Devil town

***

Жизнь пока в порядке в этом дьявольском городке. Даже, можно сказать, довольно неплоха. Сегодня среда. Третью неделю идёт дождь, дороги превратились в блестящие ленты асфальтовых рек. Конец сентября догнивает в пузырящихся буро-стальных лужах, и на парковку возле единственного в городе супермаркета не заезжают даже грузовики с продуктами. Желтизна опадающей листвы мозолит глаза. Джон всё ещё пытается научиться играть на гитаре. Кончики пальцев стёрты в кровь. Крошечный магазинчик пластинок в пригородных трущобах завтра закрывается. «Пластинки — убыточное дело в такой дыре. Всем плевать на подростков.» Пункт 1 плана на жизнь до следующего понедельника: успеть забежать туда вечером и выудить хоть что-то, может быть хотя бы Билла Хэйли прошлого года. Повезёт, если найдётся Элвис трёхлетней давности. Сюда всё доходит с опозданием. Не забыть Пола. Пункт 2: Дать Полу почитать «Над пропастью во ржи». Я же вижу как он хочет попросить всякий раз, как бывает у меня в комнате. В прошлый раз он косился на полку с явным желанием что-нибудь стащить. Мими не понравится. Думаю, она ненавидит, когда я даю свои вещи этому «выходцу из низов». Пункт 3: последний шанс купить что-нибудь на деньги, которые дала мне мама месяц назад. Вроде, там немного осталось. На бутылку «Пепси» и новые струны хватит. Пластинку можно и украсть, я никогда не говорил, что буду платить за искусство.

***

Маккартни приходит в четверг в огромном колючем коричневом свитере и сиплым, но таким очаровательно-извиняющимся голосом объявляет, что заболел. Леннон не может удержаться и, давя грозящую разорвать лицо болезненную ухмылку, интересуется, поместятся ли они в этот свитер вдвоём. Пол осуждающе-терпеливо к чужой клоунаде смотрит с лохматым чёрным гнездом на голове и хрипло говорит: — Думаю, да. Джон продолжает дурачиться, хитро блестя глазами и облизываясь, старательно скрывая подкативший к горлу ком совершенно не мужского, непонятного ощущения стремительно краснеющих щёк от одного тёмного взгляда из-под этих угольно-острых ресниц: — А если я тебя поцелую, то тоже заболею? Маккартни не оценил зубоскальства, проходит по коридору мимо старшего в старой рубашке-поло неопределённого цвета и, направляясь на кухню, бросает через плечо с уязвлённым видом: — Я три дня провалялся в постели почти в бреду и сожрал четыре пачки таблеток от головы. Хочешь так же? Леннон строит из себя викторианскую благородную девицу, театрально чуть не падая в обморок и натурально изображая судороги, из-под опущенных рыжеватых ресниц томно-насмешливо смотрит и с деланным сочувствием и придыханием произносит: — Уважаемый сэр Джеймс Пол Маккартни, вы запрещаете мне любить вас? — с невозмутимым видом хлопая глазами, старший продолжает комедию. — Пожертвовать, так сказать, в самом благородном порыве всей душой ради вас… — Замолчи и дуй за мной пить чай. Уютную по мнению среднестатистических англичан среднего класса комнатку заливает слабым светом через кружевные с розочками жёлтые шторы Мими. «Отвратительные шторы. Отвратительный дом. Отвратительный городишко», — кривится Джон, пока Пол разливает в тусклые фарфоровые чашки тусклый чёрный чай. Минут 10 пьют в полном молчании, только часы тикают. Пристально смотрят друг другу в глаза, у одного — мятно-чайного цвета, а у другого — оттенка крепкого кофе, первым разрывает молчание младший: — Отец купил новую машину сегодня, — сказано просто так, лишь бы не молчать. — Отлично, Макка, значит, если я вдруг захочу увезти тебя, нас больше никто не догонит. Знакомая кривая улыбка, и проницательный взгляд как прострел в лоб. Наверное, каждый день в этой жизни будет такой.

***

— Ты снова сказал что-то тупое. — А как ещё по-твоему я должен был отвлечь этого старика?! — Ну, что угодно звучало бы лучше, чем «сэр, подскажите, моя причёска достаточно похожа на причёску Элвиса?». — Даже если бы я предложил ему выпить? — Да от такого предложения даже я бы не отказался. Не то что семидесятилетний старикан с недотрахом. Кстати, почему ты не зовёшь меня выпить? — Мне пятнадцать, Леннон. Я не могу купить тебе пиво, а у тебя нет денег. — Дай мне денег и я куплю тебе пива, Макка. Если хочешь, так и скажи. — Не хочу. Давай, пластинку какую стибрил, покажи! — Да я сам не заметил, сейчас посмотрим… А, чёрт, это «Кордеттс»! — Jonny, my love, I love you so much… — Заткнись! Маккартни смеётся и начинает хрипло кашлять, хотя в глазах ещё горят искры насмешки. Сейчас, чуть не согнувшись пополам и блестя чёрными глазами в тлеющем закате, он больше чем когда либо является собой — лохматым подростком, неприлично хорошо умеющим играть на гитаре и носить классические чопорные костюмы, как будто в них родился. А ещё одним наивным взмахом ресниц разбивать чужие сердца. — Джонни, ты неудачник. — Спасибо, мой дорогой, мог бы утешить получше. — огрызается Леннон, пихая свободную руку поглубже в карман кожаной куртки в поисках зажигалки.

***

Розы тётки Мими завяли. Это первое, что замечает Джон, когда возвращается от Пола в середине октября, просидев с гитарой в обнимку на против друга добрые 3 часа. Когда-то красные и бордовые, бокалами раскрывающиеся душистые бархатные цветы облетели почерневшими лепестками и пожухли, распространяя неотвратимый тошнотворный запах гниения. Теперь Мими можно только пожалеть — розы были её страстью, единственным предметом, глядя на который эта женщина переставала хмуриться. А как часто Леннон смеялся над ней с Маккартни, задыхаясь от хохота, сдерживаемого до поворота улицы, разрывающего горло, пока стоишь и выслушиваешь нотации тётки. Как часто передразнивал недовольный тон и брезгливое выражение лица. Как часто на жалобы Джона, что его заставляют мыть посуду или не пускают на улицу в дождь, Пол фыркал и возмущался: «Она сумасшедшая! По крайней мере, так о ней все говорят». Кто бы сомневался.

***

Джону десять. Он находится как раз в том возрасте, когда ржавые детские площадки с уныло скрипящими качелями уже надоели и не вызывают прежнего восторга, а подростковые развлечения вроде посиделок под мостом или бессмысленного хождения по улицам ещё кажутся скучными. Мальчик сидит в парке на скамейке и кормит голубей чёрствой булочкой из ближайшего магазина. Настолько скучно и нудно в это воскресенье, что Джон мечтает, как пойдёт на холм за городом, где будет сидеть на заброшенной фермерской изгороди из сырого потемневшего дерева и думать. Думать, как вырастет, окончит скучную школу и уедет в Лондон. А лучше в Америку. Там можно стать кем угодно. С холма, поросшего мятой и высокой жёлтой травой видно голубеющий в дымке на востоке далёкий большой город, какой и не снился местным жителям. Там всегда весело, ярко и празднично на улицах, гул автомобилей и пронзительные гудки поездов на станции и толпы народа. Здесь и со всего городишки столько не наберётся, как иногда бывает на площади в выходной летний день. А на западе, где-то настолько далеко, сто и не видно, лежит пенистое серое море с грязно-синей, вечно неспокойной горькой водой. Леннон никогда не был на море. За морем — другие страны в которых, возможно, жизнь идёт лучше чем здесь и сейчас. Из размышлений заставляет вынырнуть голос какого-то черноволосого мальчика в выглаженной рубашке и вязаном жилете в коричневый ромбик. Джон напускает на себя угрюмый вид, которого он придерживался при общении с младшими, и небрежно спросил: — Чего тебе? — Можно кусочек булочки, я тоже хочу покормить голубей, но у меня с собой нет денег. «Странная просьба, — хмыкает про себя старший, всё же отламывая крошащуюся горбушку с характерным хлебным хрустом, — или это была попытка завязать разговор?» Незнакомый мальчик тем временем кидает голубям крошки, серьёзно смотря перед собой чёрными глазами. Вдруг оглядывается на Джона: — Меня зовут Пол Маккартни, а тебя? — Всё таки знакомство. — Джон, Джон Леннон если точнее. -А почему ты сидел один, сегодня же воскресенье? — ох, до чего же любопытный, кто его вообще просил подходить к Леннону, чьё лицо успешно заявляет об удовлетворённости своим одиночеством. — Меня хотели вести к родственникам «провести время с семьёй», — презрительно проговорил младший, — но я убежал. — Я постоянно один, — резко, возможно слишком резко, как ножом отрезал. Лицо нового знакомого начинает приобретать сочувственно-грустное выражение: — А что с твоими родителями? -Ничего особенного. Мама с папой не любят друг друга.— видно было, что Пол сам не рад что спросил, и Джон пытается пошутить, криво улыбаясь. — Всё в порядке. Меня устраивает праздновать два дня рождения.

***

Маккартни шипит: «В этом чёртовом городе мы все мертвы» и роняет разваливающуюся пачку дешёвых сигарет, отобранных у Леннона, в урну за домом старшего, пока они смотрят на багрово-серый закат через извечный дождь, заволакивающий окраины туманом. Зажигаются первые фонари на центральных улицах. Леннон думает, как перестать глазеть на пушистую чёрную чёлку и заёбанный грустно-раздражённый взгляд. — Ты думаешь, если мы уедем, что нибудь изменится? Да если бы каждый житель переехал отсюда в какой-нибудь Оксфорд, Манчестер или даже в Лондон, они бы всё равно остались неотёсанными деревенщинами, не умеющими выражать своё мнение и говорить не о погоде и делах. — По крайней мере, мы с тобой могли бы попытаться. — Пол говорит уже заметно мягче, странным посветлевшим взглядом изучая старшего, попутно закутавшись к кожаную куртку посильнее. Жёлтые фонари тают в чёрно-карих глазах, превращая лицо в древнегреческую трагическую маску, будто слепленную из желтоватого воска. Капли воды рассыпаются в тяжёлом, загрязнённом заводами воздухе хмурой зыбкостью и зависают стеной над тротуаром. От важного, будто загустевшего воздуха рыже-каштановая чёлка вьётся в колечки и лезет в глаза. Леннон сам не замечает как ёжится, плечи под тонкой рубашкой покрываются гусиной кожей, Маккартни смотрит и констатирует: — Тебе холодно. — Вот ещё! Просто грёбаный дождь. — Нет, я же вижу, что тебе холодно, но ты слишком горд, чтобы признать это и сходить за курткой. — глаза младшего холодеют и суживаются. — Меня Мими обратно не выпустит. По её понятиям, сейчас ночь. — Только девять часов. Она думает, ты подцепишь какую-нибудь девчонку в такую рань? Влажные и оттого ещё более чёрные ресницы слипаются и бросают звёздчатые синие тени на щёки Пола. Загустевший между ними двумя воздух хоть ножом режь. Джон пытается разорвать молчание, которое ничем хорошим не должно было кончиться, играя в развязного крутого парня: — Ну, тебя же подцепил. Где-то на окраине под мигающим жёлтым светом фонаря ресницы-звёзды, зрачки-стразы, посиневшие от холода губы и шершавые тёплые щёки, покрытые невесомыми касаниями прохладных ладоней. В этом чёртовом городе мы все мертвы. Значит, нас ничем нельзя напугать.

***

Сегодня опять дождливый и холодный, но красивый в своём неоновом отсвете полыхающего заката день. Точнее, уже почти ночь. Красноватые окна домов светятся неприветливо тоскливым тревожным мерцанием одаряют прохожих, кутающихся в блестящие от воды плащи. Капли за шиворотом до мурашек пробирают и заставляют шипеть сквозь зубы, смахивая ледяную воду с ресниц и бровей. Перед глазами всё размыто, последняя бутылка пива явно была для Пола лишней. Или последние две. Или все три. Никто не знает. Огни фонарей бензиновыми звёздами с длинными хвостами и загнутыми лучами плавают в глубине рябых луж и лезут в глаза яркими голубыми, розовыми, жёлтыми, белыми пятнами вместе с промокшей чёлкой, потерявшей остатки фиксирующего геля. Глаза Джона кошачьи, с тонкими месяцами зрачков, изжелта-зелёные под лампочками и колючие, как битое стекло. Мутные. Ещё мутнее и неяснее, чем море в шторм. «Тоже от алкоголя, наверное. Хотя кто этого Леннона знает, что он там курил, выбегая во двор бара.» Закат беснуется красными всполохами, солнце тонет в объятьях посиневших холмов, лицо заливает краской как будто на улице +30 и жара. Джон стоит у стены незнакомого гаража в незнакомом районе, согнувшись ломанной чёрной линией, грубыми мазками намалёванной на бордовом кирпиче. Грёбаная абстракция размытого табачным дымом мозга. Точнее, экспрессионизм. Голос старшего неожиданно сиплый, не хочет вылезать из горла отрывочными словами: — Мими уехала на два дня в Манчестер. Хочешь, зайдёшь ко мне, тебя отец в таком виде и на порог не пустит. Подчиняясь голосам разума и друга, Маккартни оглядывает себя в отражении на тротуаре: опухшее лицо с пьяным румянцем, двусмысленная усмешка, затаившаяся в глазах, кое-как натянутая на плечи не без помощи Джона кожаная куртка, блестящая глянцем от дождя, влажные растрёпанные пряди волос, слипшиеся от пота и воды, парень запускает в них пальцы, откидывая со лба. Хорошо ещё не так сильно развезло, как несколько месяцев назад, когда он в первый раз попробовал коньяк. Ничем хорошим это закончиться заведомо не могло. Валялся, разбитый головной болью, целый следующий день. Нет, спасибо, сегодня что-то не хочется повторять. — Хорошо, пошли. На кухне из крана капает вода. Точно холодная, можно даже не проверять. В пузатом глянцево-желтоватом холодильнике только приготовленные Мими заранее для племянника бутерброды, бутылка молока и ничего больше. Горьковатое разочарование. Линолеум ледяной, ноги стынут, когда сквозняк тянет из-под прикрытой двери, и Леннон с опозданием вспоминает про опрометчиво не закрытое окно. Сумрак в комнате охватывает с ног до головы, шорохами дождя по листьям проникая в уши. Маккартни сзади прикрывает дверь и скидывает куртку на пол. Садится на стул у кровати. — Мне холодно, и я хочу спать. — Можешь пойти в душ. Я найду тебе халат. Джон глотает странное чувство незащищённости под взглядом младшего в затылок и идёт искать подходящую Полу по размеру вещь. Вода в ванной комнате шумит, сливается с дождём. Свет они так и не включили. Леннон кладёт махровый халат на тумбочку, наблюдая за силуэтом за серой, будто картонной занавеской. Силуэт зыбкий, как сквозь сигаретную дымку, он в этой мрачной, плохо освещённой голубоватой ванне — единственная чистая вещь, не покрытая тусклым налётом повседневной неинтересности. Некоторое время Джон сидит на холодном плиточном полу в клетку, подпирая собой тумбу, пока слегка хриплый голос Пола не звучит из-за шторы: — Не мог бы ты выйти, мне надо одеться. Спустя пять минут младший заходит в комнату Леннона, принося с собой запах шампуня и тёплой воды с мылом, от которой идёт пар. Они оба в халатах. У Пола белый в полоску, у Джона зелёный и коричневый. «Может, поиграем?». Гитара Маккартни всегда на всякий случай лежит дома у старшего — новая жёлто-рыжая блестящая штуковина с шикарным звучанием. Пальцы перебирают струны привычно и не напрягаясь, но для куплета Джону понадобится больше сноровки, чтобы повторить каждый аккорд друга. Пол поёт «Помоги мне» почти шёпотом и по-собачьи преданно сморит в глаза, Леннон снова чувствует что-то странное, тоску с примесью страха неизвестности и обыденности.

***

Солнце выходит из-за облаков и ныряет обратно. На коленях откуда-то взялись бутылка «Пепси» и тарелка переспелой клубники, хотя сейчас не сезон. Джим, отец Пола, где-то достал. Джон сидит на скамейке возле детской площадки, облезающей зелёно-голубой краской и блестящей железными перилами не хуже луж, оставшихся после недавнего дождя. Воздух всё ещё сырой и кажется весенним. Маккартни молча ест клубнику, поскрипывая старыми качелями и шурша ботинками по гравию, потом вдруг смотрит на солнце, с соседнего дерева падают последние капли, под которыми рубашка в полоску мгновенно темнеет. Ветер приносит запах опавших листьев из леса, который начинается неподалёку. «Почему я не взял альбом? Сейчас вышел бы такой хороший набросок…» — думает Леннон, разглядывая чужие пряди чёрных волос, яркие блики луж и бутылочного стекла, розово-голубую рубашку и солнечную дымку, окутывающую всё вокруг. Никогда в октябре не было так красиво. — У меня такое странное ощущение сегодня. Похоже на то, как будто я снова забыл своё имя, — голос Пола врывается в размышления, пока он тянется за новой горстью красно-бордовых ягод на коленях у друга. После такой терпко-сладкой клубники губы всегда винного оттенка и на вкус как последние летние недели — их хочется просто касаться кончиками пальцев, чувствуя бархат тёплой кожи. — Кажется, это то, что стоит помнить, но это чувство я не понимаю. — Такое чувство, будто жизнь всё время проходит мимо тебя? — включается в монолог Джон, наблюдая, как Маккартни, утомившись, ложится на скамейку, оперевшись на собственную руку, и устремляет взгляд прищуренных глаз на непрекращающийся бег облаков. — Именно. Через несколько лет мне придётся выбирать университет или идти работать, а я сижу здесь, пью «Пепси» и ем клубнику, словно мне снова двенадцать. Будто я сошёл на неправильной станции, и теперь поезд идёт полным ходом мимо меня, а я не знаю, как вернуться в вагон. — Можно зацепиться сзади и проехать зайцем, — пытается пошутить Леннон, младший морщит лицо и толкает его в бок. — Тогда я буду чувствовать себя лишним и преступником, смотря на окружающую меня беззаботность нормальных людей. — Не забывай, Макка, что я с тобой. — твёрже и увереннее голос, хотя внутри Джон дрожит, ведь чувствует себя абсолютно так же, — раз уж мы опоздали на поезд вместе, надо выжать из этой пустой и никчёмной жизни как можно больше весёлых моментов. Смотри, я сижу на солнце, мне тепло, хорошо и плевать, что будет дальше.

***

Кофе уже остыл, а печенье подгорело. Хозяйка из Пола так себе, но вряд ли Джон смог бы лучше. А так всё хорошо, их оставили одних на весь этот долгий и сырой день, довольно тёплый для конца октября, но уже не позволяющий снять кожаную куртку. — Может, посмотрим телевизор? — Если там очередной тупой американский ситком, я повешусь. — Джон, у нас нет даже табуретки, а за верёвкой придётся идти в автомастерскую на соседней улице. Там дождь на улице, забыл? — Ладно, где там у тебя холодильник? Я приготовлю бутерброды. Они собираются зажечь оплывшую воском свечу внутри подгнившей тыквы во дворе, чтоб хоть как-то скрасить отвратительный слякотный день, на который пришёлся Хэллоуин. — Чёрт, в моих ботинках пауки! — орёт на весь дом Леннон и трясёт ногой в дырявом красном носке. Он замечает, как Пол смотрит на него серьёзными глазами. На вопросительный взгляд Джона, он тихо и твёрдо отвечает: — Не убивай их, пожалуйста. Они боятся тебя больше, чем ты их. — Мне что, их внутри оставить?! — Да, можешь пойти в моих резиновых сапогах. Через пять минут Джон в дурацких жёлтых сапогах и Пол в линялом шерстяном шарфе, натянутом на нос, стоят на жухлом газоне семейства Маккартни. Зажигалка перестаёт работать, и Леннон матерится сквозь зубы, перетряхивая карманы в поисках спичек и сигарет, внезапно до нервной дрожи в пальцах ставших нужными в такой момент. Зарядил крупный дождь, уныло шлёпающий по асфальту. Когда им надоедает стоять на ветру, парни уходят в дом. На прощание старший пинает бесполезную тыкву с насмешливой щербатой улыбкой.

***

Летом в этом чёртовом городишке ещё холоднее чем зимой. Так же холодно, как в ноябре, когда начинает дуть холодный ветер с моря, принося солёный, влажный воздух с запахом гниющих водорослей. На выходные они едут на пляж. Холодный, мокрый и склизкий песок. Холодные, мокрые и склизкие волны. Во всём мире не остаётся ничего цветного, всё: и небо, и море, и низкие дома на голом берегу — голубовато-серое, выстиранное набрасывающимися в вечной ярости волнами, жёсткое на вид и на ощупь. Пол часами стоит на скалистых уступах, спорит с ветром, который рвёт его чёрные волосы, и с валами, которые тащат в такое же чёрно-мутное море, крутящее вихри песка с морской травой на дне. Джон пинает обкатанную гальку и бродит по волнорезу, об который с рёвом и гудящим грохотом бьётся грязно-зеленовато-синяя вода. Леннону кажется, что они с Маккартни сходят с ума. Они сойдут с ума ещё по крайней мере тысячу раз. Прежде чем закончится зима и можно будет убегать от воскресных рынков в зелёные, свежим дождём и талой водой пахнущие поля. Лучше не вспоминать весну, а то станет совсем тошно. Осталось протерпеть несколько месяцев мокрого расползающегося белыми пятнами по крышам и голым лужайкам снега, мутного, всего в трещинках льда прямо на тротуаре перед дверью, на котором поскальзываешься с удручающим постоянством, ветра в лицо, простуженного опухшего горла и красных горящих от холода щёк. И, конечно, что самое дурацкое, закатов в три часа дня, после которых на улице темнеет до состояния подвала, а фонари жгут глаза отвратительными мигающими пятнами, расплываясь в моросящем дожде. Этого Джон никогда не переживёт, даже на крышу кирпичного сарая в соседском дворе не вылезти, чтобы поиграть на гитаре, скоротать вечер. Отморозишь задницу. И Пол будет раньше возвращаться домой. Джим критически смотрит на общение своего сына с «этим ненадёжным парнем» Ленноном и вряд ли согласится отпускать их до полуночи. Но посидеть под крошечным на сером небосклоне, холодным и блестящим морозным солнцем всё равно получится. Даже если придётся убегать из колледжа и школы, прятать покрасневшие руки в карманах и дрожащими губами выпускать облачка пара, похожие на дым от сигарет. А ночью белесые звёзды в прорехах облаков будут смеяться колючими слезами на щеках, ветер будет выть и скрести по крыше, а руки будут тянуться не к гитаре в рваном чехле, а к широкому рукаву чужой чёрной куртки, в котором прячется такая же одинокая и застывшая от ветра ладонь. — Держи меня за руку крепче, тогда мы продержимся ещё одну ночь.

***

Побитое первым снегом скошенное поле. То же самое, которое весной кажется радостным, уютным и шелестящим миллионами травинок, сейчас голое и бесконечно тянется ровным блином до горизонта. Горизонт сейчас абсолютно, даже по-суровому чист, специально выставляет на обозрение кому-то свыше двух маленьких человечков в пустом плоском мире. А что они тут забыли, не ясно. Всего лишь пришли встречать закат. Под ногами почти болото — месиво из полусгнившей соломы, бурой травы и зацветшей зелёной воды. Руки от мороза и оранжево-кирпичного солнца красные, на западе фабричные трубы окольцованы коричневатым дымом и сажей, из-за того, что утопают в закате, кажутся совсем чёрными от копоти. Будто старушка Земля дымит несколькими сигарами разом. Ботинки грязные, а джинсы порваны. Вроде, круто выглядит со стороны. — Ты знал, что солнце на закате краснеет, из-за того, что сквозь пыль в нижних, более плотных слоях атмосферы проникают лучи только красного спектра? — в никуда спрашивает Пол. Парень делает неосторожный шаг, и подошвы кроссовок начинают съезжать в канаву, если бы не поставленная вовремя рука. — Спасибо. — Чёрт, а я думал, это из-за того, что я так привлекателен! — уже достаточно темно, почти багрово-красно в небе, чтобы скалить зубы в дурацкой усмешке и смотреть, как Маккартни недовольно отводит взгляд, теребя завязки на салатово-зелёном дождевике. — Нет, ты дурак и ничего не помнишь из физики. — младший всё равно находит чем подколоть Джона, отпускает его руку, сразу почувствовавшую осенний холод, и шагает вперёд по сырой чавкающей земле. — Да, вроде того. Я умею только прогуливать колледж и красть пластинки из магазинов. — Успокойся уже, это нормально для такого как ты. Почему то слова задевают за живое. «Для такого как я?» Леннон тупо смотрит перед собой на идущую впереди фигуру и вдруг срывается с места, чтобы схватить Пола за руку, шуршащий зелёный рукав, повыше локтя, повернуть к себе резко, так чтобы чуть не поскользнуться, и прочитать значение взгляда внутри чужих чёрных зрачков: — А какой я? Маккартни молчит, и слышно, как квакают лягушки в канаве, ветер шуршит дождевиком и бьётся чьё-то сердце, задерживается глазами на лице старшего, ресницами словно смаргивает наползающий предсумеречный туман. Выдержав паузу в минуту, пока Леннон изнутри сгорает от нетерпения, наконец почти неслышно говорит, отвернувшись на почерневший восток: — Ты крутой и странный, Джон. Ты, может быть, хочешь казаться популярным, стильным тедди боем, но я же знаю, что ты общаешься только со мной. Мы оба странные. «И нам обоим этот мир не подходит», — шепчет про себя Джон, — «Зато мы подходим друг другу». — Если тебе неприятно это слушать, прости, — продолжает Пол, всё ещё не оборачиваясь, — Но ты нравишься мне, и я не считаю, что это плохо. — Думаю, это нормально. Ведь я тоже чувствую это к тебе. Я, честно, не знаю, что сказать, — Леннон чувствует себя самым тупым человеком на этой планете. Он прятался от самого себя столько лет, чтобы потом открыться этому парню, раз и навсегда укравшему часть его души. Иначе, они бы не понимали друг друга с полуслова-полувзгляда. — Я всё ещё боюсь чего-то нового… — Но я чувствую себя в безопасности, когда я с тобой, - продолжает недосказанное Маккартни, садясь на скошенную траву и утягивая друга следом. Пахнет сеном и влажными опавшими листьями. Мир вокруг зелёный и красный, травянистый и закатный, краски странно перемешиваются на периферии зрения, будто стекляшки в калейдоскопе, манящей загадочными узорами детской игрушке, в которую до сих пор так интересно смотреть. Масляные, чёрные, тонкие облака наползают над трубами и городом, но здесь, в поле, небо над ними перетекает из багряно-винного в лилово-фиолетовый, и звёздочки, как пылинки, стразами проступают на тёмной ткани сумерек.

***

— Послушай, Макка, ты всё ещё болеешь? — слов Джона почти не слышно за шорохом голых веток деревьев, которыми те безуспешно пытаются разрезать, вскрыть свинцовое небо, тяжёлым комом навалившееся на город. Ветки скребут по окну, будто деревьям холодно, и они хотят погреться, лезут в дом во все щели, как тараканы. Пол сидит, скрестив ноги в шерстяных носках, и, кажется, вот-вот уснёт или свалится на кровать всем телом. Время перевалило за полночь, и кофе закончился, фильм тоже. Что ещё делать? — Эм, наверное уже нет, а что? — А если я тебя поцелую прямо сейчас, то заболею? Жёлтый слепящий свет лампочки в комнате после ощерившейся ветками темноты на улице режет глаза скальпелем и у Леннона начинает ныть в висках. Знакомый запах горячего дешёвого кофе, который они вливали в себя литрами, провожая осень, кажется облачком уюта, домашней тёплой обстановки с тихим скрипом половиц и шорохом двигаемых стульев. Маккартни садится прямо, спина младшего еле ощутимо подрагивает, но может это всё колышется в глазах Леннона. Кровать под ними визжит пружинами, когда старший залезает на край с ногами и смотрит в чужой затылок, окружённый копной чёрных прядей. Джон падает. Фигурально. Растворяется в желтоватой под лампой коже, мягких волосах, тонких руках и тёмных больших глазах. Таких непроницаемых, что голову сломаешь и сойдёшь с ума, пытаясь отгадать хоть одну из мыслей, что прячется там. — Нет. Ты уже больной. Мы оба больные. Снова молчание, которое разъедает мозг. Затем слабое, как дуновение весеннего ветра сквозь тюлевые занавески, невесомое прикосновение губ к уголку рта. Кошачий поцелуй. Медленный, осторожный, будто боишься, что вот-вот оттолкнут. Пол трётся щекой об ледяную дрожащую ладонь Джона, единственный источает тепло в этой холодной комнате и шумно дышит. Они сидят друг на против друга как две статуи в парке, что белыми, незрячими, пустыми глазами пожирают друг друга из года в год, пока мрамор не посереет и не истрескается до мелкой крошки. — О чём ты думаешь сейчас? — Думаю, что падать не так страшно, когда я вижу, что ты падал так же.