За всё надо платить

      Чонгук проснулся от того, что в комнате было слишком светло.       Он сел на кровати, щурясь. Ви не было рядом — только вмятина на подушке и слабый запах табака. На тумбочке стоял стакан воды и записка: «Завтрак на столе. Я скоро вернусь».       Чонгук усмехнулся. Заботливый. Слишком заботливый для человека, который согласился помочь убить кого-то. Что-то здесь не так. Чон чувствовал это кожей последние несколько дней, но отгонял подозрения. Ему нужна была информация. Ему нужен был Ви. Он не мог позволить себе сомневаться.       Он встал, натянул штаны и пошёл искать ванную. Проходя мимо спальни Ви — той, где тот спал обычно, до того как они начали делить постель, — Чонгук заметил, что дверь приоткрыта. Он не должен был заходить. Он знал, что не должен.       Но ноги понесли сами.       Комната была аккуратной, почти стерильной. Большая кровать с серым постельным бельём, пустой письменный стол, закрытый шкаф. Ничего личного. Чонгук уже хотел выйти, когда заметил тумбочку. Прикроватную. С ящиком.       Он не знал, что его дёрнуло. Просто открыл.       Внутри лежал перстень.       Красный рубин в золотой оправе. На внутренней стороне — каллиграфические инициалы: «К.Т».       Чонгук взял его в руки. Холодный металл. Тяжёлый. Такой же, как в ту ночь. Такой же, как у человека, который выстрелил в голову его отцу.       Мир рухнул.       Не громко. Не с треском. Беззвучно — как падение в чёрную воду. Чонгук стоял, сжимая перстень, и смотрел на буквы, которые поклялся запомнить на всю жизнь. «К.Т». Ким Тэхён.       Ви был Тэхёном.       Всё это время — прогулки, ужины, шёпот в темноте, его руки на теле Чонгука, его губы, его «мой мальчик» — всё это было ложью. Игрой. Изощрённой пыткой.       Чонгука вырвало. Прямо на пол, рядом с кроватью. Он согнулся пополам, хватаясь за горло, потому что воздух вдруг стал слишком жидким. Он спал с ним. Он хотел его. Он позволял себе быть слабым в его объятиях.       С убийцей отца.       Он не помнил, как оказался на кухне. Перстень всё ещё был в руке. На столе стоял завтрак — остывший омлет, тосты, сок. Заботливый. Грёбаный заботливый убийца.       Чонгук открыл ящик с ножами.       Он ждал, сидя на диване, сжимая в одной руке перстень, в другой — кухонный нож. Лезвие тускло блестело. Чонгук смотрел на него и вспоминал слова, сказанные тогда, на набережной: «Беря в руку нож, ты должен быть готов испачкаться кровью».       Он был готов. Он должен был быть готов.       Дверь открылась.       — Чонгук? — голос Тэхёна — потому что это больше не был Ви — звучал обеспокоенно. Он вошёл в гостиную, стягивая кожаную перчатку. Увидел его. Замер. Взгляд упал на перстень, потом на нож.       — Чонгук, — сказал Тэхён тихо. — Я могу объяснить.       — Не надо, — ответил тот. Голос был чужим — плоским, мёртвым.       Он встал. Тэхён не двигался. Стоял в трёх метрах, смотрел прямо в глаза, и на его лице не было страха. Была только усталость. Глубокая, вековая усталость.       — Ты убил моего отца, — сказал Чонгук, делая шаг.       — Да.       — На моих глазах.       — Да.       — А потом трахнул меня в клубе. И назвал своим мальчиком.       Тэхён молчал. Опустил голову.       — Я не знал, что это ты. В ту ночь… я не знал.       — А когда узнал?       Тэхён поднял глаза.       — На следующее утро. Когда ты проснулся. Я понял по родинке под ключицей. Такая же была у Арым.       Чонгука затошнило снова. Он сжал нож так, что побелели костяшки.       — Ты продолжал. Ты продолжал спать со мной, зная, кто я. Зная, что я пришёл убить тебя.       — Да.       — Почему?       Тэхён сделал шаг вперёд. Чонгук вскинул нож.       — Не приближайся.       — Почему? — Тэхён остановился. — Потому что я хотел тебя. Не как врага. Не как сына моей сестры. Как тебя. Чонгука. Того, кто смеётся во сне. Того, кто заказывает самый дорогой фастфуд. Того, кто дрожит от прикосновений, потому что никто никогда его не ласкал.       — Заткнись!       — Я не могу. — Тэхён сделал ещё шаг. Нож почти касался его груди. — Я пытался. Думал, что неделя пройдёт, ты убьёшь меня или я отпущу тебя. Но ты… ты влез мне под кожу. И теперь я не хочу, чтобы ты уходил.       Чонгук закричал. И ударил.       Нож вошёл в бок Тэхёна — неглубоко, но достаточно, чтобы брызнула кровь. Он чуть сморщился, схватился за рану, но не отступил. Не закричал. Просто смотрел.       — И это всё? — спросил Тэхён, почти с улыбкой. — Это царапина, Чонгук. Всё, чему ты научился за эти годы?       Чонгук хотел вырвать нож, но Тэхён перехватил его руку. Сжал пальцы, прижимая лезвие глубже в свою плоть. Кровь потекла по рубашке, по пальцам Чона.       — Если хочешь убить человека, — прошептал Тэхён, глядя ему в глаза, — ты должен пырнуть его как можно глубже. Ну же. Пырни глубже.       — Ты больной ублюдок, — прохрипел Чонгук, пытаясь вырваться, но Тэхён держал крепко.       — Я убил твоего отца. Собственноручно. На твоих глазах. — Тэхён наклонился ближе, и его голос стал тише, почти ласковым. — Давай. Сделай это. Закончи то, что начал.       Чонгук дёрнулся — и выдернул нож. Тэхён пошатнулся, прижимая руку к боку, но устоял.       — Не могу, — выдохнул Чонгук, отступая. Нож выпал из ослабевших пальцев. — Не могу, потому что… потому что ты мне не враг. Ты — то, чего я боялся больше всего. Ты — человек, которого я… — он не договорил.       Руки затряслись. Он опустился на колени прямо в лужу крови, растекшуюся по паркету. Схватился за голову.       — Я спал с тобой. Я хотел тебя. Я кончал от твоих рук. А ты — ты мой дядя. Ты — кровь моей матери. — Голос сломался. — Я стал тем, кого ненавижу. Я предал отца. Я предал его память. Я… я просто грязная подстилка, которая позволила убийце трахать себя.       Тэхён медленно опустился рядом с ним, игнорируя боль. Протянул руку, но не коснулся.       — Чонгук, посмотри на меня.       — Не смотри на меня. Не трогай меня.       — Посмотри на меня, — повторил Тэхён. Твёрже.       Чонгук поднял голову. Глаза покраснели, щёки мокрые. Он выглядел разбитым — не физически, а где-то глубоко внутри.       — Мы не кровные родственники, — сказал Тэхён.       Чонгук замер.       — Что?       — Твоя мать. Арым. Она была моей сестрой только по документам. Мои родители удочерили её, когда она была младенцем. Мы не связаны кровью. Ни одной общей клетки.       — Ты врёшь.       — Я никогда не врал тебе. В этот раз тоже. — Тэхён поморщился от боли, но продолжил: — Я знал это с детства. Она знала. Но для меня она была сестрой. Я любил её. И когда она умерла… я искал, кого винить. И нашёл твоего отца.       — Он не виноват в её смерти, — прошептал Чонгук.       — Я знаю. — Тэхён закрыл глаза. — Я знаю это теперь. Но тогда… тогда мне нужен был кто-то, кого можно ненавидеть. Иначе ненависть убила бы меня изнутри.       Чон смотрел на него, не веря. Не хотел верить.       — Почему ты не сказал раньше?       — Потому что ты хотел убить меня. И я думал, что заслужил это. Думал, что если умру от твоей руки, то… искуплюсь. Но ты не смог. И я понял: ты не убийца, Чонгук. Ты никогда им не был.       — Ты не знаешь меня, — прошептал Чонгук.       — Знаю, — ответил Тэхён. — Потому что я такой же. Я тоже когда-то хотел мести. И она меня не спасла. Она разрушила меня. Не дай ей разрушить тебя.       Чонгук сидел на полу, в чужой крови, и чувствовал, как всё, во что он верил последние двенадцать лет, рассыпается в прах. Ненависть была его двигателем. Месть — смыслом. А теперь их не стало. И он не знал, кто он без них.       — Я не знаю, что делать, — признался он.       — Не надо знать, — сказал Тэхён. — Просто… дай себе время.       Он протянул руку. Чонгук посмотрел на неё — на пальцы, перепачканные кровью, на знакомые линии, которые гладили его тело всего несколько часов назад.       И взял.       Тэхён помог ему подняться. Прижал к себе — осторожно, несмотря на рану. Чонгук уткнулся лицом в его плечо и разрыдался. Беззвучно, судорожно, так, как не плакал даже в ту ночь на набережной.       — Прости, — прошептал Чонгук.       — Ничего, — ответил Тэхён.       И это была первая правда, которую они сказали друг другу без масок.