Мёртвая голова

— Подай воды, Маттео. Она протянула тонкую руку, покрытую ровным, густым загаром, какой бывает только у людей, которые слишком долго живут обласканными океанским солнцем и здешними ветрами. Чёрные, как у него, волосы, когда-то шелковистые и красивые, свалялись, поредели; они обрамляли измученное, исхудавшее теперь лицо. Одежда неловко сидела на слабом, выпитом болезнью теле. Маттео вышел на террасу и присел рядом на ступеньку. Он мягко положил ладонь на мамину руку и опустил её. Ему едва исполнилось четырнадцать, а он уже был ростом выше матери. Он знал, что в такие дни, когда у неё нет сил, она может выронить стакан: всё кажется ей тяжёлым, поэтому подставил ладонь лодочкой у её подбородка и напоил сам. Мама сделала несколько мучительных глотков, мелких и быстрых, чтобы её не вырвало, при этом зажмурилась. Выражение её лица стало детским и молящим. Она не хотела ни боли, ни страданий, но чувствовала и то, и другое. Болезнь теперь нельзя было скрыть. Если раньше ей это удавалось, сейчас всё стало слишком очевидным. Прежде она работала архивариусом в местной администрации, но, когда всё вскрылось, её не пустили даже на порог здания. Бывший начальник слишком уважал её и боялся гнева окружающих, чтобы выдать маленький, но неприятный секрет за пределы рабочих стен. Она сменила ещё много мест работы прежде, чем не смогла работать вовсе. Последние два месяца — да, два последних месяца ее жизни — она убирала на автозаправке, когда поняла, что пришло время. Пока ещё можно было скрыть свою болезнь от окружающих, не ради себя, но ради него. Ее состояние значительно ухудшилось; она страдала мучительными головными и мышечными болями, лихорадкой и одышкой. Обливаясь потом и мучаясь жаром, изнемогая от каждого проявления смертельной болезни, всё, чего она хотела — уйти из этой жизни так, чтобы на Маттео это не оставило ни отпечатка, ни клейма. Вместе, сын и мать, они долго смотрели на пасмурное небо и белый прибой, и чаек, кружащих вдали над рыбным местом. Солнце не показывалось из-за тяжелых туч, но Кэтлин было всё равно — весь мир вокруг неё горел кровавой раной. — А я сегодня сделал вафли, — тихо сказал Маттео, и берег вновь потонул в молчании. — И они даже не сгорели, — не отрывая взгляда от горизонта, проронила Кэтлин. — Мам… Она рассмеялась. Она старалась изо всех сил, чтобы сын не чувствовал на себе последствий ГЭП, который разрастался в ее теле, словно моровая язва. Проявляясь уже у взрослых, болезнь захватывала тела гораздо быстрее, чем если возникала у детей. Каким образом можно было заболеть ГЭП? Заразиться через кровь? Через слюну, как бешенством? Это передавалось генетически? Точных ответов не было, а последствия — последствия были, всегда смертоносные не только для носителя заболевания, но и для совершенно здоровых людей, которые его окружали. В последние годы ГЭП обрёл масштабы ужасающие. Особенно пугающим было, что в некоторых случаях поочередно болели, как при заражении, все члены семьи. Очень быстро общество научилось сторониться тех, кто носит в себе зачатки этой неясной болезни, появившейся впервые в семьдесят третьем, после вывода войск Штатов с территории Вьетнама. Это окутало ГЭП ещё большей завесой тайн; власти проводили исследования, результаты которых не разглашали. Среди добровольцев выживших не было. Остановить болезнь было невозможно, только отсрочить, в редчайших случаях — при наличии возле носителя человека с подходящим гормональным фоном, по неясной никому причине, но разве пристегнёшь одного живого человека к другому насильно? Ведь таким человеком мог быть решительно кто угодно: кто-то со своим образом жизни, семьей, друзьями, бытом, любимыми… К тому же, власти молчали, установив только вето на любое социальное взаимодействие с теми, кто болен ГЭП. Каждого такого человека требовалось передать в руки полиции, а те уже поймут, как поступить дальше. Маттео был юн, но знал: те, кто передают копам информацию о своих близких, домой больше не возвращаются. Ветер тронул его черные волосы, раздул чёлку со лба. Сгорбившись в вязаном свитере, из которого уже начал вырастать, Маттео тихо бросил: — А какая тебе разница, подгорели они или нет. Ты же к ним так и не притронулась. Мама обратила на него взор. Он был скорбящим и…

***

— Маттео! Маттео… ты слышишь?! Мат-те-о!

***

… полным жалостливой, болезненной любви. В уголках глаз полопались сосуды, оттого взгляд заволокло розовой дымкой.

***

Он встал, пока Миранда кричала. Пошатываясь, обернулся, а левую ладонь прислонил ниже груди, к пульсирующей дыре, в которую с каждым вздохом выходила его кровь. Он зажал рану так крепко, как мог, но его качало, будто пьяного, и казалось, выстрели он чуть ниже, и точно колбаски из упаковки, из тела вылезли бы кишки. Они и сейчас раздувались в израненном животе. Выкатив глаза от боли, Маттео дрожащей рукой — другой рукой, в которой крепко сжимал воронёную сталь — поднял глок. Перед ним на полу распластался раненый, но пока не убитый Спрингер. Он отвалился на бок, а потом с хрипом пополз прочь, оставляя за собой кровавый след. Маттео знал, куда он ползёт. Пистолет валялся на полу локтях в двух от него. Протянуть только руку, и неясно, кто из них победит. Ни один из них больше не проронил ни слова. Что тот, что другой в безраздельной слепой ярости готовы были покончить с этим раз и навсегда. Маттео понимал мотивы Спрингера, но не собирался в них вникать. Он был далёк от мысли о возмездии, о воздаянии за свою кровавую жизнь; ничто не имело для него значения, кроме двух вещей. Спрингер жив и может убить Миранду. Он может умереть сам и не успеет развязать Миранду, и тогда — кто найдет ее здесь, на этом давно заброшенном складе? — Нет, — вдруг выплюнул Спрингер, подтянувшись на локте. — Всё так не кончится, не… Он вытянул руку, точно защищаясь ею от Маттео, но тот безжалостно спустил курок. От отдачи из собственной раны плеснуло кровью, ладони стало горячо, во рту — солоно. Пуля вошла Спрингеру в череп и оставила там уродливую дыру. Запахло палёной костью. Маттео, покатав собственную кровь во рту, сглотнул, чтобы не сблевать — и, опять пошатнувшись, развернулся, чтобы дойти до Миранды. Пистолет он выронил в ноги Спрингеру.

***

Что она могла сказать? Что ей тяжело есть? Что её воротит от каждого проглоченного кусочка? Что вчера её вывернуло лоскутом собственного разлагающегося желудка, а до этого желчь, кровь и вода выходили изо рта так обильно, что хлынули по всей носоглотке и полились из носа? Что она могла сказать сыну, измученная и проклятая невесть кем, неизвестно зачем, надеющаяся только, что уйдет раньше, чем жажда сделать больно всему миру и ему тоже возьмет над ней верх? — Я завтра попробую, обещаю, — ласково сказала она. — Ну?

***

Он упал на колени, убрал руку от раны, и у Миранды расширились зрачки от безудержного страха. Это была внушительная дыра это было зияющее отверстие в теле сквозь которую она могла видеть что-то багровое и влажное, скользкое, мерзкое… что должно быть спрятанным внутри человека. Её замутило, но она удержалась. Пальцы у Маттео были скользкими от крови, руки покрыты ею как перчатками. Он с трудом развязал узлы на запястьях Миранды. Затем сбросил петли из-под грабли и с шеи, и она вдруг поняла, что все это время была полузадушена. Когда он сделал это, она глубоко вдохнула и чуть не свалилась со стула. Маттео крепко придержал её за бёдра и, глядя исподлобья затуманенно, но по-странному цепко, произнёс: — Ключи от тачки… в джинсах. Миранда сползла со стула на грязный пол и торопливо закивала, шаря в задних карманах его джинсов. Она почти сразу нашла серебристый металлический брелок и выжидающе посмотрела на Маттео. Что дальше? Он закрыл глаза, клюнул носом, подался вперёд, будто собираясь упасть.

***

— Ты мне не веришь? — грустно спросила мама. Её хмурый, слишком взрослый для своих лет сын со слишком взрослыми проблемами даже не шелохнулся. Но она увидела тень от складки на его гладком лбу, когда ласково погладила по волосам и позволила им скользнуть между пальцев…

***

… а потом сжала в кулаке, тряхнула, чтобы он запрокинул упавшую голову: — Маттео! Маттео?! Да чтоб тебя! Он ничего не сказал, но послушно встал, когда она обняла его за талию, закинула руку себе на плечо и рванулась вместе с ним наверх. Он понимал, что она не доволочёт его до машины, а потому шёл, не помня сам, из каких сил — может, в нём их было больше, чем он ожидал. Миранда в последний раз посмотрела на грузное тело Спрингера и огромную массу крови, выплеснувшуюся из его головы жидкой кляксой. Его глаза были открыты и навсегда уставились в грязный потолок, склёпанный здесь когда-то мексиканскими мигрантами и местными работягами. Девушка не чувствовала к детективу ненависти, но и жалости — тоже. Она не знала, где выход, но, ступив в высокую тень ангара, разглядела в углу маленькую металлическую дверь. Маттео ковылял следом за ней, почти неживой. Миранда прижала ладонь к его животу и вздрогнула, почувствовав, как кровь буквально выплёскивается из его тела с каждым шагом. Они вывалились в поздние сумерки, в красивый южный закат, и на небе показались первые звёзды. Украденный серебристый джип, тачку той убитой женщины с побережья, Миранда увидела сразу. Подтащила Маттео к нему, привалила к боку, чтобы открыть дверь… — Не падай, держись! Он усмехнулся совсем обескровленными бледными губами, но остался послушно стоять. Миранда завозилась с ключами. Открыла дверь, усадила его на переднее сиденье, обежала машину — неуклюже и смешно на затёкших ногах… Только адреналин двигал ею, только непонятный ужас гнал вперёд. Им нужно в больницу. Им нужно в больницу. — Нам нужно в больницу, — в панике сказала она и вставила ключ в замок зажигания. Давно она не водила. Пальцы дрожали. Мотор глухо зафыркал, звук оборвался. — Нам нужно в больницу!

***

— Они мне не помогут, — мягко покачала головой мама. — Но ты думаешь, я не вижу, что с тобой происходит? — тихо спросил он. — Мы должны сказать хотя бы отцу. И пускай они развелись, какая разница? Он же не бросит их в такое время. Он врач в госпитале, он лучший хирург, он должен помочь. — Папа всё знает. Был такой же закат. Солнце слишком быстро садилось за горизонт. Только что оно пылало наверху, а теперь дрожало, разливая алый свет повсюду. Маттео сморгнул. Он не понимал, почему мир был красным. Почему мир был таким красным? Он моргнул снова, и это пропало. Показалось, в глаз угодила соринка, и уголки его закололо. Знает, и ничего не делает? — Он ничего не сможет сделать с этим, я… — голос её стал сухим и ломким, оборвался. — Никто…

***

— … не сможет нам помочь, — прошелестел он и отвернулся к окну, чтобы не видеть Миранду. Она мотнула головой и облизала губы, соленые от собственных пролитых слёз. Руки в его крови скользили, это мешало нормально завести машину, но она справилась, и мотор слишком громко взревел. Миранда стремительно коснулась плеча Маттео. — Ты знаешь город. Куда мне ехать? Куда? — быстро спросила она и тряхнула его. — Маттео…

***

— Я не виновата, что так вышло, — мама свела плечи. Она выглядела теперь маленькой и жалкой, съёжившейся, оттого что внутренняя боль искромсала не только ее тело, но и дух тысячей ножей. — Может быть, он смог бы помочь раньше, скажи ты ему об этом прежде, — Маттео сжал кулак. Мы…

***

— … должны попытаться! — выкрикнула Миранда, толкнула его в бок и вдруг уронила лоб ему на плечо, разрыдавшись. — Мы должны! Маттео вновь усмехнулся, уже очень устало, глядя на небо. Оно было красным, как он и привык.

***

— Уже слишком поздно.

***

Мотнув головой, Миранда яростно выпрямилась. Села удобнее, схватилась за руль. Потом, опомнившись, быстро и крепко пристегнула Маттео, игнориров стон боли, вырвавшийся, когда она задела его, а затем оборвала подол платья, разделила его на два куска и просунула сложенную вчетверо ткань как тампон под ремень. То же самое она проделала со вторым куском, переложив рану со спины. — Я больше не могу видеть, как кто-то на моих глазах умирает, — бросила она и, проехав назад, рванула прямо к запертым сетчатым воротам. Времени и сил открывать их вручную не было. Миранда до чёртиков устала всех бояться. Она страшно не хотела никого терять, даже если этим кем-то был… — Маттео, держись! Джип протаранил ворота и вынес одну створу целиком, а затем Миранда, развернувшись в пыли на обочине, поехала наугад направо, как подсказывала подрезанная вырубившим её Спрингером память. И интуиция в этот раз её не подвела.

***

Каждому из нас суждено умереть определённым образом. Каждый рождается с семенем смерти, заложенным глубоко в нас, и печально, бесконечно скорбно сознавать, что все, кто нас окружают, неизменно будут однажды мертвы. Вопрос только в эгоистичном желании — чтобы те, кого мы любим, умерли многим позже нас, и чтобы мы не страдали от горя, утраты и скорби. Миранда ехала так быстро, что не могла поверить: это правда она только сейчас уверенно заложила за поворот и проехала на красный свет? Да, она. Но дороги были пустыми, да и ехали они по окраинам. Миранда вовремя заметила ту рощу, а за ней — жилые дома, рассудив, что им нужно туда, поближе к людям. Она хотела было остановиться, выбежать у первого же дома и попросить помощи, но как отреагируют чужие люди на появление окровавленной незнакомки у себя на пороге? — Я им не доверяю, — вдруг сказала она вслух и рассмеялась. — Я им больше не доверяю! Маттео устало уронил голову набок, посмотрев на Миранду со странной понимающей улыбкой. В непонятном самому себе желании, он, покашливая, протянул руку и положил её Миранде на живот, поверх грязного платья, превратившегося теперь в тряпку. Он прикрыл глаза. Потом открыл снова. Он мог бы ехать так, может, очень долго, хоть целую вечность — кто знает, куда? — и чтобы она была за рулём, в странном стремлении ему помочь. Веки слипались. Голова задрожала на каждой кочке, рука соскользнула Миранде на бедро. — Маттео! Маттео, нет! Она не понимала, почему было так важно ему помочь. Она ненавидела его, она его боялась, но тогда всё ушло: осталась только четкая мысль — не хочу потерять еще и его. Даже если он мой враг если, если, если, если он будет моим живым врагом. В конце концов, человеку нет никого ближе врага, ибо вы слышали, что сказано: люби ближнего твоего и ненавидь врага твоего. А Я говорю вам: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас. Она почти не понимала, что шепчет молитву вслух, когда вдали показалось длинное строение, а на побочных улицах наконец появилось движение. Миранда задохнулась, отпустила руль, одной рукой ухватив Маттео за ладонь: — Получилось. Получилось! Его голова безвольно подрагивала, упав на грудь. На губах осталась усмешка. Миранда с ненавистью стиснула его ладони, впившись в неё ногтями: — Ты так долго меня мучил, ты не посмеешь умереть сейчас! Ты не можешь умереть здесь, Маттео! Фары выхватили из подступивших сумерек указатель с названием: «Региональный медицинский центр Джеральда Чемпиона». Миранда проехалась по всей внушительной парковке и резко затормозила у входа, так, что машина взвизгнула шинами и её развернуло, заставив двух мужчин в медицинской форме, курящих сбоку здания, подскочить на месте. Миранда, вцепившись одной рукой в руль, а другой — в ладонь Маттео, вся дрожа от пота, не могла от шока сделать ни единого вздоха. И сделала — хрипло, надсадно, как тонущая после спасения — только когда её дверь рывком распахнули. — Ты что, ненормальная, так гонять?! Тут же лю… о, Господи. Джон. Джонни! Здесь нужна каталка, быстро, быстро! — Чёрт возьми! Миранда ощутила слабое прикосновение к своей руке и подняла затравленный взгляд. Мужчина, застывший перед джипом, вздрогнул, цвет сошёл с его лица. Он ошеломлённо разглядывал её, не понимая, что именно могло так напугать. Взгляд? Непонятная сардоническая улыбка, исказившая лицо? Поехавшие вниз уголки губ, будто она готова вот-вот разрыдаться? Или напряженная поза волчицы, которой она неосознанно закрыла едва живого мужчину на соседнем сиденье? Она хотела сказать что-то осмысленное, но не могла. Из груди рвалось желание выдавить «помогите», но сил не осталось, она будто разучилась говорить. Человек перед ней был врачом либо медбратом, она не могла понять точнее — в глазах всё плыло, но он помог ей выбраться наружу, а когда она рванула назад, удержал. — Мы ему поможем, мы ему поможем, — успокоил он, повторяя одно и то же. — Видишь? Везут каталку. Всё, ты сделала всё, что должна была. Всё, что могла. Она не понимала, поступила хорошо или плохо. Надо было оставить его на том складе, подыхать возле мёртвого Спрингера? Надо было спасти его, как сейчас? Её повели к больнице, группа медиков уже окружила машину, и теперь Миранда, постоянно оборачиваясь, видела, как Маттео уложили на каталку, а возле него засновали люди. Мужчина — у него были русые волосы, серые глаза, он был худощавым, щуплым даже, но Миранда жалась к нему, как к несокрушимой скале во время бури — обнял её за плечи. В этом была какая-то невыразимо чистая братская забота, и Миранда легко далась ему. Они вошли в больницу, слишком чистую, сияющую, ослепившую девушку ярким светом с потолка… и чрезмерно полную людей, хотя медики сказали бы, в такое время холл был почти что пустым. Но даже пара человек на стульях и два доктора у стойки записи взволновали её, и она встала как вкопанная. И только когда мимо провезли Маттео, бледного и укрытого голубым больничным покрывалом, Миранда вняла мольбам не сопротивляться того, кто её вёл, и взволнованно пошла куда сказано, провожая единственного человека, который был с ней эти долгие месяцы, тревожным взглядом. Единственная мысль билась внутри неё, как новое маленькое сердце, полное радости и ужаса. Я это сделала. Я вырвалась. Я вырвалась.