Heavy

Чёрное небо полосовали молнии, чёрное небо бороздили машины. Даже здесь, в Китае, в руинах древнего монастыря, некогда скрытого от человеческих глаз за широкой лесной полосой, оно больше ничем не отличалось от нью-йоркского, московского или чикагского. Везде одинаковое, дымное и кровавое — его беспрепятственно бороздят корабли, способные вместить до десяти Марков Х, которых кроме как «ублюдки» и «жестянки подонские» сопротивленцы звали коротко: Стражи. Прокопчённое, глухо забитое скоплением газов, дымом, выбросами фабрик и заводов, далёкое от воспоминаний о том небе, которое светило над головой, когда Кларисс была ребёнком, это было враждебным, и в него Магнето поднимал икс-винг, тяжело гружёный взрывчаткой, в последний полёт. Блинк проследила за ним взглядом, как и все собравшиеся перед храмовыми дверями. Подчиняясь магнетической силе Эрика Леншерра, корабль плавно подлетал к вражескому крейсеру, чтобы взорвать его, нахер, раз и навсегда. И когда Гроза оскалилась и ударила молнией в двигатели, огненная волна поглотила взрывчатку — туда напичкали достаточно тринитротолуола, чтобы бабахнуло как следует. Последние из Людей Икс с такими горящими взглядами наблюдали за тем, как корабль-матка Стражей — Центурион — падает обломками в горах, загораясь и взрываясь по цепной реакции, что Блинк в голову пришла дурацкая мысль. Их бы лучше Мстителями назвать. Вот только те, настоящие, погибли ещё в две тысячи семнадцатом в Заковии, не сумев выстоять против целого легиона Марк Х. — Всё в порядке? — неуверенно спросил Бобби, наблюдая штормовую непогоду в небе. Снег лежал на каменных плитах и бойницах. Гроза во время бурана потихоньку стихала, и молнии били всё реже в далёких тучах. — Да, — сказала спокойно Ороро Монро и повернулась к своим лицом, а спиной — к далёкой бездне. — Теперь нужно предупредить Китти, что всё прошло… Нечто чернее ночного сумрака взвилось в воздух. Грудь Грозы разрезало лезвие. Оно пронзило и швырнуло её вниз со стены в снежную бурю, прочь от мутантов и из жизни — тоже прочь. «Как мы скажем об этом Логану» — испуганно подумала Блинк и подняла голову ввысь, к высоким храмовым стенам. Там, с жуткой паучьей ловкостью перебирая гибкими конечностями, карабкались и ползли всё ниже Стражи.

***

Дети, которые родились сейчас, в любой точке мира, в любой стране и любом городе, были обречены на вымирание с того момента, как сделали свой первый вздох и криком раскрыли лёгкие. Они никогда не видели голубого неба и яркого солнца. Мир, всегда тусклый, всегда мрачный, был нерадостным местом, и Кларисс не хотела бы, чтобы их с Варпатом дети — если, конечно, они когда-нибудь были бы у них — появились здесь. Иронично, что сейчас она думала об этом, пока лежала на раскуроченной площадке в обломках камней и смотрела, как высокий чёрно-стальной Страж пронзает грудь её возлюбленного. Ему не помог телепортационный портал, созданный самой Блинк. Этот чёртов робот, механическая сука прямо из ада, был создан, как и тысячи его собратьев, чтобы убивать мутантов и контролировать людей. По иронии, и он, и остальные Стражи сами вышли из-под контроля. Да, не о таком будущем мечтали обе стороны. Неизбежный конфликт между людьми и мутантами привёл к тому, что Боливар Траск, выдающийся инженер и изобретатель, а ещё — политик и делец до мозга костей — создал программу С.Т.Р.А.Ж.и, которая должна была остановить мутантский произвол сначала в США, ну а потом, как водится — как американцы любят — во всём мире. Спасением он занялся незамедлительно, как только получил генный код от мутантки Мистик, обладавшей даром метаморфа и умеющей изменять внешность по своей воле. Но не это было ценно для Траска. Способность к морфизму, видоизменению внешних покровов, умение объекта подстраиваться под определённые параметры и условия — всё это сыграло против мутантов, потому что Стражи вышли такими, какими их и задумывал создатель. Способными адаптироваться под своего врага. А что потом? А потом правительством было принято решение находить «спящие» мутационные гены и в обычных людях. И на руинах прежнего мира, в концентрационных лагерях, но наконец-то — в равенстве, люди и мутанты умирали одинаково, даже не в цинковых гробах, а в братских могилах и топках печей. Клинок, в который обратилась рука робота, терзал грудь Варпата, превращая её в сплошную рану. Чёрные волосы упали на смуглое лицо. Последний вздох он издал перед тем, как лезвие разорвало сердце и искромсало лёгкие, и Блинк хотела бы, чтобы Варпат услышал её крик, её зов, её боль. Но знала, что до его слуха доносятся лишь гулкие взрывы — это там, за его спиной, в небе, Стража пытался выжечь огнём Пиро, обратившийся в пылающий факел. Бесполезно. Всё так бесполезно и глупо, что лучше бы не рождаться — или умереть чуть менее достойно, но быстро и безболезненно. Кларисс не верила своим глазам, когда Страж стряхнул Варпата с лезвия и шагнул прямо к ней. Раненая в ногу, она не могла сбежать. Убитая сквозным ударом в самое сердце, не хотела этого делать. Тоскующее эхо былого короткого счастья накрыло на миг — сделало мир реальнее и ярче, когда вспоминала, как они с Джеймсом твердили друг другу —глаза в глаза — что однажды всё будет если не хорошо, то хотя бы в порядке. Потому что оба они знали, что это всё безнадёжно. Страж шёл к ней, и от его поступи содрогалась земля. Блинк окинула взглядом руины. Здесь, в Китае, перед обломками древнего монастыря, закончится её путь, но кому-то ещё она поможет прежде, чем Страж раскроит её череп или проткнёт насквозь тело. Она не знает, каким именно будет её конец. Знает только, что не сбежит. Ни за что не сбежит. За тяжёлыми дверьми спрятались Магнето, профессор Ксавьер, Китти Прайд и Джеймс Логан Хоулетт, которого все обычно зовут Росомахой чаще, чем настоящим именем. И если у них всё получится… если удастся телепортировать его во времени и пространстве… тогда у мира, быть может, есть ещё шанс. У мира — да, но не у них. Не в этой жизни. Грохочущие шаги отдавались гулким эхом и дрожью земли. Блинк посмотрела на Пиро. Там, в низких чёрных тучах, Страж обледенел до сверхнизких температур и заставил мутанта, изрыгающего пламя, погаснуть. Постепенно, как свеча на ветру, он гас, и только глаза ярко, непримиримо сияли, когда огромной рукой робот оторвал ему голову. Колосса, покрывшего всё тело органической сталью, разделывали на части двое Стражей — секли и рубили руки и ноги, могучими кулаками сминали сверхпрочную грудную клетку. И наконец, выжигали дыры импульсными зарядами в груди — пока наконец Пётр тоже не сдался и не обмяк в их руках. Бобби, превратившего своё тело в чистейший лёд и пытавшегося сковать им же Стражей, жгли огнём. Его покров таял под ударными лучами, и Бобби упал на колено, не желая сдаваться, но до последнего пытаясь заморозить голову Стража, раскрывшуюся, точно жуткая венерина мухоловка. И когда его раскололи, как ледяную скульптуру, на мириады сверкающих, тающие осколков, Блинк рвано вздохнула. А затем случилось немыслимое. То, чего все так боялись; то, что ожидаемо должно было произойти. Ведь они, мать вашу, не в грёбаном фильме или комиксе с хэппи-эндом, и эта сраная жизнь не даёт никаких поблажек и вторых шансов. Особенно когда несколько Стражей разрушили дверь монастыря, укреплённую железом благодаря способностям Магнето, и упорно полезли внутрь, по-паучьи цепляясь за каменные выступы и арки. Нет, нет, нет! Если они доберутся до них, если это случится — всё будет кончено! Железные штыри, острые, как колья, пронзили одного из Стражей, и он рухнул, проломив массивным телом каменные ступени в храм. Второго продырявило множеством железных винтов, сформировавшихся в послушный рой — по воле Магнето. Но остальные уже ворвались в храм, и Блинк с замиранием сердца услышала внутри стрельбу и грохот. Там вершилась история. Там были все лидеры восстания. Последняя надежда человечества. И что же?! Нельзя бездействовать! Кляня себя за то, что сдалась ещё до конца битвы, она бросила прощальный взгляд на то, что осталось от Варпата. Закованное в чёрную броню тело, безжалостно смятое и раздавленное, лежало в обломках камней. Она помнила не это. Она помнила карие тёплые глаза и длинные чёрные волосы, которые Джеймс часто забирал в хвост. Помнила смуглую кожу, по которой любила пробежаться поцелуями. И помнила чудесную улыбку, тёплую, как ветер в сухой летней Аризоне. Ничего, ничего больше не осталось. Только кровь. Мясо. Кости. Пустота… Блинк встала на ноги, пошатываясь, и выбросила ладонь, открывая энергетический портал. С грохотом Страж подбежал к ней и вспорол кинетическим выстрелом пустоту: почти из последних сил Кларисс успела исчезнуть в другом портале — он вёл в пропасть. Страж последовал за ней. Кларисс падала, стремительно сближаясь с землёй. Ещё ближе были заснеженные скалы. Сквозь вьюгу и хлопья снега, мухами кружащего у лица, она сосредоточилась и создала ещё два портала. Один — для себя. Другой — для механического ублюдка. Второй вёл прямо в пламя, ревущее от взорвавшегося корабля-матки. И когда Блинк исчезла в нужном портале, она напоследок успела взглянуть на своего врага. Он упал в кипящий огонь и исчез. Получай, мразь. Она упала на холодные храмовые плиты там, где и планировала — и когда подняла взор, увидела перед собой Эрика. Он уже протянул ей руку и помог подняться, второй же рукой с лёгкостью удерживая огромный железный заслон, сдерживающий Стражей. Они били кулаками в него и жгли его пламенем, испепеляли лазерами и пытались взорвать или заморозить. Всё оружие, которым обладали сами мутанты, они обратили против хозяев — и Блинк с отвращением смотрела, как десятки жадных рук пробивают заслон, чтобы расширить его и прорваться. — Я могу перенести вас всех, — сказала она. — Главное, понять, куда. — Нет, — возразил Чарльз Ксавьер так невозмутимо, что Блинк похолодела от ужаса. Они совсем свихнулись. Они не намерены спасаться! — Но это же безумие. — Понимаю, что это трудно принять, - сказал он до жуткого спокойно. Блинк в отчаянии посмотрела на Магнето. У него на лбу выступил пот. Морщинистое лицо, кажется, окаменело. Он весь подобрался, он собрал всю волю в кулак — и со всех сторон всё металлическое, что было внутри храма, воспарило к его заслонке, чтобы запечатать бреши в ней. — Сейчас наша единственная надежда — Ло… Ксавьер не успел договорить. Одним ударом выбив клёпку в импровизированной стене их стали, Марк Х — один из них — точным импульсным выстрелом, золотым, как солнце, снёс голову профессору. Кто-то закричал. Блинк сперва не сообразила, что это была Китти. От испуга руки её дрогнули, и голубые энергетические нити, тянувшиеся к вискам Логана, дрогнули и исчезли. Смерть Чарльза была столь ужасна и внезапна, что Магнето замешкался. В серых старческих глазах дрожало что-то — осознание, что он закончит свою историю там же, где и начал: в неволе, во время геноцида, в борьбе за свободу. И когда обезглавленное тело профессора, жутко застывшее в модернизированном инвалидном кресле, так и осталось сидеть, Блинк попятилась, а Росомаха, до того неподвижно лежавший на каменном столе, вскочил. Блинк не представляла себе, что он должен был пережить — в очередной раз потери, утраты, горе. Войну… Он сразу понял, что в живых остались лишь те несчастные, которые призраками маячили перед глазами. Китти. Эрик. Кларисс. А остальные? А Ороро?.. Он прыгнул к бреши, как раз когда один из Марков успел её проломить. Со знакомым шелестом выпустив когти, Росомаха начал кромсать и убивать тех, кто отнял у него то, чем он дорожил больше своей грёбаной никчёмной бессмертной жизни. Он отсёк Стражу башку, и та покатилась по плитам, раззявленная, словно для выстрела. Энергетическое ядро в ней медленно гасло, а Росомаха уже взялся за остальных. Блинк подбежала к Китти так быстро, как ей позволяла нога, и схватила за запястье. — Ну же, давай! — она в панике простёрла руку вбок, чтобы создать портал. — Мы все успеем спастись. Нам нужно бежать! — Некуда бежать в этом времени, — сдавленно сказала Китти и слабо дёрнула рукой. Кларисс держала некрепко. — Мы потеряли последний рубеж обороны. Больше не осталось никого. — Но как же… — жалко выпалила Блинк. — Мы остались. Леншерр обернулся на эти слова, ворожа металлами и бомбардируя обломками и мелкими железными деталями Стражей. Он тоже знал, насколько это жалко и бесполезно против них. И прикинул в уме. Две девчонки. Росомаха, впавший в неистовую ярость — он их уже не слышит, он не с ними. Ринувшись в самую гущу искусственных рук, ног, голов и гибких тел, он сечёт и рубит их, а они выламывают его кости и стараются побороть адамантиевый скелет. И он сам, старик, раненый железным обломком взорвавшегося икс-винга в бок, лишившийся семьи, возлюбленной, детей и теперь ещё — лучшего друга, своего светлого альтер-эго. Он внимательно посмотрел Китти в глаза, и лицо обрело выражение — такое, словно говорил что-то без слов. Прайд ответила взглядом. Молча кивнула. — Ты знаешь, что делать. — Сказал он. Китти Прайд не сможет перенестись в прошлое сама. Ему, Эрику, точно не выдержать такого прыжка. Его попросту размажет в пространственно-временном континууме. Выдержать смог бы Росомаха — но он уже не жилец, а отвлекающий манёвр. Он выиграл им минуту или две, так нужно воспользоваться! А Блинк… Она не успела ничего сообразить или понять. В воздухе пронёсся металлический обруч. Он крепко сжал её по рукам и ногам, стиснул, смял и сдавил — и она закричала от отчаяния, потому что больно не было. Магнето старался действовать осторожно. Рот ей закрыли ещё одним стальным лоскутом, и Эрик усмехнулся, сказав: — Так-то лучше. В панике дёргаясь и пытаясь высвободить хотя бы руку, Кларисс почувствовала, что зависла в воздухе параллельно земле. Китти нависла над ней, бросила на лицо густую тень. Блинк посмотрела на подругу в последний раз, одними глазами моля — не надо. Всё, чего она хотела — уйти всем. Или погибнуть, но тоже — вместе. — Прости, Блинк, — с сочувствием сказала Китти Прайд, хотя оно вытравилось с последним криком Бобби за стеной, перед тем, как огонь расплавил его внутренности. — У тебя нет другого выхода. Она наложила ладонь на её виски, и голову Блинк, каждую клеточку под черепом, опалило такой болью, что любая рана казалась шуткой. Закричала в свой стальной кляп, пытаясь выгнуть дугой и чувствуя, как мир плывёт и рвано движется вокруг. Китти не щадила её и не сдерживала своих сил. Торопилась, потому что к ногам ей уже швырнули оторванную голову Росомахи, и потому, что Стражи окружили Эрика Леншерра. Магнето потерялся за их широкими могучими спинами, железные штыри, предметы, детали — всё, что состояло из железа — кружило, точно рой взбешённых птиц. — Переместишься через пять. Нет, нет! — Четыре. Только не это, я так не хочу!!! — Три. Вы дали себе возможность умереть. А меня заставляете жить с памятью об этом ужасе! — Две. А что, если меня расщепит по пути в прошлое, как того боялся Профессор?! Китти прикрыла глаза, и в тот же миг все железные предметы с оглушительным грохотом рухнули наземь. Она знала, что Магнето больше нет. Были только гулкие шаги — шаги Стражей, уверенных в своей непобедимости. Горячая боль, неутолимая любовь, жажда тепла и сострадания, милосердие, отчаяние и собственное желание жить — жить всем бедам назло — охватили Китти Прайд. Она шепнула прежде, чем Блинк растворилась в воздухе, словно её здесь никогда и не было: — Кто бы ни был там, где ты окажешься. Позаботься о ней…

***

Нью-Йорк. Бруклин. 2011 год. Стояло до противного солнечное ясное утро. Такое солнечное, что, кажется, все и каждый были счастливы в этом долбанном мире, где друг другу любое умытое дождём — дождь прошёл накануне, только и всего — окошко улыбалось. Выбор пал на Бруклин Бриджпарк не случайно: здесь была хорошая гамбургерная. Собственно, других причин оказаться здесь и не нужно — какие могут быть ещё для того, кто весит больше шестисот шестидесяти одного фунта?! Каждый, кто видел его на улице, провожал вслед глазами. Взгляды были разные, но всегда менялись от «ох ты ж нихрена себе» до «чувак, какой ты мерзкий», и он не мог никого винить. В самом деле, кого, если винить нужно только се… Э, нет, мужик, это опасная мысль. К чёрту её. Даже не вздумай произносить. Так что он, поправив мягкие спортивные штаны, сидящие внатяг на невообразимо жирной заднице, неторопливо шёл к привычной скамейке, которая могла стерпеть такой вес и не развалиться, потому что была сделана ещё в, мать её, тысяча восемьсот каком-то году — ох и бойкая старушка. В пухлом кулаке, который и на руку-то казался непохож, шумел и шуршал белый пакет с логотипом бургерной. С тоской вспоминая те времена, когда он мог спокойно есть сколько захочет и разве что крепчать, Фредерик Джей Дюкс, которого другие мутанты прозвали Пузырём, но только за глаза — в глаза он и вломить мог так, что гарантировано посетишь местный морг — топал на завтрак. Второй завтрак, если быть точнее. Он знал, что Джон, его агент и тренер хотя, если быть вот совсем уж откровенным, какой из Рейта нахер тренер его за это по головке не погладит. Ни по одной из двух. Потому что, строго говоря, Фреду нужна была не просто строгая диета, а та, которая подразумевала только воду, одну рисинку в день и вентиляцию лёгких двадцать четыре на семь. Вот только клал он на это дерьмо с горсткой, потому что, мать вашу, вы, худышки и спортсмены, пробовали жить с таким пропитанием?! Конечно, нет. Как считал сам Джон, у Фреда после тридцати случилась проблема с гормонами. Он пошёл на терапию к врачу, но тот не сумел ничего добиться. Так было со вторым, третьим, пятым и сороковым доктором. Диетолог тоже оказался безуспешен, хирурги не могли скальпелями даже поцарапать сверхпрочную кожу Фреда. И он был реально огромным, надутым, отвратительным самому себе Пузырём. Каким-то стрёмным монстром, который совершенно точно сожрал когда-то мускулистого атлетичного Фредерика: его он давным-давно не видел в зеркале. По мягкой дорожке легко бежали парень и девушка. Фред плёлся параллельно им. Мрачный как туча, двухметровый верзила, сжимая в руке свой несчастный пакет, стал просто багровым от смущения, когда понял — спортивный поджарый парень что-то нашёптывал подруге, весело поглядывая на него «Ты посмотри, какой амбал!» а она не удержалась. Захихикала в ответ. Они обогнали его и оставили позади, набирая скорость и словно нарочно стремясь показать, как это здорово — быть такими стройными, молодыми, красивыми и быстрыми. Не то что он, гора жира, едва передвигающая заплывшими ногами. Фред скептически хмыкнул. Они, конечно, не знали, что при желании эта громада может секунд за десять их догнать и наподдать по подтянутым задницам с такой силой, что они улетят куда-нибудь к чёртовой матери в Гудзон. Но у него были дела поважнее мелкой мести, которая к тому же разоблачит в нём мутанта. Под огромной раскидистой ивой, где между свисающих до земли, бледно-зелёных ветвей стояла массивная дубовая скамья, окованная железом, Фред и устраивался каждое утро. Джону он говорил, что только занимается в парке, ну а сам предпочитал сначала нормально поесть, прежде, чем Рейт начнёт кормить его своими дебильными диетическими салатами и куриными грудками. Всё в этот день было обыкновенным. Светило блядское солнце, чтоб его, и высвечивало каждый дюйм омерзительного жира на теле Пузыря. Ветер легонько шелестел ветвями ивы. Вдали, на пруду, покрикивали утки и чомги. В этом отвратительном новом дне Фред переживал пятнадцать или двадцать минут тихого человеческого счастья — смотря сколько времени хватит на этот раз, чтобы умять два десятка бургеров. Он нырнул под сень дерева, глубоко задумавшись о своём. В паре шагов от скамьи его всякий раз грызла совесть. Он знал, что таким образом, постоянно срываясь и нарушая свою диету, не добьётся ничего — но также знал, что и полностью соблюдая её, будет всё таким же огромным и толстым. Он стойко держался два года, жрал одну морковь и капусту, и кажется, за это время у него только передние зубы отросли, как у кролика. Джон едва не рыдал. Сколько бы Фред не потел в зале, какие бы веса не брал, сколько не бегал на дорожке (а надо было ещё найти такую дорожку, которая выдержала бы Фреда!), и как бы усердно не сдерживал нечеловеческий голод — при нечеловеческом сверхметаболизме — но сила воли, помноженная на мощь, не помогали. Фред. Был. Огромным. Жирдяем. И вес его не сдвинулся больше чем на три с половиной унции. Так что Фред срать хотел на его диеты. Пошло оно всё. Если в жизни у него осталась так или иначе одна радость — нажраться от души — он нажрётся, ведь другого-то выхода нет. Серо-голубые, заплывшие жиром глаза — и без того небольшие, а теперь вообще казавшиеся щёлочками, подпираемыми щеками — профессиональным, цепким, удивительно холодным для такого смешного мужчины взглядом окинули парк. Нет, никого, он здесь один. Спокойный как танк, Фред медленно повернулся к скамье и сел на неё, облегчённо выдохнув. Он зашуршал пакетом… когда вдруг понял, что сидеть ему непривычно. Не то чтобы неудобно, вроде бы даже наоборот — гораздо мягче. Но… А затем откуда-то снизу — и даже более того, кажется, почти под собственной задницей — он услышал сдавленный вскрик.

***

Всё тело скручивало в гипнотическую спираль, пока она летела во время-пространстве прочь, прочь из страшного будущего. Мир колебался и дрожал вспышками светотени. Она падала во мрак и окуналась в слепящую белизну, которая проникала даже через веки. И Блинк, закричав, попыталась закрыть лицо руками, но не чувствовала, что может управлять даже мизинцем. Обездвиженная, испуганная и скрючившаяся от боли, она летела всё дальше и глубже, к самому дну колодца, и прежде, чем развить бешеную скорость, расколовшую её на атомы, подумала: «Сейчас я умру». А затем спружинила обо что-то очень, очень мягкое. Её накрыло мглой, пустотой, тишиной и прохладой. Очень, очень гладкими, странными и почти блаженными чувствами после всех тех перегрузок, что испытал организм. Пульс угасал, сердце остановилось. Она растворялась в ничто и становилась пустотой. И казалось бы — вот она, смерть, о которой ты мечтала. Но теперь, услышав вакуум внешнего мира, но без единого шанса туда прорваться, она почувствовала досаду. С каких-то пару минут Блинк лежала почти неподвижно, свыкаясь с наплывающей на сознание тьмой, пока наконец не ощутила, как кто-то со всей дури толкает её в грудь ладонью — и массирует сердце, запуская его. Один мощный удар. Дефибриллятор нервно курит в сторонке. Да чтоб вас, дайте ей умереть, что ли?! Второй. Дыхание вернулось слишком резко, и Кларисс поняла, что её сейчас вырвет. Она сделала мучительный глоток воздуха и, схватив ртом кислорода, тут же свесилась куда-то — по ощущениям и запахам, в траву — чтобы как следует проблеваться, хотя желудок и был пуст. — Господи Иисусе… — сказал кто-то над её головой, и Кларисс, старательно поливая желчью землю и кустик, почувствовала, что этот кто-то вдобавок бережно придержал её волосы на весу, чтобы не испачкать в рвоте. — Мисс, вы в порядке?! Кларисс застонала и снова склонилась, только ещё ниже. От спазмов болел живот, он не мог вырабатывать так быстро столько желчи, сколько требовалось для нормального приступа тошноты. Она захлебнулась мучительной икотой, и по щекам покатились слёзы, когда снова этот сердобольный незнакомец мягко положил руку огромную, судя по ощущениям, руку ей поперёк талии и заставил разогнуться. — Ну-ну-ну… — сказал он очень сочувственно. Голос был поразительно приятным, низким, но мягким. И Кларисс подняла на человека зелёные яркие глаза. Их обоих шокировало то, что они увидели — и каждого по-своему. Кларисс много кого видела в своём страшном мире будущего, но таких, как этот — никогда. Не просто толстый или большой, а чудовищно огромный, перед ней сидел светлоглазый и светловолосый мужчина, весь красный — то ли оттого, что постоянно потел, то ли из-за самой Кларисс, её он явно смутился. Она видела только круглые маленькие глазки, небольшой рот и мясистый курносый нос. Всё это было проколуплено в толстенной физиономии с трёмя несимпатичными подбородками прочнее некуда. На века. Притом что короткие волосы у него стояли почти торчком, и вид был ещё более забавным, чем Кларисс могла вообразить. Она не знала, но Пузырь действительно покраснел, как чёрт в кипящем масле в аду, потому что далеко не каждый день он вытаскивает еле живую, но, мать твою, охренеть какую красивую девушку у себя из-под… Лучше не продолжать. И не думать, что ты, слонище, мог сесть на эту красавицу, попросту не заметив её. Боже, какой стыд. Так бы и провалиться сквозь землю, но он мог поклясться — силы земные или небесные его бы отсюда не сдвинули, потому что этого не смог за всю его жизнь сделать хотя бы кто-то. Даже после того, как её вырвало, и даже помятая и заплаканная, она была прекрасна, чёрт возьми. Он понял это сразу, как увидел её — тут не нужно быть гением. Красота везде красива. Сперва увидел глаза — почти нефритово-зелёные, совершенно чудесные, яркие, совсем как цветные линзы — и пропал, растворяясь во взгляде и чувствуя, что стал словно легче пёрышка. Затем на щёку ей упала рубиново-фиолетовая прядь, бликующая багровыми и розовыми отливами в лучах пробивающегося сквозь ивовую крону солнца. Нестерпимо хотелось эту прядь отвести от лица — бережно и осторожно, но он не решился даже вздохнуть. Она по иронии была невообразимо близко, потому что в панике он попросту усадил её себе на колени — вставать с лавки и укладывать её было бы дольше. И сейчас, почти лицом к лицу, они молча пялились друг на друга, не в состоянии оторвать глаз. Правда, всё же по разным причинам. — Что… — тихо начала она. В горле першило. — Тихо-тихо. Он торопливо порыскал по земле в поисках пакета — там должна быть содовая или что-то типа того. Ей же, очевидно, нужно промочить глотку после всего того, что она, бедняжка, испытала! Ещё бы, Фред. Шестьсот шестьдесят с лишним фунтов присели на эту голубку. Ох, Фред, тебе не мешало бы заиметь новую способность и отрастить глаза на заднице, если теми, что тупо моргают в глазницах, трудно увидеть целого, мать его, ЧЕЛОВЕКА!!! — Вот, — он нашарил злосчастный пакет и вынул из него алюминиевую банку. — Попьёте? Она кивнула, не в силах справиться с першением. Протянула руку, но та была как ватная — и Кларисс просто уронила ладонь обратно. — Ох, сейчас, — засуетился толстяк, торопливо придерживая за язычок на банке огромными пальцами, притом делал это удивительно ловко. — Секундочку. Банка зашипела, прыснул сжатый воздух, и Фред придержал Кларисс за затылок и подставил предплечье ей под спину, чтобы она могла опереться. Она не могла даже руки поднять, бедолага! Пришлось поить её самостоятельно. — Вы такая бледная, — поделился он тревожно и тут же спохватился. — В смысле, не то, чтобы… бледная — типа, некрасивая. Вовсе нет. Вы очень даже прямо… вы… ох, у вас всё в порядке?! Она замотала головой, продолжая жадно пить, глоток за глотком. Как ни странно, сладко-кислый вкус лимонада, приятными пузырьками ударившего в ноздри, действительно помог, и Кларисс почувствовала себя лучше. Хотя в целом ей было всё так же паршиво. — Я так и думал, — пробормотал Фред и закусил губу, отчаянно соображая, чем он может помочь. — Я оставил сотовый дома, но тут недалеко есть больничное отделение. Если хотите, я вас отве… Он осёкся, потому что она бы точно идти не смогла, и уверенно перебил сам себя: — Отнесу. М? Что скажете? «Что это дерьмовая идея» — хотела было сказать она, но промолчала, потому что пила чёртов лимонад до конца. По губам и подбородку потекли тонкие сладкие струйки, но Кларисс прикрыла глаза и таки выпила всё. Фред каким-то чудом сообразил и убрал банку от её лица. — Так… — он старался не паниковать, но выходило плохо. Молчаливая красавица с причудливыми яркими глазами и растрёпанной косой, перекинутой на спину между лопаток, вымученно смотрела на него. — Может, вы работаете где-то здесь? Живёте? Она помотала головой. — Ч-чёрт. Думай, думай, думай!!! Кларисс устало прислонилась к его плечу почти в полудрёме. Ей было откровенно всё равно, что спрашивает этот странный смешной человек — организм, едва выживший после сильнейших временно-пространственных перегрузок, нуждался в срочном отдыхе. И когда она уронила голову себе на грудь, Фред громко выругался и вскочил удивительно прытко для мужчины таких габаритов. В нём было добрых шесть с половиной фута роста, если не больше, и он поднял Кларисс так просто, словно она была не более чем спортивной сумкой или небольшим чемоданом. — Мать твою, придётся отнести вас Рейту, мисс, — сказал он почти с сожалением, зная, что должен, скорее всего, поведать всю историю. Ну и плевать. Бросив пакет с едой прямо на земле у скамьи, он торопливо пошёл прочь из парка, сжимая в руках бессознательную Блинк и не представляя, на что подписался в первую же секунду их знакомства.