Осколки прошлого

Оптика грозила засбоить от такого огромного количества ярких оттенков, которые мешались, так как много находилось кибертронцев, которые хотели увидеть вблизи тех, кого встречают с таким размахом. Крики и чествования толпы заглушали друг друга и всё превращалось в один лишь сплошной гам. Вопли, свисты, подбадривающие слова, пока из космического корабля выходили новые герои Кибертрона и это исполняющий обязанности Магнуса знал точно — теперь в центре внимания они. Он смотрел на них, сохраняя полное внешнее безразличие, но на самом деле внутри него разворачивалась буря, в которой было смешанно невероятное количество эмоций: он чувствовал обиду, зависть, ненависть, тоску, боль и многое другое, что никогда не вызывал в нём ни один из тех трансформеров, которых он знал. Сентинел продолжал стоять и смотреть, оглядывать взглядом их команду, в которую затесался… Это человек или… Он никогда не видел этого бота. Возможно, это не кибертронец, ведь планет такого типа, как их, достаточно во Вселенной, но возникал вопрос: где они нашли друг друга? Возможно, это новая фаворитка Оптимуса. Эта мысль вызвала грусть и Сентенел опустил взгляд, но сразу заставил себя принять прежний невозмутимый вид и перевёл взор от неизвестного ему члена экипажа на Оптимуса Прайма, который… смотрел в упор на него. Появилось стойкое ощущение установившегося контакта, причём не только визуального, и даже с такого расстояния это было, как всегда, странным ощущением. Они пытались копаться в мыслях, принадлежащих молчаливому собеседнику, цеплялись за самые не явные движения корпуса и фесплейта. И этот миг казался долгим, пока неожиданно Оптимуса не окликнул Бамблби, видимо, задав очередной глупый вопрос. Эту надоедливую мелочь нынешний исполняющий обязанности помнил, но делал вид, что этот бот жалкая букашка, не стоящая внимания. Он относился так к каждому члену команды Оптимуса, но самого его выделял, обливая грязью с сервоприводов до шлема. В его разуме иногда всплывали какие-то хорошие, добрые слова в его адрес и всего пару раз он произнёс их… Всего каких-то несчастных раза два он смог сказать именно то, что чувствовала в эти моменты его искра! Обычно он хотел сказать «спасибо, Оптимус», но губы с ненавистью выплёвывали «неудивительно, что тебя выгнали из академии» и всё по кругу… Чёртов порочный круг, который он пытался разорвать не единожды. Сколько раз Сентинел подходил к нему сказать что-то, что привело бы их к миру и дружбе, но он только усугублял положение, потому что не мог пересилить себя. Он делал попытки, которые рассыпались и ускользали из манипуляторов, словно это был песок. И только в непосредственной дали от него он мог бы прошептать так, чтобы никто не слышал, как он хочет исправить абсолютно всё, что успел натворить из-за собственной горячности и категоричности. Наедине с собой он закрывал фейсплейт руками прокручивая в сознании каждое сказанное слово и, если бы мог себе позволить, начал бы выть, но он лишь разглядывал стену и прокручивал снова и снова эти роковые слова, сказанные друг другу. В нём вскипала ненависть к себе и к Оптимусу. Но она доходила до особенного пика, когда лидер небольшой кучки героев-автоботов реагировал сухо и спокойно, как всегда пытался делать при своих людях. Не смотря на то, что у Сентинела были основания для ненависти к Оптимусу, он множество раз прокручивал их, понимал, что что-то не складывается, хотя все данные, полученные им в тот отрезок времени, когда его жизнь сильно изменилась, были логичными, но вели в совершенно другую сторону, которая, в некотором роде, доказывала невиновность автобота не смотря на то, что Сентинел считал, что у Оптимуса были прекрасные данные актёра. Сначала аргумент о том, что он искусно играл, не вызывал сомнений. Но неожиданно для себя Сентинел Прайм, после каждой их стычки или прямого взгляда, всё чаще задумывался о том, что все его убеждения в отношении поведения бывшего друга рассыпаются, утекая сквозь пальцы. Казалось нелогичным то, что после предательства, к которому всё шло, Оптимус не оставил его сразу. Кроме того, в словах этого бота не было ни нотки лжи, которую временный Магнус различал достаточно неплохо, чем в некотором роде гордился и иногда позволял себе заметить, что каждый раз, когда он допрашивал десептиконов, почти всегда знал, правду они говорят или вновь врут. Однако, тогда его с головой захватили чувство одиночества и осознание того, что его предали. Всё это сделало Прайма слепым и он отказывался — а возможно, и правда не замечал — видеть очевидные подсказки, которые подкидывали ему события и друзья, поведение, непродуманные слова и жесты… Он был к ним глух. Но время… Время было единственным, что никогда не торопило и не замедляло. Оно всегда с ожиданием смотрело на тебя и не было ни одного намёка на вопрос в тишине о том, когда ты закончишь. Единственно мудрый дух этой величины гласил, что каждому живому существу нужен период для осознания чего-либо и у каждого он разный — длиннее или короче, даже если вопрос один и тот же. В итоге он пришёл к тому, что оказался загнан в тупик всеми этими знамениями, от которых бежал сломя голову боясь, что они причинят ему боль, убьют его, но теперь, когда он был отрезан от возможности сбежать и они могли сделать с ним всё, что угодно искре, воцарилось молчание. Никто даже не думал двинуться и хотя бы намекнуть о дальнейших действиях. Оскаленные мерзкие монстры взирали на него оптикой с замороженными в них ужасом, жарким ужасающим огнём, с всепоглощающей пустотой, которая напоминала чёрную дыру, пожирающую все твои чувства и оставляя лишь бесчувственную оболочку… Это было самым страшным. Они не хотели уничтожать его. Они хотели, чтобы он понял, чтобы что-то узнал и та дверь, закрытая и заросшая какой-то органической мерзостью открылась и Сентинел прошёл бы дальше, открыв для себя новый этап актива. Постоянно возвращаясь к этому видению не только во время оффлайна, но и днём, посреди рабочего дня, он стал размышлять, вспоминая всю эту погоню, все события на пути. Монстры временами наклоняли голову, словно вступали с ним в беседу и давали небольшие подсказки языком тела, так как не могли сказать словами. Не было приступов агрессии, лишь иногда — паника и Сентинел боялся, что она спровоцирует гнев, пока самый спокойный из них, с пустыми бездонными глазами, не выступил вперёд, закрывая своих эмоциональных братьев. Он обещал, что они не нападут. Начались размышления, приводящие к сомнениям, которые крепчали с каждым кликом. В очередной раз глянув на своих палачей, ему пришла мысль, что нужно прояснить всё основательно. Необходимо ещё раз рассмотреть ситуацию, но теперь с самого начала и до конца и тогда, возможно, паззл всё же сложится в единую картину без пробелов и станет понятно больше. Или хотя бы появится ответ на вопрос, сможет он его простить или нет… Каждое оскорбление, презрительный взгляд, пренебрежение — всего лишь попытка защититься от силы извне. От энергетики, от удара или морального воздействия. Можно ли винить кого-то за самозащиту? Наверное, нет. Но она запускает круговорот всё сильнее разжигая ненависть между двумя ботами, хотя основания, которые были фундаментом данного противостояния, частично исчезли, а частично ослабли под гнётом постоянного анализа. Сентенел перевёл взгляд от назойливого маленького шмеля на гроб. Приглядевшись он узнал в том, чья искра угасла навсегда, Проула. Искатель покоя, гармонии и истинного пути… Долго смотреть на него сил не хватило и он посмотрел на Джаза, недавно сменившего сторону. Или, скорее, отряд. Тот пытался выглядеть естественно, но он был настолько отстранён, что создавалось ощущение, будто его сюда притащили силой, а он всё ещё занят серьёзной умственной работой. Наверняка это было связано с потерей Проула, по крайней мере так показалось Сентенелу, как и то, что он был расстроен больше всех. Вероятно, их связь была более плотной, чем с остальными… Другие члены команды выглядели спокойно и отвлекал Оптимуса лишь этот маленький желтый Жук, который раздражал исполняющего обязанности с самого их знакомства. Как только он появился в академии, для Сетинела началась череда унижения и неудач. Он, дотошный до порядка и правил, постоянно попадался на удочки, закинутые, как ему объяснили позже, чтобы поймать шпиона, но шепотки и смешки за спиной он слышал чаще, чем раньше. Решив, что достаточно уже оказал внимания их персонам и что подходить и обмениваться какими-либо любезностями не стоит, он развернулся и пошёл прочь от этой весёлой толпы, отдавая приказ плетущемуся за ним автоботу: — Завершите передачу заключённых в соответствии с правилами. И окажите радушный приём нашим гостям. — Так точно, сэр Магнус! — ответил бот. — Но разве не стоило ли в соответствии с порядками подойти и… — Не тебе меня учить, — огрызнулся Сентенел. — Выполняй приказы. А потом я решу, что делать с Оптимусом. Последнее он добавил тихо и больше для себя. Он не знал ещё, что будет делать и чего в сущности хочет: наказать или похвалить. Всё-таки он и его команда поймали несколько десептиконов, а это задача не из лёгких и сие достойное восхищения, но, с другой стороны, Молот Магнуса оказался у них не вполне законно, а это важный артефакт. Но он прекрасно понимал, что при попытке сказать что-то, даже отдалённо не напоминающее оду, но имеющие краткое её содержание, его губы воспротивятся и скажут то, о чём он будет долго думать и жалеть, вспоминая все техники естественного поведения и обещая себе применить их в следующих раз. Чего, естественно, не происходило и ранее. «Вероятно, они будут здесь несколько дней и, возможно, это своеобразный знак, что мне нужно объясниться с ним», — напряжённо думал бот, хмурясь и тяжело вентилируя. С Оптимусом определённо надо было объясниться, но вот о чём… Он сам до конца не понимал статуса их взаимоотношений и того, что он чувствует: ненавидит или любит до дрожи в сервоприводах. Но он знал точно хотя бы одну, но очень важную вещь — его взор прожигал его искру и оставлял в ней определённую отметину, которую он точно будет чувствовать всегда, ибо ей не суждено зажить, как ранам. Сейчас был именно тот не частый момент, когда он мог побыть наедине с собой и именно поэтому Сентинел вернулся к себе, чтобы немного отдохнуть. Опустившись на платформу, он расслабился, в последний раз размышляя над ситуацией. Вывод: нельзя больше тянуть с определением спектра его чувств к Оптимусу. Он старался думать обо всём этом абстрагировавшись от прошлого, которое так усиленно пытался забыть, от своих подлых и отвратительных действий, оставляя только чистую энергию истинных чувств, но… Не работает. — Чёрт! Так не получится… А кто такой чёрт?.. Однако, долго зацикливаться на том, кто это такой и где услышал слово, которое явно означало ругательство, он не стал. Узнает потом… у кого-нибудь. Если, конечно, не забудет. Сейчас была проблема гораздо серьёзнее: чтобы понять его душевные переживания, нужно сравнивать нынешние данные с теми, что были в прошлом, когда он точно был уверен в каждой эмоции, которую испытывал к Оптимусу Прайму и они не были размыты, как сейчас. Отключив оптику, он начал копаться в прошлом с самых истоков, которые научили его радоваться, предавать, драться и…