важно передать, думал Алан. И когда он уже почти отчаялся, на лестнице скрипнули ступеньки. Мальчик перевёл на неё взгляд и вздрогнул. Показались мускулистые ноги в спортивных штанах и кожаных ботинках; из тьмы лестничного поворота выплыл весь мексиканец — крепко сбитый, молчаливый, с большими тёмными глазами навыкате. Он мельком скользнул ими по всей прихожей, безразлично — по Алану, а потом вышел за дверь, на ходу натянув куртку. Если не это шанс, то что может быть шансом вообще?! Алан проследил за ним в два окна, убедившись, что мексиканец, постояв у дороги, ушел направо, в направлении церкви. Может, помолиться решил за свою душу и душу девчонки, доверчиво сбежавшей с ним из дома? Мальчик быстро встал, отложил щётки на низкую скамейку и спокойным шагом поднялся на второй этаж. За дверьми номеров редко, но слышались голоса. Отель только пробуждался. Люди стягивались на завтрак. Под подошвами старых кроссовок поскрипывали пыльные половицы. Рук не хватало промыть их как следует, да это было и невозможно. Алан добрался до номера. Затем, замерев, подумал, а надо ли ему с этим всем связываться — помедлил, но всё же стукнул костяшками в дверь. Почему-то сердце застучало быстрее. Он ждал, когда ему откроют, но девушка не показывалась. Тогда постучал ещё… Никто даже не шелохнулся там, в комнате. Может, она спит? Как тогда быть? Если он подкинуть записку под дверь, тот мексиканец вполне сможет найти её. Но если найти запасной ключ и оставить послание где-то возле спящей гостьи… Человек не может заглянуть в будущее; он не способен разгадать всех последствий своих поступков, на которые он порой спонтанно решается. Поступи Алан иначе, что-то изменилось бы? Он сбежал по лестнице вниз, и пока мать была занята с гостями за завтраком — он видел её улыбчивый профиль за матовым стеклом двойных дверей, ведущих в столовую — поискал в специальном шкафчике за стойкой ключ от номера. Деревянный брелок вдруг показался ледяным. Он холодил пальцы. Ещё раз взглянув на улицу в окно, Алан подорвал обратно. Он понимал: если попадётся сейчас, может получить за это очень крепко. Ключ не вставлялся поначалу в скважину, как нужно: руки подрагивали, не могли попасть. Алан облизнул пересохшие губы. Возиться нельзя. Раз уж взялся за дело, одна нога здесь, другая там. А может, бросить всё это? Зачем ему проблемы? Проблемы, после которых он не получит никакой награды? «От нее ты отказался сам». Что-то побудило его помочь, он не знал, что именно — и когда услышал щелчок замка, только выдохнул. Алан приотворил дверь. Он сделал это аккуратно. Вдруг гостья уже проснулась или просто принимала душ и не слышала его… но, когда он бросил в затенённую утренним сумраком комнату с плотно зашторенными окнами, всё стало ясно само собой. В ней пахло пылью, телом, тонким женском потом. Окон, наверное, ни разу не открывали, спальню не проветривали. На полу у кресла, в самом темном углу, была брошена сумка. В самом кресле лежало женское платье, судя по всему, новое: Алан пригляделся и понял, что прав. На нем белела бирка. Он не сразу понял, где же девушка, но среди двух одеял — ночи здесь холодные — вдруг увидел её. Она была совершенно обнажена и лежала полубоком, так, что едва заметно среди светлой постели виднелась светлая грань бедра, а всмотреться — вся права половина тела, от ноги, спрятанной до колена в складках наброшенного одеяла, до руки, закинутой себе на талию. Алан вздрогнул, побелел. Где оставить записку? — с трудом напомнил он себе, зачем пришёл, и вдруг как ошпаренный начал искать, испугавшись, что мексиканец нагрянет прямо сейчас. Почём знать, долго ли он будет бродить по улице? Оставить записку на столе? Но что, если она проснётся позже, чем вернётся любовник. Положить на подушку рядом? Встанет, сметёт бумажку спросонья на пол и не заметит… Алан не знал, что Миранда крепко спит под действием снотворного. Если бы он был внимательнее, понял бы, что она привязана: пока это скрывало одеяло, брошенное на ноги. Алана коснулась дерзкая мысль. Не давая себе опомниться, он подошёл к девушке и коснулся её руки. Он удивился, какой эта рука была: восковой, холодной, неживой будто, и на миг его коснулся ужас — она что же, мертвая? Но бока вздымались, и вздымалась едва прикрытая грудь. Девушка выглядела так, словно сон свалил её из-за страшной усталости. Алан разомкнул её пальцы. Он не понял, как провернул всё, но вложил записку в сердцевину ладони, в небольшой кулак, и снова уложил руку на талию, стараясь не касаться девушки никак больше, а после бросился назад. В это время он явно услышал шаги. Кто-то поднимался по лестнице; в ней всего два пролёта. Скоро этот человек будет здесь и увидит, как мальчишка возится с ключами. Алан мигом вспотел. Он провернул ключ на один оборот. Дальше замок не поддался. Паниковать нельзя! Алан взглянул влево и похолодел. На стены упала длинная густая тень, и это мог быть кто угодно. Алан с усилием повернул ключ ещё раз. Попытался вынуть. Никак! Его охватил страх такой силы, что задрожали руки, а воздух из лёгких словно вытравили. Не помня себя, Алан рванул ключ на себя и едва успел опустить руку с брелоком вдоль бедра, тут же направившись прямо к лестнице. Он смотрел в пол. Футболка была мокрой от пота. Он сделал два или три шага, и всё равно ему казалось слишком очевидным, что он идёт от этой самой двери… Навстречу ему неторопливо шёл мексиканец. Алан ощутил его взгляд на себе: тяжёлый, холодный, не просто неприятный — недобрый… Юноша подвинулся к стене и теперь стлался по ней, чтобы уступить дорогу гостю, и почувствовал, как его проводили глазами. «Он видел ключ или нет?» — подумалось Алану, и волосы на загривке встали дыбом. Если да? Он не обернулся до самой лестницы, и по ней бросился бежать вниз. Подхватив рюкзак с пола в прихожей, он вылетел из отеля и, дрожа, добрался до автобусной остановки, а там насилу дождался школьного автобуса. Он, конечно, не знал, что Маттео Кастос пристально и задумчиво смотрел ему вслед, и только потом открыл номер своим ключом.

***

— Я больше не стану… Его слова звучали, как эхо, и Миранда, оглушённая им, почувствовала, что её тело плывёт само собой по воздуху, словно во сне. Она улыбнулась. Эхо откликнулось тише, потом дальше. Мягче, затем злее. Оно отдавалось от множащихся стен, и в голове Миранды возник образ кристалла, в котором она по чьей-то злой воле была заточена, как Джек из Тени в амулете Повелителя Нетопырей. Вот только там был ещё чудовищный нечеловек, злая Джекова копия, уродливо искажённый тьмой и чёрной магией убийца Боршин… — … нись… очнись… Этот голос, может, Боршину и принадлежал, хотя Миранда по книге помнила — тварь, имитирующая Джека может, Джек это и был, в своём только роде, точнее, его подобранный в Гливе труп, где он возрождался каждый раз, как был убит? Труп в который Повелитель Нетопырей искусственно вдохнул жизнь не умела говорить. Зато Боршин обладал диким желанием убить Джека… Неизбежно один из них должен был погибнуть. Она поёжилась. А раз это Джек, а это Боршин, стало быть, сама она кто, Айвен, дочь Бессмертного Полководца? Да нет же, она ведь не в книжке. Но если не в ней, где тогда? Сон не сходил, Миранда глупо улыбнулась. Ну конечно, она дома. Конечно, дома. — Очнись же! Она ощутила руку на своём лице, сжавшую щёки до боли жёстко, и вдруг, лавиной, пришло осознание, где она и что она. Хрипло вдохнув в грудь воздуха, разрезавшего лёгкие, как нож режет бумажный лист, Миранда вцепилась пальцами в запястье Маттео и ощутила под прикосновениями его вздувшиеся вены. Он был ужасно зол, и его потемневшее лицо до смерти перепугало Миранду. Хватку он разжал, сузил глаза, процедил: — Больше никаких уколов. Или поменять лекарство? Может быть… Он, видно, думал, что она ещё не в себе, но она резко пришла в сознание и всё понимала. Должно быть, вид у неё дурацкий, бессознательный, раз он говорил всё вслух. Маттео покачал головой и привлёк девушку себе на плечо, подняв её, обнажённую, с кровати. Она разлепила прилипшие друг к другу, припухшие, зацелованные губы, и едва промычала: -… куда мы… — В ванну, — невозмутимо ответил он. — Чтобы хоть немного очнулась. Нет, хватит, хватит. Когда мы уедем, я справлюсь с тобой по-другому. И нет нужно будет никуда убегать. Тебе это на пользу точно не идёт. Да и кому бы шло? Сядь сюда, детка. Он опустил её в кресло в углу и легко, прямо с ней, подвинул его спинкой к входу в комнату, закрывая проход в уборную. Миранда устало обмякла, чувствуя себя безвольной, неподвижной куклой. Оцепеневшие члены ей пока мало принадлежали. Движения были вялыми, заторможенными. Каждое прикосновение было словно не к ней, а сознание казалось заточенным в чужом теле. Миранда одурело повела головой из стороны в сторону, и воздух показался ей текучим и густым, как патока. Он потоками цвета и света следовал за поворотом головы. Маттео тем временем включил воду и взялся набирать ванну. Он стоял к пленнице спиной. В этот момент Миранда почувствовала: в её руке что-то есть. Затёкший кулак пришлось разомкнуть с усилием. В глазах ещё плыло, когда она тупо уставилась на ладонь. На ней лежало что-то крошечное. Сначала почудилось — конфета? Жвачка? Таблетная пастилка? Миранда ковырнула это пальцем. Бумага. Это была записка? Это была записка. Быстрее, чем она могла бы пожелать — до тошноты стремительно — Миранда сообразила, что это такое. Замутило. Её едва не вырвало, но она прислонила к губам запястье и вдохнула с него мускатный запах кожи. Так пах Маттео. Он набирал ей ванну и был уверен, что она никуда не денется. А она, сидя за его спиной, медленно развернула записку. Быстрее просто не смогла бы: тело не слушалось. Шум воды показался далёким, ненастоящим. Что вообще было настоящим, Миранда затруднялась ответить. Она притянула колени к груди, спрятала записку за ними, едва сумела прочесть написанное чёрным маркером. «Жду внизу. Беги от него, но будь осторожна.

Я от Брук»

От… Мама! Миранда вздрогнула, разом стряхнув с себя сон и дурман; в мир вернулись звуки и краски. Сердце застучало, и стук этот отдавался по всему телу. В глазах заблестели слёзы. Мама. Мама… Кто-то, кто был здесь, оставил ей записку — иначе как это объяснить? Почему же не забрал с собой? Значит, было нельзя. Миранда не задавалась вопросами, которые не могли помочь ей. Она отринула все сомнения. Если это и был шанс спастись, один на миллион, так вот он. А если это Маттео так искусно играет с ней, проверяет на лояльность? Не всё ли равно. Если это он, значит, она не пройдет проверку. Так рисковать нельзя. Она должна попробовать. Я от Брук. Мама. Миранда вдруг ощутила себя ребёнком, потерявшимся в магазине на Рождество. Она пугливо звала мать. Во рту пересохло тогда: пересохло и сейчас. Может, её снова найдут, как и тогда? Её осенило. Нужно куда-то деть это послание. Выкинуть в воду? Но там заткнут слив. Что, если Маттео найдет записку? Он дотошный, внимательный. Так рисковать нельзя. Нельзя и бросить её в комнате. Недолго думая, Миранда сунула бумажку в рот и в два счёта проглотила. Глаза наполнились слезами. Захотелось прорыдаться. — Пойдём-ка… Маттео развернулся к ней и поднял на руки. Обнажённую и холодную, он усадил девушку в ванну и присоединился к ней сам, по привычке уместив между ног. С облегчением, Миранда сама откинулась ему на грудь и прикрыла глаза. Беги от него. Жду внизу. Беги от него. Будь осторожна. — Хорошо, — прошептала она, и Маттео улыбнулся. Он мягко окатил водой её плечи, чтобы не было холодно. — Хорошо. Она потянулась к нему, но он остановил: — Позже, крошка. Сегодня большой день. Вечером у нас много забот. Не забывай, мы переезжаем. Сердце заполошно забилось. Миранда удобнее прильнула виском к груди. Нельзя показывать, что она испугалась этого, иначе он может что-то заподозрить. — Почему я не сделал этого раньше, — пробормотал он, подняв руку Миранды в своей и задумчиво сравнив ладони в размерах. — Зачем так долго тянул. Надо было сразу… концы в воду… а тебя — с собой, пока ещё не поздно. Поздно для чего? Она не стала спрашивать этого: спросила другое. — А дом в Тихоокеанской Роще? Как бы без него… Неким чутьем она поняла, насколько то место было важно для Маттео. Странно, но в воспоминаниях её оно не останется логовом убийцы: только домом на берегу океана, среди скал и песчаных дюн. Как избирательна память покалеченного человека. Как не желает он вредить себе ещё больше. Зачем срывать покровы с вещей и без того ужасающих? — Тяжело было бы, — сознался Маттео. — Но без тебя тяжелее. Когда вода остыла, он помог встать, вытереться — всё как обычно, и Миранда по обыкновению покорно давалась. Приём снотворного сказался на ней неважно. Маттео предупредил: если качает из стороны в сторону, если кружится голова, если тошнит, всё в порядке, всё пройдёт. Он вывел пленницу в комнату и, сорвав бирку с какого-то платья — тонкого, шелковистого, длинного, светло-голубого в серебристый отлив — сказал примерить. Дни сейчас жаркие, пояснил он, а у тебя из одежды только тёплая… Миранда поискала бельё. — Оно тебе пока не нужно, — спокойно бросил Маттео через плечо. Она скользнула в платье, и то обхватило ноги до лодыжек. Тугие бретельки впились в плечи, ничем не сдерживаемая грудь напряглась, коснувшись ткани. Миранда перекинула волосы за спину. Маттео убирал паспорта в сумку, присев на одно колено, и мельком, из-за плеча, на неё взглянул. По лицу его пробежала тень жестокой улыбки. Он знал: всё это — эта девушка, её тело, её ласка, её голос, её душа даже — принадлежит ему, и продолжил собираться. Тогда Миранда поняла, сейчас или никогда. Всё складывалось удивительно гладко. Ум вдруг стал ясным, тело стряхнуло остатки лекарственного морока. Она увидела стоявшую с его стороны постели стеклянную бутылку с водой. Маттео поил её только так: в стекле продавали дорогую воду, он боялся, что из-за дешёвой у неё случится пищевое отравление — а этого только не хватало в дороге двум беглецам. Обычно он прятал всё, что могло бы сработать против него, но теперь — что изменилось? Он расслабился? Доверился ей? Ошибся? Все допускают ошибки, даже самые внимательные тюремщики и палачи. Босая Миранда ступала бесшумно. Она скользящим движением взяла бутылку и подошла к Маттео со спины. Он собирал их вещи и долго возился с сумкой: отчего же? Сложить не мог? Миранда мягко коснулась его шеи и потрепала загривок. Тогда он, удобнее встав на колени, вдруг доверчиво лёг ей в ладонь затылком сам и прикрыл глаза. Она ощутила тяжесть его головы в своей руке. Время шло на секунды. Круг замкнулся. Они пришли к точке невозврата. Это был один шанс. Либо он — либо никакого больше. И Миранда, замахнувшись изо всех сил, обрушила бутылку на его голову. Она осыпалась стеклянным крошевом и неизменно попала бы в глаза, если бы он по случайности не закрыл их. Маттео враз обмяк, рухнув на пол, Миранде в ноги, и из рассечённой осколками головы на лоб и лицо потекла кровь. Миранда задохнулась, отступила назад, потрясённо отбросила горлышко бутылки. Она его убила? Она… нет, он дышал. Свалившись ничком от удара, лежал на ковре, беззащитный и какой-то уже не настолько страшный — обычный с виду человек — и Миранда вдруг ощутила безумную двойственную потребность опуститься возле него либо сбежать. Что за мысли? Она попятилась, вцепившись пальцами себе в горло. Бежать, конечно! Бежать со всех ног, пока он не встал! Он здоровяк, его этот удар надолго не свалит. Миранда стремглав кинулась к двери. Хотела обуться… но вспомнила, как мешкала в тот раз, и он её поймал. Тогда она провернула замок, дрожащими пальцами открыла дверь и босой побежала по тёмному коридору. — Помогите! — она стукнула по пути в одну из дверей наугад. Никто не ответил. Нет, на это не стоит тратить время. Миранда едва не споткнулась на первой же ступеньке, вылетев на лестницу. В голове была одна мысль. Мама. Кто-то, кого она наняла, возможно, нашёл её здесь. Она спасена. Только бы убраться отсюда… Только бы успеть! Миранда скатилась по лестнице, не видя перед собой ничего. Оказавшись внизу, она увидела женский силуэт сбоку, за стойкой. Кто-то сидел, склонившись над бумагами, кажется. Миранда бросилась туда. — По… Она отшатнулась. То был труп. Женщина, которая выдала им ключ, была мертва. Она лежала лицом на столе, и кровь вытекала на гроссбух, открытый прямо перед ней. Глаза были открыты точно так же. Горло было перерезано. — Боже мой. Боже. Маттео убил её! Он убил всех здесь? Миранда не знала, но чувствовала себя в ловушке. Надо уходить, это настоящая западня! Что, если он уже очнулся и идет за ней? Она побежала к входной двери и не веря, что делает, распахнула её. Руки дрожали, взгляд стремительно скользил по пустой в это время, жаркой улице, открывшейся перед Мирандой так, словно то была пустыня на другой планете, чуждая и опасная. Она не могла уцепиться глазами ни за одну деталь. Всё плыло, как в тумане, успокоиться не получалось. Миранда наугад бросилась вправо, помчалась через дорогу, в тень высокого дерева… вдруг кто-то побежал за ней, и она издала лишь тихий вскрик. — Эй, эй, Миранда! Голос был мужским. Принадлежал ли он Маттео, она не знала, кровь стучала в голове, не давала мыслить ясно. — Миранда, стой! Стой! Полиция! Это полиция… стой! Она и не думала останавливаться, но человек наконец нагнал её и крепко перехватил, обняв поперек талии. Он поднял девушку, взбрыкнувшую ногами в воздухе. Будь у неё в глотке хоть немного влаги, а в легких — воздуха, и она истошно закричала бы, однако этого не случилось, и она услышала уже над ухом ворчливый низкий голос. Чужой, незнакомый. — Миранда, хватит! Я от твоей матери. Я от Брук… Господь всемогущий, перестань лягаться, я уже не в том возрасте, чтобы бегать за тобой! Её развернули к себе, тряхнули, и она, поглядев наверх, в лицо высокого, крупного мужчины, немолодого уже, с мышастыми седеющими волосами, выдохнула. Он ей был не знаком, но он произнёс имя матери. — Записка… ты получила мою записку, — понимающе сказал он. — Мы договорились с тем мальчиком, что здесь работал. Если сумеет тебе передать её, махнет салфеткой в окно — но он пулей вылетел из дома, я ничего не успел сделать. Слушай… ты теперь в безопасности. — Нет! — выпалила она наконец и, извернувшись, вцепилась ему в предплечья. Мужчина такой силы от этой бледной моли, в которую превратилась девушка с фотокарточек Брук, не ожидал, а потому остолбенел. — Я только ударила его по голове… бутылка… бутылка с водой. Он упал. Кровь… я порезала его и… нам нужно уходить. Если он очнётся, нам конец, Боже мой! — Я тебя защищу, все нормально… — Никто меня не защитит! — едва не закричала она, отчаянно глядя человеку в лицо. Как он не понимает? Маттео смертельно опасен. — Хорошо. Хорошо, тогда пойдем скорее, у меня за углом машина. О’кей? Она побежала, он потрусил следом, отдуваясь. Миранда притормозила у тёмно-коричневого Шевроле. Сердце билось где-то в горле. Даже если они уедут на этой тачке по дороге в рай, она будет бояться, что Маттео отправится за ними. — Садись скорее. Он открыл ей дверь, она упала на сиденье, сползла вниз, чтобы её было не так видно с улицы. Глаза бегали туда-сюда. Она не верила, что всё так просто кончилось. Она ударила Маттео ножом, он помчался за ней, а тут… бутылка? Серьезно? Мужчина, запыхавшись, сел за руль и вытер со лба пот. — Я… — Поехали, поехали! — прошелестела она. — Молю всем чем можно, ну же! Он вставил ключ в зажигание. Миранде показалось — слишком медленно, Она ждала, когда Маттео вылетит из-за угла и бросится к машине. Она почти видела его залитое кровью взбешённое лицо. Она знала, на что он способен. Машина дрогнула и завелась, зашумел мотор, коп покатил по дороге мимо отеля, и тот остался позади. Маттео из него так и не выбежал, и Миранда, не веря своим глазам, обернулась и долго смотрела на дом, пока тот не исчез за поворотом. Воцарилась тишина. Только тогда Миранда вдруг поняла, каким тихим и пустым был мир вокруг. Полдень, пекло. Вымерший Аламогордо. Она дрожащей рукой убрала с потного лба налипшие волосы. — Ты в порядке? — с беспокойством спросил мужчина. — Он тебя не ранил? Миранда покачала головой. Её подташнивало, но это было можно перетерпеть. Она не могла поверить, что всё получилось. Осознание ещё не пришло. Она нервно мяла пальцы. — Меня зовут Кори Спрингер, — сказал незнакомец. — Я детектив… Он запнулся, понял, что Миранда просто не воспримет столько информации, и ограничился кратким: — Я детектив, работавший по делу Палача много лет. Калифорнийский Палач… — Это Маттео, — сухо ответила Миранда. Из нее словно выкачали все эмоции. Она безразлично, устало смотрела на дорогу. — Да. Я знаю, кто он. — Мы его ловим много лет. Я должен, по правде, уже выйти на пенсию, — почему-то извиняющимся тоном сказал он. — Но твоя мать не верила полиции, что ты мертва. Она собрала кое-какую информацию… Миранда улыбнулась. Она это умеет лучше всех. — … она приезжала ко мне. Я сначала отмахнулся, думал, бредни свихнувшейся от горя женщины — прости, такое случается чаще, чем реальная помощь в расследованиях. Однако позавчера она прислала мне доказательства. Номер машины, через который мы вышли на личность Кастоса, а потом отследили, куда он двинулся. И… — Мама не поверила, что я умерла? — прошептала Миранда, взглянув в лицо Кори. Тот весело покачал головой, ухмыльнулся. — Запустила в меня гуляшом, когда сказал, что она не в себе. Еле увернулся. — Это точно моя мама, — рассмеялась Миранда, и по щекам её прокатились слёзы. — А что отец? Спрингер пожал плечами. Солнечный свет падал сбоку на его профиль. В машине детектив ехал согнувшись: она была ему явно тесна. Не по нему тачка. — Не знаю, не разбирался в этом. Я торопился, поняв, что он хочет убить тебя и податься в Мексику. — Не убить, — возразила Миранда, и Кори поднял брови. — А увезти с собой. Он меня похитил, и я вроде как нужна ему. — Зачем это? Миранда промолчала, не зная, как ответить. Кори завернул на соседнюю улицу. Они поехали под крышей из густых древесных крон. — Я не понимаю до конца, но… он не в порядке, — тихо сказала она. Кори вдруг рассмеялся: — Я был бы удивлен, скажи ты иначе! Он же психопат. Он убийца. Ты знаешь, сколько человек он прикончил? И не нужно пока знать. Мы его упечём за решётку и будем судить. Всё уже позади. Улица снова сменилась другой. Вдоль дороги поплыли строения, похожие на рабочие ангары и склады. Дома пропали за следующим поворотом. Миранда медленно проследила за ним, и за тем, как дома эти скрылись за рядом густых деревьев. — А куда теперь мы едем? — спросила она. Спрингер ответил, но не сразу. — В полицейский участок. Что-то мне подсказывает, туда нам нужно побыстрее, верно? Миранда кивнула и устало прислонила висок к холодному стеклу. Пустошь и нестройная поросль обожжённых солнцем, тощих деревец сменялась мелькавшими щитовыми постройками. Возле некоторых стояли погрузочные машины и техника. Миранда ощутила, как закололо кончики пальцев. — А это, — вдруг сказал Спрингер и указал на неё, — он тебя истязал так? Миранда непонимающе отникла от окна и нахмурилась. Кори постучал пальцем по козырьку от солнца перед ней. — Тут зеркальце есть. Она послушно опустила козырёк: там и впрямь было зеркальце. Вытянув шею, Миранда сразу увидела тёмный кровоподтёк от поцелуя. Почему-то вспыхнули щёки и уши: она быстро убрала зеркальце. — Засосами нынче маньяки особо не балуют, — усмехнулся Кори. — Кастос так не балует совсем. Он, знаешь, со своими жертвами не целовался. Он их разделывал, как мясник тушу. Миранде сделалось не по себе. По рукам пробежала дрожь. Она попыталась совладать с голосом и сказала: — Он меня насиловал. — Он? — Спрингер дёрнул головой, нервно и судорожно, словно то был тик. Миранда неуютно отодвинулась к окну и незаметно положила ладонь на ручку двери, будто придерживаясь. — Он столько лет пальцем жертв не трогал. Нет, хотя что это я, — он вдруг ухмыльнулся. — Скорее, не трогал другим местом, если понимаешь, о чем я. Он рассмеялся. Миранда медленно сглотнула. Что происходит? — И вдруг спустя чёрт знает сколько лет этот подонок, который не то что изнасиловать — вздрочнуть на жертв не мог, и убивал явно не по этим причинам, похищает тебя и трахает. При этом синяков на тебе нет, и ран тоже. Ты цела. Ты в порядке. На тебе и одежда чистая. И личико не подпорчено. Миранда не колеблясь дёрнула дверную ручку. Спрингер хмыкнул, потёр щёку. — Да запер я тебя. Обожди немного здесь, хватит уже, Миранда. Набегалась. Она враждебно взглянула в его лицо. Спрингер ехал, как ни в чем не бывало. Даже выражение его не изменилось. Миранда спросила: — Что вам нужно? Куда вы меня везёте? Машина не сбавляла хода. Ангары и склады, и ничего больше — все, что было вокруг. Миранда напряглась, готовая в любой миг из последних сил броситься на Спрингера. А там будь что будет. Он всё молчал. — Кто вы такой? — Нет, вопрос задан неверно. Возможно, ты хотела сказать, кто мы такие? До неё дошло не сразу. Сзади кто-то есть?! Кори с ухмылкой стрельнул глазами вбок. Миранда инстинктивно развернулась. Если там и была опасность, она встретит её лицом к лицу. В тот миг Кори схватил её пятерней за макушку и с силой опустил лоб на приборную панель, не слушая, как хрипло закричала Миранда Палм. Он отбросил её, с разбитой головой, на спинку сиденья, молниеносно перехватил что-то из пластикового кармашка сбоку на водительской двери и быстрым броском переместил в другую руку. В шею Миранде он вонзил иглу, нажал на поршень и улыбнулся, наблюдая за тем, как неспособная сопротивляться девушка стонет. Пока она не пришла в себя, он отбросил пустой шприц назад и дважды приложил Миранду виском о боковое окно. На стекле остался розовый кровавый след. Миранда провалилась во тьму, затем снова очнулась. Что было в шприце? Миранда ощутила тяжесть, разлитую по всему телу. Она обмякла в кресле, с ужасом думая, что не может пошевелиться, и так оно и было. Тем временем, Шевроле свернул на пыльную обочину и покатил к одному из складов. На ухабах и кочках здорово трясло. Бретелька упала с плеча Миранды, ткань соскользнула, вот-вот норовя обнажить грудь. Поправить платье было невозможно. Руки не двигались. Во рту пересохло, каждый член онемел, тело перестало подчиняться. Кори Спрингер с усмешкой покосился на неё. Ему понравилось то, что он увидел, и он не стал помогать. — Не в наших привычках трогать женщин, но ты и не женщина вовсе, — сказал он. Голос стал мягче. Он протянул руку. — Ты шлюха этого ублюдка. Ты заслужила столько плохого… — Убери, — вдруг резко произнес он же и взглянул на себя в зеркало заднего вида. Миранда ошарашено слушала этот жуткий диалог. Сам голос Спрингера переменился. — И не лапай ее. — У меня тоже есть потребности, — возразил он себе же. — Сначала дело. Потом наказание. — А я было её пожалел… Он хлопнул Миранду по щеке. Посмеиваясь, всадил ладонью по груди. Миранда издала стон боли. — Сука похотливая. Следующий удар пришелся в живот, но она не могла согнуться, чтобы компенсировать его, и застонала громче. В глазах потемнело. Ей хотелось бы потерять сознание, как в книгах, которые она читала — в подобных случаях героини теряли сознание, чтобы не было так мучиться, чтобы их поскорее спасли в этот спасительный момент провала в памяти. Миранда всё видела, слышала и ощущала. Ей было страшно как никогда. — Я надеялся, ты сдохнешь в Роще, но нет же, он тебя оттуда вытащил, — сказал грубо Спрингер. — Я тоже, — сознался он же, но мягче. — И это хорошо. Как бы мы его ловили на живца? Ещё удар, теперь в нос. Миранда захлебнулась кровью, хлынувшей на платье. Голова дёрнулась, шею заломило. Она продолжала наблюдать, как они подъехали к складу. Спрингер остановил машину, вышел из неё, издевательски оставив водительскую дверь нараспашку. Миранда замычала. Она и пальцем шевельнуть не могла. Спрингер же оттащил в сторону створу сетчатых ворот. Затем сел обратно в Шевроле. Потрепал Миранду по подбородку, отбросил в сторону. Она, истекая кровью, ударилась о стекло виском и издала новый стон. А затем машина тронулась с места и медленно покатила к складу.