За всё надо платить

      Чонгук ушёл на рассвете.       Он не брал с собой ничего — ни сменной одежды, ни часов отца, которые остались в кармане куртки, висевшей в шкафу Тэхёна. Он просто надел джинсы, натянул вчерашнюю футболку и вышел, даже не обувшись. Босиком по холодному полу пентхауса, потом по мрамору коридора, потом в лифт. Обувь нашлась в холле — кто-то из людей Тэхёна, наверное, принёс. Чонгук натянул ботинки, не завязывая шнурки.       Не оглядывался.       Не мог.       Город только просыпался. Серое небо, редкие машины, утренний ветер, пахнущий бензином и выхлопными газами. Чон шёл пешком, не зная куда. Просто вперёд. Подальше от этого дома, от этого мужчины, от этой лжи, которая оказалась правдой.       «Мы не кровные родственники».       Он зажал уши ладонями, но голос в голове не замолкал.       «Я тоже хотел мести. Она меня не спасла».       — Заткнись, — прошептал Чонгук. Прохожий в костюме обернулся, но он не заметил.       Он шёл, пока ноги не отказали. Остановился у какого-то парка, сел на скамейку. Воды во рту не было, в глазах — сухо. Чонгук выплакал всё прошлой ночью. Осталась только пустота. Звенящая, огромная, как Лас-Вегас из космоса.       Телефон завибрировал. Юнги. Пятый пропущенный за утро. Чонгук не ответил. Написал: «Всё кончено. Я не убил его. Не ищи меня. Я сам решу, что делать».       И выключил телефон.

***

      Прошла неделя. Или две. Чонгук не считал.       Он снял крошечную комнату в мотеле на окраине, где платили наличными и не задавали вопросов. Спал на жёстком матрасе, ел рамен, смотрел в потолок. Иногда плакал — без звука, просто слёзы текли по щекам, и Чон не вытирал их. Иногда не спал сутками, глядя на огни города, которые больше не казались красивыми.       Он думал об отце. О том, каким бы тот был, если бы узнал, что его сын полюбил убийцу. Если бы узнал, что месть оказалась не нужна. Если бы узнал, что Чонгук не смог.       «Ты не убийца», — сказал Тэхён.       Может быть. Но кто тогда он?       Он вспоминал руки Тэхёна. Его голос, когда тот шептал «мой мальчик». Его глаза — не холодные, не хищные. Тёплые. Почти родные.       Чонгук ненавидел себя за эти воспоминания.       На десятый день он понял, что так больше нельзя. Он превращался в тень. В ту самую тень, которой стал после смерти матери. И тогда он поднялся, пошёл в душ, сбрил отросшую щетину, надел чистую футболку и вышел на улицу.       «Забудь, — сказал Чон себе. — Всё. Месть. Тэхёна. Прошлое. Начни сначала».

***

      Тату-салон назывался «Ink & Sorrow». Маленький, уютный, на второй линии от Стрипа. Хозяин — грозный мужчина с бородой, по имени Джексон, посмотрел на татуировки Чонгука, на его пирсинг, на его руки, спросил:       — Умеешь?       — Нет, — честно ответил Чонгук. — Но хочу научиться. Быстро.       Джексон усмехнулся.       — Ты похож на человека, который умеет учиться. Выходи завтра. Испытательный — неделя. Не справишься — уйдёшь.       Чонгук справился.       Он оказался терпеливым. Руки не дрожали. Он запоминал схемы, разбирался в иглах, в краске, в стерилизации. Через три дня Джексон доверил ему первую работу — маленькую звезду на запястье девушки. Чонгук сделал идеально.       — Ты прирождённый, — сказал Джексон.       Чонгук не ответил. Просто взял следующего клиента.       Работа спасала. Забивала голову. Не давала думать о том, что где-то в этом городе ходит мужчина с раной на боку, которая, наверное, уже зажила. Не давала вспоминать его губы, его «прости», его «дай себе время».       Чонгук не дал. Он взял время и выбросил его.

***

      Прошёл месяц.       Чонгук привык к новой жизни. Утром — кофе в маленькой кофейне через дорогу, потом салон. Вечером — мотель, душ, сон. Иногда он рисовал эскизы — черепа, розы, драконов. Иногда курил на пожарной лестнице, глядя на небо.       Он не проверял телефон. Не включал его. Юнги и Джин, наверное, с ума сходили, но Чонгук не мог с ними говорить. Не мог объяснить, почему не убил. Не мог признаться, что спал с врагом. Не мог сказать, что враг оказался не врагом.       Однажды — Чонгук не запомнил дату, специально — Джексон ушёл по делам и оставил его одного. Сказал: «Примешь пару клиентов. Деньги пополам».       Чонгук кивнул. Сидел за стойкой, листал альбом с эскизами. Ждал.       Звякнул колокольчик над дверью.       Чон поднял голову, но не сразу — сначала закончил штрих в наброске. Потом положил карандаш, встал, поправил фартук. Автоматически, как учил Марк, выдал стандартное приветствие:       — Добрый день. Присаживайтесь, пожалуйста. Что именно хотите набить?       Он всё ещё не смотрел на клиента. Доставал из стерилизатора новую иглу, раскладывал инструменты.       — Хочу набить надпись, — ответил мужчина.       Голос был низким. Хрипловатым. Знакомым до боли.       Чонгук замер.       — Какую надпись?       — «Прости, Чонгук. И вернись ко мне».       Карандаш выпал из пальцев. Покатился по полу, звякнул о ножку стула. Чонгук медленно поднял голову.       В дверях стоял Тэхён.       Похудевший. С тенью под глазами. В простой чёрной футболке и джинсах — без костюма, без перстня, без охраны. Обычный. Живой. Настоящий.       У Чонгука перехватило дыхание.       — Как ты меня нашёл?       — Юнги, — сказал Тэхён. — Я нашёл Юнги. Сказал, что не сделаю тебе больно. Что хочу просто поговорить. Он не поверил, но адрес дал. Сказал, что если я причиню тебе вред, он найдёт меня и убьёт собственными руками.       Чонгук усмехнулся — горько, одними губами.       — Он так и сказал?       — Почти слово в слово.       Они смотрели друг на друга. В воздухе между ними висело всё — кровь, ложь, ночи в объятиях, нож, рана, «прости» и «я не знаю, что делать».       — Зачем ты пришёл? — спросил Чонгук. Голос не дрожал. Только внутри всё дрожало.       Тэхён сделал шаг вперёд. Осторожно, будто подходил к дикому зверю.       — Я не закончил, — сказал он. — В прошлый раз. Я хотел сказать, что…       — Не надо.       — Надо. — Тэхён остановился в двух метрах. — Я не прошу прощения. Не за то, что убил твоего отца. Не за то, что спал с тобой, зная, кто ты. Не за то, что врал. Потому что прощения за такое нет.       Чонгук молчал.       — Я пришёл просить не прощения. Я пришёл просить… ещё один шанс.       — Для чего?       Тэхён посмотрел ему прямо в глаза.       — Давай начнём всё с чистого листа, Чонгук. Не как враги. Не как дядя и племянник — мы и так не кровные. Не как убийца и мститель. Как двое. Которые могли бы… быть.       Чонгук сжал край стойки так, что побелели костяшки. Внутри всё кипело. Злость. Боль. Страх. И ещё что-то, чего он боялся назвать.       — Ты убил моего отца, — повторил он, словно заклинание.       — Да.       — На моих глазах.       — Да.       — А потом я влюбился в тебя.       Тэхён вздрогнул. Медленно выдохнул.       — Чонгук…       — Я сказал «влюбился», — перебил Чонгук. Голос сломался, но он продолжил: — Не «влюбился». В настоящем. Я всё ещё… — он не договорил. Отвернулся, вцепился в край стола.       Тишина. Только гул вентиляции и далёкие звуки улицы.       — Я не уйду, — сказал Тэхён. — Можешь прогнать меня. Можешь ударить. Можешь снова взять нож. Я не уйду.       Чонгук обернулся. В глазах блестели слёзы, но он не плакал. Уже нет.       — Ты идиот, — прошептал он.       — Возможно.       — Ты — эгоистичный, больной, опасный идиот.       — Всё так.       Чонгук шагнул к нему. Один шаг. Второй. Остановился вплотную.       — Если ты снова мне врёшь… если это игра…       — Это не игра, — Тэхён поднял руку — медленно, давая Чонгуку время отшатнуться. Коснулся его щеки. Чонгук не отодвинулся. — Я люблю тебя, Чонгук. Не знаю, как и почему. Не знаю, имею ли право. Но люблю.       Чонгук закрыл глаза. По щеке скатилась слеза — одна. Он не вытер.       — Я не знаю, смогу ли простить, — сказал он. — Не сейчас. Может, никогда.       — Я и не прошу прощать. Я прошу… дать мне быть рядом. Пока ты решаешь.       Чонгук открыл глаза. В них всё ещё была боль. Но сквозь неё пробивалось что-то слабое, робкое — то, что он считал убитым в ту ночь на набережной.       — С чистого листа, говоришь? — спросил он.       — Да.       — Тогда… — Чонгук сделал глубокий вдох. — Тогда, может быть, начнём с кофе? Только без твоих дорогих ресторанов. В той забегаловке через дорогу.       Тэхён улыбнулся. Впервые за долгое время — не хищно, не надменно. Устало. Тепло.       — Договорились.       Они вышли из салона вместе. Колокольчик над дверью звякнул ещё раз.       Чонгук не оборачивался. Но впервые за месяц — смотрел вперёд.       За всё надо платить. Но иногда плата — это не конец. А начало.