Через тернии к ярким звёздам

Ноябрь 1918. Гамбург Этот день наша семья запомнит навсегда в своих душах — поражение в кровавой и бессмысленной Первой мировой. Мне, 10-летнему Михаэлю Лихтштайну, пришлось за все это время пережить потерю самых близких людей — отца Генриха, моего старшего брата Отто и младшего — Бастиана. Отец погиб во время бойни возле Соммы в 1916-м, за месяц до рождения моей младшей сестрички Дианы. Летом 1918 в пригородах Парижа смертью храбрых пал Отто. Тогда он в составе штурмовых отрядов атаковал огневые рубежи французско-американских сил, из-за артиллерийского огня пришлось отступить, но Отто так и не смог добраться — артиллерийский снаряд взорвался возле него… А уже через две недели после поражения пришлось хоронить и моего младшего 5-летнего братика. Пожалуй, это была самая больная утрата в моей душе. Даже в тылу испанка убивала невинных людей, особенно маленьких… — Мама, я не хочу умира… акхе, кхе, — пытается договорить Басти. — Сыночек, все будет хорошо, сейчас доктор приедет, — из последних сил подбадривала мать. — Мамочка, позови Михаэля и Диану… Мне хочется, чтобы они были здесь, — с какой-то грустью говорит Бастиан. Тогда у меня сердце обрывалось на мелкие кусочки при виде усыхающего родного братика. Доктор должен был приехать с минуты на минуту, но даже этого не хватило… Бастиан хотел сказать мне что-то напоследок лично, но словам так и не суждено было добраться к устам… За два года потерять три близкие души… Даже трудно было говорить, да и мать была убита горем. «Покойся с миром, Бастиан. Я когда-то смогу стать величайшим художником. Тебе не будет стыдно за меня в том мире», — мысленно говорил я усопшему младшему братику. Эта травма осталась со мной на всю жизнь, и я даже представить не мог, что ждёт меня в будущем. Но тогда был всего лишь 1918-й и мне неожиданно пришлось стать одним из кормильцев. Уже через 2 года, весной 1920-го, пришлось перенести ещё множество испытаний: бедность, голод, безработицу и переезд в Испанию. Именно Испания станет моим вторым домом и ареной испытаний за все время.

***

Как и говорил в прошлый раз, весной 1920-го, пришлось переехать в Испанию, а точнее, в Севилью — теплый городок на берегу моря. Первоначально думали, что поселяться будем в Кадисе, портовом городке, за несколько миль от Севильи, но доехать до него так и не получилось. Жизнь в Севилье была такой же жестокой, как и в родном Гамбурге. Мы едва смогли найти добрых людей, которые предоставили бы нам дом, но это еще полдела. Самое сложное — это освоение всего испанского. Школ для немецких эммигрантов было достаточно мало, а если и были, то не хватало средств. Пришлось обучаться в испанском окружении. В отличие от родной школы в Гамбурге, меня воспринимали как странника из другой планеты, в общем, я был в первое время изгоем. Если мои ровесники идеально знали испанский, то мне было очень тяжело. В один момент меня даже хотели отчислить из школы, но некоторые учительницы заступились за меня. И да, одна из них преподавала образование искусства, а другая — математику. Пожалуй, именно они смогли дать мне силы идти дальше, за что я им безмерно благодарен. Испанский все же удалось освоить, хоть и не так быстро. Мне удавалось обсуждать с одноклассниками практически любые темы. Со временем я стал своим, и оставшиеся 4-5 лет обучения не казались такими сложными. У Дианы было все куда проще, честно говоря, она быстрее стала испанкой, но немецкий также не забывала. Даже мать удивлялась, как маленькой сестричке удалось так быстро догнать меня по испанскому. Кстати, матери тоже удалось освоить новый язык, хоть и с большим трудом. А вот жизнь была не лучше. Да, мать вышла замуж за Пабло, руководителя одного из севильских портов, и он даже предлагал переехать в Кадис. Но ситуация у нас в Севилье была такой же, как и в Гамбурге, то есть никакой. Тогда мне уже приходилось работать грузчиком, продавать свои картины немецких времён, работать в ночную смену после школы, дабы помочь матери и Пабло получить прибыль, хотя бы для оплаты дома. А вот учебу я не стал бросать, так как все равно оставалось года три, не больше.