О чем шуршит Бусинка

Диско-шар под потолком с каждым новым бокалом раскачивался все сильней, отражая яркие неоновые блики. Те кружили по залу, будто стайки разноцветных стрекоз, и Леви тянулся к ним кончиками пальцев, привставал на носочки в попытках коснуться трепещущих крыльев. Стрекозы не давались — дразнили, пролетая над головой, путались в волосах танцевавшей рядом Ханджи Зоэ, на мгновение исчезали совсем, а затем появлялись вновь, каплями конденсата оседая на стенах зала, вибрирующих от громкой музыки. …Ну а как же я, ведь день рожденья у тебя. Знаю, ты меня не забудешь, Я приду — меня зацелуешь, Но поцелуев твоих мне мало, Я хочу, чтоб ты сказала… Толпа подпевала десятками сорванных голосов, ритмично двигалась, усиливая ощущение головокружения, и Леви почувствовал, что еще немного, и неоновые стрекозы могут превратиться в вертолетики. Во избежание этой метаморфозы он принялся лавировать между танцующими людьми, то и дело натыкаясь на чьи-то спины, затылки, локти, пока взбудораженная толпа сама не выплюнула его неподалеку от барной стойки. — Яблочный мартини? — прокричал зеленоглазый бармен, улыбаясь до того самонадеянно, что его хорошенькое личико мигом потеряло для Леви всякую притягательность, а две буквы на бейджике и вовсе вызвали смутное раздражение. — Лучше чаю. — холодно ответил он, чуть качнувшись в сторону и провалив пустяковую миссию «поставить пацана на место». — В меню такого нет, — еще нахальнее улыбнулся тот и убрал за ухо выбившуюся из пучка прядку. Парень явно красовался — волосы у него были роскошные: густые, блестящие, длинные, но немного несвежие и оттого для Леви совершенно непривлекательные. — Но у меня дома есть пара пакетиков «Липтона», — подмигнул ему бармен, окончательно закапывая себя и свои немытые волосы. — Не интересует. — отчеканил Леви и нетвердым шагом направился в сторону уборной. Забирай меня скорей, увози за сто морей И целуй меня везде — Восемнадцать мне уже. Умываясь холодной водой, Леви смотрел на себя в зеркало, и чувство неудовлетворенности смешивалось в нем с четырьмя бокалами мартини, превращаясь в конкретное раздражение. Рваная челка липла к высокому лбу, губы шевелились против его, Леви, воли. Вторили бьющей по мозгам пошлой попсовой песенке: Забирай меня скорей, увози за сто морей И целуй меня везде — Я ведь взрослая уже. Леви зажал себе рот руками, но мысленно все равно продолжал подпевать, отчего бесился еще сильнее. От дурацкой выходки вроде разбитого зеркала или чьего-то разбитого лица его отделяла еще пара бокалов, но давиться собственной злобой все равно не хотелось, а значит, нужно было на что-то отвлечься. Наклейка с коротким ником, белым прямоугольником выделявшаяся на фоне футболки, подошла как нельзя лучше. Четкое «ивеЛ», глядевшее на Леви из отражения, вызвало у него самый искренний приступ хохота. «Назовусь так в следующий раз, — решил Леви, наконец выключая воду, — «Ивел Леви» — звучит! Это про меня. Мне это подходит.» За пределами уборной на него вновь обрушилась та же песня, но, погрузившись глубоко в свои мысли, Леви не замечал ее навязчивого присутствия. Он привалился лопатками к стене и продолжил размышлять над многочисленными странностями сегодняшнего вечера. Нет, конечно, о том, что москвичи — люди весьма…специфические, Леви догадывался уже давно, ровно столько, сколько был знаком с Ханджи Зоэ. («Ханджи Зоэ! Господи прости, как это вообще пришло в ее лохматую голову?») Но оказаться в ЛГБТ+ клубе, на вечеринке 90-х, с обязательным условием в виде наклеек с вымышленными именами… Это было чересчур даже для вечера в стиле Ханджи. В отличие от нее, сам Леви избытком фантазии не страдал, и клички лучше, чем первые четыре буквы фамилии, у него не отыскалось. — Привет! Леви вздрогнул от неожиданности и поднял недовольный взгляд. В шаге от него стоял незнакомый блондинистый парень, переминаясь с ноги на ногу и очаровательно улыбаясь. Леви молчал и едва ли выглядел дружелюбно, потому как улыбка медленно гасла на губах красивого незнакомца (на красивых губах! — не мог не отметить Леви). — Ну, привет, — с неохотой ответил он, глядя на высокие точеные скулы, начинавшие розоветь от смущения. Парень явно робел под оценивающим взглядом Леви, но открыто смотрел в ответ, и голос его звучал уверенно, твердо. — Леви? — он кивнул головой на наклейку на груди Леви. — Надо же, ты умеешь читать! Впечатляет, — откликнулся тот, не удержавшись от ехидной усмешки. — И считать. И писать! — парень жестом указал на собственную наклейку. — Эрвин, — Леви скептически приподнял брови. — Это как ресторан? — Это как Роммель! — Английский философ? Боже, ну ты и зануда! — Немецкий фельдмаршал. — широкая улыбка Эрвина на секунду стала снисходительной, но Леви это даже понравилось. Эрвин будто стал еще немного уверенней, и даже капля высокомерия его лицу откровенно шла. Впрочем, ему так же шел и румянец легкого смущения. — Хм, интересный выбор, — Леви сдвинул брови и спросил с убийственной серьезностью: — Получается, Эрвин, ты у нас человек, который зигует? Да, румянец Эрвину шел. Даже если щеки полностью затапливало пунцовым. — Что ты, нет! — искренне перепугался он, став ужасно смешным и невероятно трогательным. — Роммель вообще покушение на Гитлера устроил… Но да не в этом дело, мы с ним просто родились в один день! — Леви улыбнулся. Со спокойным лицом наблюдать за смущением Эрвина было решительно невозможно. И, заметив эту улыбку, Эрвин с облегчением рассмеялся: — Ну вот, теперь ты знаешь, когда у меня день рождения. Леви, конечно, не знал. Но узнать по-настоящему захотелось. А еще захотелось танцевать, так что он ухватил смеющегося Эрвина за руку и потащил за собой на танцпол. Эрвин не сопротивлялся. Двигался он красиво — плавно, динамично, естественно. Леви нравилось на него смотреть, нравилось к нему прикасаться. Класть ладони на плечи, чуть сминая белую ткань рубашки, водить пальцами по груди, задевая острые пики сосков, прижиматься к горячему телу, подстраиваясь под его движения и танцуя в едином ритме. Становилось неважно, что за песня сейчас играет, сколько рядом людей, не снимает ли их на телефон вездесущая Ханджи Зоэ… Эрвин обнял его. Заскользил руками по костистой спине, выступающим позвонкам, лопаткам. Наклонился и выдохнул на ухо: «Ты не против, если… Разреши, я тебя поцелую?» Леви крепко зажмурился и, слегка повернув голову, сам нашел губами его мягкие влажные губы. Ощутил, как по коже табунами побежали мурашки, как в прерывистом вдохе распахнулись дрожащие губы, как по нижней губе заскользил горячий чужой язык. Руки сами собой обвились вокруг шеи Эрвина, тело вытянулось струной, окончательно сбилось дыхание. Поцелуй затянул, опьянил, одурманил Леви, как бутылка мартини или скрученный Ханджи косяк. Как и то, и другое белой ночью на крыше Питера, когда сердце стучит многотонным чугунным колоколом, а душа норовит улететь высоко в облака. Улететь в облака, в стратосферу, в открытый космос представлялось сейчас абсолютно возможным, так сильно было чувство невесомости. Так безумно хорошо было таять в объятиях Эрвина, позволять его языку проникать в приоткрытый рот и вплетать свои пальцы в его золотые волосы. Леви и вправду был пьян. Он догадался об этом в тот миг, когда Эрвин вжал его в холодную стенку — невесомость пропала, но голова продолжала кружиться. — Хочешь, уйдем? — прошептал ему в губы Эрвин. — Можно… можно ко мне. Или к тебе, если хочешь. — Ко мне? То есть, в Питер — ко мне? — беззаботно рассмеялся Леви. Эрвин непонимающе вскинул брови (шикарные брови! — обратил внимание Леви). Пришлось добавить: — Да ладно, не бери в голову. — и еще: — Поедем к тебе. Эрвин вызвал такси. Сел назад вместе с Леви и первым делом спросил: — Так ты, выходит, из Питера? «Все-таки взял в голову,» — подумал про себя Леви. И кивнул. — А в Москве чего делаешь? — прозвучало как-то неловко. Виновато. Совсем неуверенно. Создавалось впечатление, что об их знакомстве Эрвин уже жалеет. — Приехал на выходные. Я с подругой тут, так что мне есть куда идти. Можем и разбежаться, в общем-то. Эрвин помотал головой и осторожно взял Леви за руку. Переплел их пальцы, сжал чужую ладонь в своей. Леви сразу стало спокойнее. — Извини, если прозвучало резко. — Эрвин мягко улыбнулся, и Леви закатил глаза, устраивая голову на его надплечье. — Подруга тебя не хватится? — Поверь мне, ей сейчас совсем не до меня. — Леви вспомнил рыжеволосую девушку, танцевавшую рядом с Ханджи и беспрерывно смеявшуюся над всеми ее шутками. — А кстати, куда мы едем? — Едем за МКАД. — виновато улыбнулся Эрвин. — Извини, но я живу в области. — На Рублевке, надеюсь? — Надейся, Леви, надейся! Через сорок минут такси остановилось у обычной девятиэтажной брежневки. Леви покачал головой в приступе деланного разочарования, а через минуту, оказавшись в убогом лифте, притянул Эрвина к себе и впился в его губы поцелуем. — Тише-тише, — остановил его тот, когда лифт затормозил на девятом. — Я живу не один, так что постарайся не шуметь, ладно? — Ладно, — согласился Леви и тут же поцеловал его снова. В квартире было темно, и если бы Эрвин не вел его за руку, Леви бы обязательно навернулся, споткнувшись о какую-нибудь обувницу или тумбу, или вешалку, или черт знает, что еще. Воздуха было мало, и запах в коридоре стоял густой, но приятный — смесь чего-то съестного, мужского одеколона и, кажется, мази «Звездочка». В комнате Эрвина одеколоном тоже немного пахло, но в пару к этому аромату шел запах прелого сена и — внезапно — свежей травы, какой-нибудь крапивы или одуванчика. — Странно, так пахнет… — задумчиво пробормотал Леви и тут же оказался в плавящих его объятиях. — Неприятно? — шумно выдохнул Эрвин, целуя его шею и забираясь ладонями под футболку. — Хорошо, — невпопад ответил Леви, прикрывая глаза и отдаваясь его прикосновениям. Было так хорошо. И так просто, и так по-настоящему. Незнакомый человек, непонятное место на окраине нового города — расскажи кто-то Леви, что он окажется здесь и что ему здесь еще и понравится, он покрутил бы пальцем у виска и сказал бы, мол, вы меня совсем не знаете. А теперь выходило, что он сам себя не то чтобы знал, раз в руках чужака ему было так легко и спокойно. Раз у Леви язык не поворачивался назвать этого Эрвина чужаком. Да и не до того его языку сейчас было. Оторвав пару пуговиц, Леви стянул с плеча Эрвина рубашку. Тут же жадно приник к оголившейся коже, чуть соленой на вкус и безумно, безумно мягкой. По ней хотелось водить руками, языком, губами, зацеловывать каждый миллиметр, чтобы только… Странное шуршание, раздавшееся из глубины комнаты, прервало поток похотливых помыслов. Леви замер на месте, в темноте испуганно вгляделся в поблескивающие глаза Эрвина. — Что это? — спросил почти беззвучно, едва размыкая губы. — Не бери в голову, — Эрвин вновь потянулся за поцелуем. — Просто иди ко мне. Я хочу тебя. Леви тоже хотел. Особенно теперь, после самых банальных слов, от которых сладко сводило живот и стояло крепче, чем во времена пубертата. Однако, стоило ему послушаться и теснее прижаться к Эрвину, как таинственное нечто зашуршало с удвоенной силой, и игнорировать его становилось уже невозможно. Видимо, Эрвин тоже это осознал, потому что негромко всхлипнул и протянул: — Да что ты будешь делать… Бусинка! Угомонись уже, нам мешает твое шуршание! Леви на секунду завис, а затем переспросил, давясь полупьяным хохотом: — Бу…бусинка? Ты назвал свою кошку Бусинка? — Эрвин зажал ему рот рукой и очень строго ответил: — Бусинка не кошка. Она джунгарский хомяк. Джунгарик. Леви показалось, что он эту ночь не переживет — задохнется от смеха на глазах у ебаного джунгарика. — Познакомь нас хотя бы! — отсмеявшись, потребовал он, и Эрвин отошел на пару шагов, зажигая ночник и показывая прямоугольную клетку. Небольшую и чистую, с колесом и лесенками внутри, а еще с малюсеньким серым хомячком, который сидел в гнезде из сухого сена и жевал одуванчик, выбранный им из пучка свежей зелени. Черные хомячьи глаза смотрели Леви прямо в душу, и он даже заподозрил Бусинку в гомофобии — настолько недовольным был ее пронзительный взгляд. Леви опустил глаза и возле табуретки, на которой стояла клетка, заметил стопку книг, а точнее не книг, а… учебников? Леви наклонился вперед и на кой-то черт схватился за один из них. Прочитал вслух: — Геометрия. Десятый-одиннадцатый класс. Твою мать, Эрвин, ты что, еще в школе учишься?! — Леви, я… — Эрвин покраснел до самых ушей. Поднял обе руки, не то сдаваясь на милость Леви, не то пытаясь заслониться от возможного удара учебником. — Да, учусь, но, послушай… — Е-ба-ный в рот. — Леви попятился назад и, споткнувшись о кровать, неуклюже осел на покрывало. — Скажи, что тебе есть восемнадцать. Пожалуйста. — Восемнадцать есть. — Эрвин осторожно подошел и присел рядом с Леви. Забрал из рук учебник чертовой геометрии и добавил: — Я уже выпускаюсь через месяц. Без пяти минут студент. И вообще, скоро съеду от родителей. — От родителей, — машинально повторил Леви и не мигая уставился на Эрвина: — Так мы не шумели, чтобы, блять, родителей не разбудить?! — Да… а ты что подумал? — Что ты в коммуналке живешь — я и сам так всю жизнь живу! — Наверное, где-нибудь в центре? — Эрвин улыбнулся. Он красиво улыбался, засранец. — На Сенной. — неохотно ответил Леви. — Соседи — ебаные алкоголики, но зато до академии близко. — А ты… — Да, я учусь в академии. В Репинке. На реставратора. Еще вопросы? — Больше никаких, — Эрвин улыбнулся шире и спрятал учебник под подушку. — Ты ответил на все. Наверное, ты владеешь телепатией. — А ты — джунгариком. Эрвин засмеялся. Черт возьми, у него было отличное чувство юмора. — Извини, что я про школу не сказал. И про родителей. — покачал головой Эрвин. — Ты теперь захочешь уйти? — Да отсюда еще хрен выберешься… Сколько сейчас? — Половина второго ночи. — А метро…? — Очевидно, закрыто. — Эрвин вновь аккуратно взял Леви за руку. — Оставайся до утра. Приставать не буду, обещаю! К сожалению, Эрвин не врал. Леви понял это спустя долгие полчаса, лежа с ним в одной постели, под одним одеялом, соприкасаясь обнаженными спинами. От его близости Леви нещадно вело, было жаль каждой несчастной минуты, проведенной вот так — целомудренно, честно и глупо. Член до боли стоял, от желания немели губы, воздух чуть ли не искрил от растущего сексуального напряжения. И в конце концов Леви не выдержал — хорошо, что он сам ничего такого не обещал. Он перевернулся на другой бок, прижался твердым членом к округлым ягодицам Эрвина. Поцеловал в белокурый затылок, провел кончиками пальцев по его бедру, по точеной талии… Этого оказалось достаточно. Леви только собрался провести языком по доверчиво открытой шее, когда Эрвин резко развернулся и вжал его в скрипучий матрас, покрывая все лицо горячими поцелуями. Стало нечем дышать, стало жарко и тесно и… правильно? До того хорошо, что у Леви колени задрожали. Разведенные в сторону колени, по которым беспорядочно шарили широкие ладони Эрвина, и Леви едва не скулил, подбрасывая бедра вверх и безмолвно умоляя о большем. Потираясь своим стояком об это самое эрвиново «большее». Целовались так долго, что казалось, сотрутся губы. Прижимались тесней, не слипаясь — срастаясь телами. Эрвин что-то шептал, очень тихо и очень чувственно, и Леви понимал, что если смог бы разобрать хоть слово, то наверняка бы кончил даже не прикасаясь к члену. Но слова тонули в их сбивчивых вздохах, и Леви цеплялся за резинку белья в попытке обхватить оба члена и довести себя и Эрвина до разрядки. И когда его изящную руку, судорожно ласкавшую их двоих, наконец накрыла горячая ладонь Эрвина, когда бедра заходили ходуном, а сердце громко застучало в горле… вот тогда Леви зажмурил глаза, и под его веками вновь запорхали стрекозы, и ему показалось, что сейчас он точно поймает каждую. Посреди наполнившей комнату тишины они лежали, обнявшись, и лениво целовали друг друга. В железной клетке возмущенно шуршала Бусинка, но на ее протесты никто не обращал внимания. Все внимание Эрвина было сейчас для Леви — для его длинных ресниц, выдающихся скул и точеного подбородка. Все внимание Леви было для веснушчатого носа Эрвина и для маленькой горбинки, которую он сначала умудрился проглядеть. — Чувствую себя странно, — вдруг задумчиво протянул Эрвин. Леви вопросительно хмыкнул, продолжая любоваться веснушками. — Если честно, со мной никогда еще такого не было. — Это… твой первый раз? — страшным шепотом произнес Леви. — Боже, нет! — Эрвин поморщился и по-кошачьи сощурил глаза. Улыбнулся откровенно, мечтательно. — Не было такого, чтобы было так легко с человеком. Чтобы, ну, знаешь… чтобы никаких вопросов. — Ну не скажи, — Леви глянул на него и тихо усмехнулся. — Один вопрос у меня все-таки есть. Как после всего, что сейчас было, ты посмотришь в глаза джунгарику?