Самая красивая

Нос предательски мёрзнет на морозе, да ещё и чешется, когда особо крупные хлопья снега падают на лицо, но Никита старается не подавать вида, что ему что-то мешает, доставляет дискомфорт, и продолжает идти за Вероникой, неосознанно всматриваясь в маленькие частые следы, которые та оставляет на мягком снегу. Ноги в осенних ботинках то и дело соскальзывают, когда под тонким слоем снега попадаются гладкие ветки или маленькие бугорки, но Никита старается идти как можно ровнее, не спотыкаясь и не падая. Нельзя ему падать, когда впереди Вероника идёт с абсолютно ровной спиной, не жалуясь на холод, хотя её куртка расстёгнута и вся в снегу. Вероника суровая и крутая, и ему тоже нужно таким быть. Как же иначе. Они идут уже минут двадцать, и, Никита готов поспорить, всё это время пейзажи вокруг них ни капли не изменились: их окружают одни только абсолютно голые тёмные деревья, да снег валит без остановки. Вероника, кажется, ведёт их к какому-то определённому месту, хочет что-то особенное показать. Во всяком случае, Никите очень хочется в это верить, потому что он уже весь продрог и жалеет, что не взял с собой какую-нибудь тёплую шапку, но никогда в этом вслух не признается. Он позвал Веронику прогуляться по окраинам города, побить пустые бутылки, написать что-нибудь несомненно крутое и суровое на одном из полуразрушенных бетонных заборов и не рассчитывал, что девочка предложит пойти в ближайший лес. Отказаться было бы совсем не по-мужски, совсем не круто и не сурово, считает Никита. А с Воркутой хочется быть настоящим мужчиной, хочется быть самым крутым и суровым. Зато сейчас они только вдвоём, сейчас, думает Никита, очень романтично. И очень холодно. Они уже довольно долго идут по еле заметной тропинке молча, и Норильску от этого становится немного неловко. – Тебе не холодно, Вероника? – негромко спрашивает Никита, уже зная, какой ответ за этим последует. – Нет, не холодно, – Воркута отвечает так же негромко, и Норильск даже удивляется, как они умудряются слышать друг друга среди хруста свежевыпавшего снега и надоедливого карканья ворон где-то в глубине леса. – А тебе? – И мне не холодно. Мне вообще не холодно, ни капельки, – помедлив немного, добавляет Норильск. Они снова молчат, но Никита этому не удивлён. Вероника часто уходит в себя, задумывается, молчит, и мальчику становится невыносимо больно, когда это происходит, ведь он знает, о чём Воркута думает каждый божий день, каждое мгновение своей жизни. – Долго ещё идти, Вероника? Я не устал, просто спрашиваю. – Минут пять, не больше. Никита, радуясь в душе, старается сохранить нейтральное выражение лица, пусть даже Вероника его лицо сейчас и не видит. Негоже мужчине радоваться как ребёнку скорому окончанию своих мучений (где-то в левом ботинке, кажется, есть небольшая прореха, снег попадает внутрь, и мокрый носок Никита, к своему стыду, определённо причисляет к одному из самых неприятных мучений). Наконец, кое-что в окружающей обстановке меняется. Небо становится чуть менее серым, чем было до этого, снег идёт не так сильно, как раньше, и деревья растут куда чаще, чем метров триста назад. Всё вокруг кажется идеально белым и чистым, даже пресловутые вороны перестают каркать и действовать этим на нервы. Никита, затаив дыхание, невольно засматривается на покрытые снегом ветки деревьев и чуть не врезается в большое, почти высохшее поваленное дерево, лежащее прямо на тропинке. Вероника неожиданно останавливается. – Сядем здесь, погреемся и отдохнём. Я соберу немного веток. Никита не совсем понимает, как сидение на сыром от снега дереве и какие-то ветки, которые Вероника собирается собрать, помогут им согреться, но вслух своё сомнение высказывать не решается. Вероника такая классная и смелая, ей наверняка лучше знать, думает Норильск. Он хочет помочь девочке с ветками, но та категорично отказывается и просит подождать её около дерева. Пока Воркута ходит то в одну сторону, то в другую, выискивая нужные ей сучья и отряхивая их от снега (всё вокруг уже усыпано её маленькими следами, подмечает Норильск), мальчик садится на дерево, предусмотрительно смахнув с него рукавом куртки уже приличной толщины слой снега, и ждёт. Когда Вероника возвращается, то замечает, что сидящий на краешке дерева Никита удивительным образом походит на взъерошенного, нахохлившегося от холода воробья, особенно когда тот прячет подбородок в воротник куртки и суёт руки в широкие карманы в надежде хоть как-то согреть почти окоченевшие пальцы. Эта картина смешит девочку, и она, скрывая усмешку, садится на корточки перед деревом метрах в двух от Никиты и вываливает собранные сучья на землю, формируя аккуратную кучку. До Норильска только сейчас доходит, что именно Воркута собирается делать, и он удивлённо поднимает брови, вытащив наконец согретый подбородок из воротника. – Ты думаешь, эти ветки можно будет разжечь? Они наверняка уже все просырели от снега. Да и спичек у меня с собой нет. Они у него с собой вообще редко когда есть, потому что все коробкИ для себя уже давно стащил из всех его курток Руслан, который чуть ли не по пальцам бьёт Никиту, когда тот курит, хотя сам уже и не вспомнит, когда в последний раз не курил больше шести часов подряд. Но Веронике такие подробности знать не обязательно. Это ведь не круто, когда тебе отец указывает, что делать, а что – нет, даже если в глубине души ты радуешься этому столь редкому контролю и вниманию с его стороны. – Ничего, у меня есть зажигалка. У тебя она тоже всегда должна быть. Это очень практично. А разгорятся ветки или нет, мы сейчас и узнаем. Если всё-таки не разгорятся, то ты окончательно замёрзнешь, и мне придётся выслушивать нецензурные жалобы твоего отца, когда он будет лечить своего заболевшего дитятку. Норильск чуть ли не захлёбывается собственной слюной от возмущения и уже было открывает рот, чтобы уверить девочку, что своим лечением он занимается сам, и вообще он не замёрз ни капли, но Воркута достаёт из своего кармана маленькую зажигалку в сером корпусе и чиркает ей над кучей наваленных веток, второй рукой закрывая своеобразную заготовку для костра от ветра и снега. К глубокому удивлению Никиты, с третьей или четвёртой попытки огонь разгорается, и Вероника кладёт в него обрывки непонятно откуда взявшейся у неё газеты, чтобы огонь лучше разошёлся. Девочка продолжает сидеть на корточках, склонившись над огнём, и тщательно следит, чтобы его не потушило снегом, пока он такой слабый. – Я же говорила. Снег идёт не так уж и долго, чтобы все ветки успели рассыреть. – Здорово, Вероника! В голосе Норильска слышится неподдельное восхищение. Как бы долго ни простоял этот костёр, мальчик надолго запомнит языки его слабого пламени, отражающиеся в светлых глазах Вероники и на её бледных, почти белых щеках. Красиво. Воркута поудобнее садится рядом с Норильском, и оба ребёнка вытягивают свои маленькие, хрупкие руки к уже немного разгоревшемуся костру, тем самым согревая покрасневшие от холода пальцы. Оба выглядят максимально довольными и искренне радуются этому маленькому оранжевому пятнышку, так неожиданно появившемуся среди чистых белых снегов и голых тёмных деревьев и озарившему всё вокруг, хоть ещё и не смеркается. Как же хорошо. Было слышно, как легонько падает снег на грязно-зелёную траву и стая ворон перелетает с одного места на другое (Норильск искренне недоумевал, зачем им делать это так часто; сучья без снега ищут, что ли?). Воркута, наконец, нарушает тишину. – Если ты сильно замёрз, мы можем уйти. Тебе нельзя болеть. – Почему нельзя? – Потому что ты ещё, наверное, сможешь жить. В отличие от меня. Я умру раньше. Поэтому я о простуде не беспокоюсь. – Не говори так, Вероника... Воркута слегка поворачивает голову к Норильску, всматриваясь в черты его лица и о чём-то задумываясь. – Помнишь, я говорила, что, пока ты жив, ты должен брать от жизни всё? – Да. Но сырки мы уже воровали. – А я и не о сырках. Норильск удивлённо смотрит на Воркуту, пытаясь понять, что именно девочка имеет в виду. – Я о том, что... Когда ещё, если не в детстве, разжигать костры в лесу и мёрзнуть, потому что не надел шапку?Потом ты повзрослеешь, и костры и отсутствие шапки уже не будут ощущаться так же, как сейчас. – Я уже взрослый, Вероника, – Никита неожиданно надувает щёки и хмурится, будто обиженный тем, что Воркута считает его ребёнком, хотя, в действительности, они были одного возраста. – Взрослые не лелеят плюшевого медведя, подаренного их отцом. – Я... Я и не лелею! – Не ври, я знаю, что ты каждую ночь с ним в обнимку спишь. Никита, смущённый, молчит и тихонько шаркает левым ботинком по снегу. Внутри весь носок мокрый, и пальцы на ноге сводит от холода. Дома Руслан заставит греть ноги в горячей воде с горчичным порошком, аргументируя это тем, что ему чертовски не хочется вытирать Норильску сопли, если тот заболеет. Плохо дело. – Т-ты всё чаще говоришь о своей смерти и о том, что не сможешь повзрослеть. А я даже не знаю, чем тебе помочь... – Ты ничем мне не поможешь, Никита. Мы никогда не знаем, когда наши люди решат от нас уехать и забросить все предприятия, обрекая нас на верную смерть. Просто будь моим другом, пока мне не придёт время исчезнуть. – Э-это даже не обсуждается... К-конечно, буду... – Только не расплачься, Енисейский. От слёз ещё холоднее станет. – Н-не буду я плакать! Я мужчина! – Да-да. Смотри, мужчина, уже по щеке потекло. Норильск резко достаёт руку из кармана и тыльной стороной ладони неловко вытирает слезу, что так обжигает ледяную щёку. Негоже мужчине плакать перед женщиной, это не круто и совсем не сурово, думает Никита. Но ничего с собой мальчик поделать не может, а потому сильно поджимает губы и сжимает пальцами ткань карманов, чтобы хоть как-то сдержать подступающие к глазам слёзы. Неожиданно дует сильный ветер, небо темнеет, и костёр, к сожалению Норильска и Воркуты, которых успело немного припорошить снегом, окончательно тухнет. Вероника тяжело вздыхает и трясёт головой, будто пытаясь избавиться от навязчивых мыслей, что преследуют её на протяжении многих лет, и с её мягких, слегка влажных волос сыплется снег. В тот момент она, как и Норильск, ужасно мучается. Только если Никиту мучает мокрый носок и страх получить нагоняй от Руслана за холодные ноги и поздний приход домой, то Веронику мучает ожидание своей скорой смерти и страх перед этой самой смертью. Их мучения даже сравнивать нельзя. Но Вероника никогда не выскажет это Никите, что бы ни случилось. Он слишком хороший, чтобы заставлять его думать о таких вещах. Руки у Воркуты еле заметно трясутся, но это вряд ли из-за холода. – Пойдём, что ли. Поздно уже. У меня с собой баллончик с ярко-жёлтой краской. Нарисуем что-нибудь на том заборе, – произносит Вероника, еле шевеля бескровными губами, и поднимается с дерева, на котором из-за тепла её тела расстаяло немного снега. – Да, пойдём. Убедившись, что костёр точно потух (никто ведь не хочет потом получить ожоги на теле из-за собственной глупости), дети идут в обратном направлении, всё дальше отдалясь от места, которое заставило Норильск на некоторое время забыть про своё до костей промёрзшее тело и любоваться суровой природой вокруг. Даже немного грустно, что нужно уходить. Слишком уж красиво. Воркута останавливается и поднимает голову вверх, всматриваясь в серое небо и немного щурясь из-за летящих в глаза хлопьев снега. Норильск, идущий впереди, спиной чувствует, что за ним больше никто не следует, и оборачивается всем телом, будто спрашивая, что не так. У Вероники болит где-то в груди, и она понимает, что это, должно быть, сердце. Еле слышно девочка произносит, всё ещё всматриваясь в небо, будто пытается найти в нём ответ на свой вопрос: – Интересно, если бы я могла вырасти, какой бы я стала? И Норильск представляет. Высокая, со светлой кожей и гладкими волосами. Пальцы тонкие, длинные, и кожа светлая-светлая, но не болезненно серая, как сейчас. Лицо взрослое, умное, серьёзное, такое же спокойное и задумчивое, как и всегда, думает Никита. А улыбка, к нему обращённая, нежная, такая же, когда Воркуту с кучей жвачки в карманах охранник в супермаркете не заметил, или когда ей в подъезде заброшенной многоэтажки удалось найти хороший, пусть и слегка тупой, нож. Самая красивая улыбка. Мальчик смотрит на Веронику и видит перед собой самого прекрасного человека, которого он только знал. Даже приближение скорой смерти, находящее отражение на её худом, мертвецки бледном лице с потерявшими былой блеск глазами, ничуть не портило её необыкновенную, естественную красоту. – Т-ты была бы самой красивой женщиной, Вероника. У Никиты, который до этого был бледнее китайского фарфора в серванте у Руслана, сейчас, кажется, вся кровь прилила к лицу. Смотрит на Веронику восхищённо, с щемящей нежностью, робкий, жутко смущённый. Даже уши красные-красные, что бывает очень и очень редко, и это вряд ли из-за холода. Одним словом, влюблённый. Воркута удивлённо поднимает тонкие, почти прозрачные брови и смотрит на Норильск внимательно, пытливо, будто не может понять смысл произнесённых её другом слов. Отводит взгляд в сторону, потирает костяшки пальцев, отвечает резко, стараясь говорить так, чтобы голос её не дрожал: – Скажешь тоже. Уж если кто и мог бы вырасти самым красивым, то это ты. Ты уже сейчас очень похож на своего отца. – Ч-чем же мы п-похожи?.. – Глаза. Они у вас одинаковые. Удивительно зелёные. Блестящие. Береги свои глаза. Опустив голову, Вероника быстрым шагом уходит вперёд, не решаясь ещё раз взглянуть своими тускло-серыми умирающими глазами в блестяще-зелёные глаза Норильска, и тем самым заставляет безумно смущённого мальчика спешить за собой, неловко и с большим усилием обходя своими осенними ботинками все припорошенные мокрым снегом бугорки и ямки. «...Новости дня. Социально-экономический регресс Воркуты превратил бывшую угольную столицу российского Северо-Запада в настоящий город-призрак. Ещё в далёком 2022 году в городе пустовало более 10% квартир, население за тридцать лет упало на 67%, резко упала добыча угля. Сейчас, в 2037 году, добывается всего 0,2 млн тонн угля, что более чем в 59 раз меньше показателей 2022 года. К сожалению, нам пришлось проститься с родной Воркутой. А теперь о погоде. Ожидается переменная облачность, возможны незначительные осадки...»