Болеющие

      Иллуми ненавидел насекомых. Неважно противная это гусеница или красивая бабочка. Кстати говоря о бабочках…

***

      Иллуми проснулся посреди ночи. И это уже можно назвать чем-то чересчур странным, потому что он любит спать, это для него своеобразный ритуал: выбор пижамы, постельного белья, уход за собой перед тем, как лечь в кровать…       Но ему мешало это странное ощущение в груди: её будто жгло изнутри. Сердце стучало медленно-медленно, но сильно, будто выталкивало что-то наружу. Иллуми показалось, что оно ожило, обрело интеллект внутри него и пыталось высвободиться?       Ассасин прислонил руку к груди, с левой стороны, сжав белую рубашку до треска, попытавшись остановить его, этот стук, что уже отдавался звоном в ушах. Но сердце назло продолжало лениво стучать о стенки его груди, разнося маленькие вспышки боли по легким.       Его глаза распахнулись от шока, когда он почувствовал, как что-то перебирает ножками по горлу.       В комнате воцарилась тишина, слишком пустая и звенящая, даже для поместья Золдиков. Не было слышно ни сбитого дыхания, ни сглатываний.       Но через мгновение его горло сжала жажда откашляться. И с каждой секундой зуд в его глотке увеличивался.       Очевидно, это что-то пыталось выйти наружу, чтобы показаться своему хозяину.       Иллуми вздрагивал от каждого спазма в горле. Его ногти раздирали белую кожу, оставляя кровавые подтеки. Его лоб покрылся испариной, а тело, кажется, затрясло. Он подогнул колени под себя, сжимаясь, складываясь пополам, чтобы хоть как-то облегчить свою участь.       Судороги пробегались по всему телу, задерживаясь на спине, щекоча, спускаясь вниз к лодыжкам, сводя их спазмами.       В голове бились мысли, будто бабочки в стеклянной банке: «Лишь бы всё закончилось, лишь бы не чувствовать больше эти маленькие лапки внутри».       И всё прекратилось слишком внезапно.       На языке остался привкус металла и тяжесть чего-то ещё, скорее всего, уже мёртвого.       Иллуми сидел с этим ощущением во рту ещё пару минут, не в силах заставить себя открыть его и посмотреть.       Он, кажется, понял, о чём ему говорил маленький Киллуа на одной из его первых тренировочных миссий. Им пришлось выехать за пределы поместья Золдиков в джунгли, чтобы проверить его силы.       Киллуа было всего лишь пять и он был ребёнком. Иллуми тогда спас его от пули, пока тот был в абсолютном оцепенении, глаза его были чуть ли не на выкате от страха, но ассасин не придал значения его невнятному объяснению ситуации. Тот городил о чём-то таком страшном, что не мог пошевелиться.       Он отругал его тогда.       Если бы кто-нибудь попытался отругать его самого сейчас, он бы перерезал ему глотку.       Надо будет извиниться.       Иллуми дотронулся рукой до рта, трогая похолодевшие губы, которые, кажется, потрескались. Подушечка его пальца наткнулась на что-то тёплое, даже горячее.       Эта жидкость была тягучей и тёмной, это, определенно, была кровь. Она стекала неровными дорожками по ладони, оставляя стягивающий кожу след.       Но чья это кровь?       Иллуми предпочёл не задумываться.       Его сердце теперь билось быстро-быстро.       На его языке лежало что-то большое, измазанное в той жиже и… с резными крылышками? О нет.       Через мгновение насекомое оказалось на сером одеяле. Под ним разлилась лужица, и Иллуми проклял этот день уже в десятый раз.       С минуту оно лежало неподвижно, но вдруг тельце зашевелилось.       Маленькие ножки вздрогнули, попытались перевернуть свою тушку, но все попытки были тщетными. Иллуми даже показалось, что оно запищало жалобно так, протяжно. Но это было лишь в его голове.       Иллуми смотрел на всё это действо неподвижно, его рот был плотно закрыт, зубы сжаты так сильно, будто он боялся, что сейчас из него выйдет что-то ещё.       Но он совершенно не собирался спать вместе с захватчиком его кровати и… организма. Ни за что.       Поэтому он использовал иглу.       Он наткнул сложенные вместе крылья на остриё и медленно и аккуратно принялся вставать с постели.       Иллуми почти успел открыть окно, почти выбросил это отсюда, почти…       Но существо решило по-другому.       Оно снова зашевелило лапками, разлепляя наконец свои крылья, на пробу хлопая ими пару раз. От правого крылышка к левому тянулись ниточки крови, смешанной со слюнями, закрашивая белый узор в ярко-красный.       Иллуми сглатывает, следя за тем, как бабочка рвёт своё крылышко, но высвобождает себя из оков. Она машет ими медленно, будто в её крыльях сконцентрировалось много силы, кружится под потолком, садится на винтажную люстру вверхтормашками, будто теперь она здесь главная. И смотрит… смотрит своими чёрными глазами, шевеля пушистыми усиками.       И это было внутри его горла? Внутри его… сердца?       И… Иллуми не хочет встречаться с ней взглядами, ни за что. Они слишком чёрные и пустые… такие же, как у него самого.

| Четыре дня спустя |

      У Иллуми под потолком сидят уже три таких гостя.       Он им не рад.       Вообще.       Каждый момент их «рождения» на свет очень болезненный и физически, и эмоционально. Теперь этот процесс ещё и длится дольше, потому что бабочки становятся больше с каждым разом.       Поэтому он вынужден носить кофты с длинным горлом, чтобы не пугать кровавыми ранками от ногтей. Он вынужден меньше говорить, потому что его глотка саднит и ноет. А ещё он вынужден думать о причине.       И… знаете, у него нет догадок. Но он, определенно, уже понял, что куколки формируются у него в районе сердца, может быть, свисают с него, а, может, растут прямо в нём. И от этого осознания мурашки бегут по коже.       Каждый раз ему физически сложно смотреть на люстру в своей комнате, потому что он видит их. И… сейчас уже четвёртый день, когда он перерыл кучу книг про болезни сердца и до сих пор ничего не нашёл. Ему кажется, что лучшим вариантом будет спросить у кого-то знающего.       А знающим в их семье считается тот, кто имеет больший опыт. И… он выбрал самого, по его мнению, знающего человека.