В испанском плену

      После наступления темноты командир городского гарнизона Лопес и его офицеры, охранявшие склад с оружием, ожидали Блада в условленном месте. Присутствие Бернардо и других его людей при инспекции «товара» было бы совсем нелишним, думал Питер, однако по легенде знакомы они были совсем недолго, и столь внезапно возникшее доверие было бы подозрительно.       В ходе инспекции капитан Лопес продолжал следить за мнимым доном Энрико с возрастающей смесью замешательства и уважения, отмечая про себя удивительную осведомлённость Блада в военном деле. Каждый вопрос Питера, каждое его замечание разили точно в цель, заставляя чувствовать себя школяром на экзамене человека повелительного и привыкшего приказывать. Когда проверка, занявшая полтора часа, была наконец завершена, «инспектор» точно знал количество оружия и пороха, уже хранившееся на складе, количество ожидавшегося «товара», схему охраны, систему хитрых замков в массивной двери, обитой металлом. С удовлетворением отметил он про себя земляной пол из плотно утрамбованного грунта.        Несмотря на небольшое количество офицеров, посвящённых в секретную миссию, начальник гарнизона сумел столь грамотно организовать их смены, что Блад не мог не отдать должное своему противнику. Склад просматривался со всех сторон в любое время дня и ночи, и проникнуть в него напрямую представлялось весьма затруднительным, тем более незаметно вынести многочисленные ящики с оружием и бочонки с порохом. Ещё на этапе планирования операции Бладом и его людьми было решено в случае войны обратить оружие, подготовленное Испанией для коварного нападения, против неё самой, переправив его на территории Соединённых Провинций. Это был сумасшедший и амбициозный план, единогласно одобренный всеми заговорщиками, отлично осознававшими весь риск, на который они шли.       На складе оказалось даже больше оружия, чем Блад мог предполагать, в том числе и самое первоклассное — мушкеты, шпаги, пистолеты с колесцовым замком. Всего этого богатства было достаточно, чтобы вооружить до зубов несколько тысяч человек, и новые партии продолжали прибывать в город. Неожиданная атака на Соединённые Провинции одновременно из нескольких городов вдоль границы планировалась на конец ноября. Если заговорщикам удалось бы предотвратить наступление основных сил из города Н., остальные части также вынуждены были бы отказаться от атаки, поскольку Н. занимал наиболее важную стратегическую позицию.       Удовлетворённый результатами осмотра, Блад вдохнул морозный воздух, в котором уже чувствовалось дыхание зимы, и направился к дому Ван Виссера, где ему выделили комнату для проживания, пока не будут готовы комнаты в специально выделенном для нового городского главы доме.       Следующее утро застало Блада на подступах к городской тюрьме, где находился задержанный инквизитор. Имея при себе такой козырь, как признательные показания доносчиц, Блад был уверен в успехе.       В кабинет для допросов ввели дона Алехандро. Блад сделал знак солдату, сопровождавшему Беллестера, снять наручники. Инквизитор был очень зол: публичное унижение и заключение в тюремную камеру подогревали его ненависть до опасной температуры. Держась твёрдо и надменно, громким и звенящим от ярости голосом он сразу же приступил к угрозам:       — Я требую, чтобы меня немедленно выпустили! Моё задержание незаконно. Уважаемый дон Энрико, вы намеренно злоупотребили своей властью и решили бросить вызов церкви, о чём я немедленно вынужден буду доложить в Брюссель. Вас наделили исключительными полномочиями в этом городе, но светская власть в Испании преклоняет колени перед властью духовной, и вы вскоре на своей шкуре почувствуете всю тяжесть возмездия за то унижение, которому я как духовное и служебное лицо подвергся, и за то, что по авторитету церкви был нанесён удар вашими стараниями!       — О, сколько страсти. Придержите её, пожалуйста, до того времени, пока не познакомитесь с одним прелюбопытнейшим документом, который мне посчастливилось раздобыть, — Блад протянул отцу Беллестеру признательный протокол двух доносчиц. — Прочтите, дон Алехандро. Не беспокойтесь, это копии, снятые по всем правилам. Оригиналы находятся в надёжном месте. Так что не совершайте глупостей.       Дон Алехандро вращал выпученными глазами, однако не найдя, что возразить, он взял документ и принялся его читать. По мере чтения лицо его начало багроветь.       — Позвольте задать вам прямой вопрос, дон Беллестер, — вкрадчиво мягким голосом проговорил Блад. — Колдовство? Правда? Скажите мне, чем НА САМОМ ДЕЛЕ провинилась перед вами сеньорита де Грааф?       Монах лишь злобно глянул из-под кустистых бровей. Блад продолжил:       — Бросьте, дон Алехандро, ведьм не существует, и мы оба отлично это знаем.       Беллестер набрал было воздух в лёгкие, чтобы разразиться очередной порцией брани и угроз, однако Блад остановил его:       — И не вздумайте обвинить меня в ереси за эти слова. Епископский канон, существующий ещё с шестого века, отрицает существование колдовства. Или обвините в ереси его составителей?       — Ещё двести лет назад Никола Жаке, французский и богемский инквизитор, заявил, что к ведьмам Епископский канон неприменим, — мрачно возразил Беллестер. — Неужели вы считаете себя более подготовленным в богословских вопросах чем я, служитель инквизиции?       — Заявления вашего инквизитора не являются нормативным актом, в отличие от епископского канона. Подготовленный в богословских вопросах человек, к числу которых вы себя относите, должен знать и это, — Блад отложил огниво, раскуривая трубку. — Бросьте, дон Алехандро, вы же тоже не верите в эту чушь. Не разочаровывайте меня, ведь я считал вас умным человеком, — он откинулся на спинку стула. — Так удовлетворите моё любопытство — в чём на самом деле вы обвиняете сеньориту де Грааф? Чем она успела провиниться перед вами?       — Тем, что она является ведьмой! Мне всё равно, что наговорили эти две старые клуши, — отец Беллестер с отвращением отбросил от себя протокол. — Они всего лишь сумасшедшие старухи.       — Если вам было известно об их душевном недуге, вы не должны были основывать ваше обвинение на их показаниях. А может, вина сеньориты де Грааф состоит только в том, что она красивая женщина? В материалах дела говорится, что вы присутствовали при пытках, верно? И как, святой отец, вам… понравилось? — Блад смотрел прямо в глаза монаха. Дыхание дона Алехандро невольно участилось, а Блад безжалостно продолжал, — Дотрагивались до её кожи, проверяя пульс? Может, чуть дольше, чем требовалось? А какие мысли вас при этом одолевали, а, недостопочтимый дон Алехандро? — Блад не мог скрыть презрения в голосе. — А потом занимались самобичеванием, чтобы избавиться от вины за нечистые мысли? — Блад, подойдя ближе к дону Алехандро, опустил руку ему на спину и надавил. У Беллестера от неожиданности вырвался стон боли, и Блад понял, что не ошибся в предположениях.       Монах глядел на него почти с суеверным испугом. Кто же этот человек, этот молодой дьявол, который читает в его душе, как в раскрытой книге?       — Поверьте мне, она настоящая ведьма! Все доказано! К ней приходил дьявол! Чёткие отпечатки! — бессвязно выкрикивал монах. Но вскоре он затих.       В комнате повисло молчание.       — Я вижу, мы зашли в тупик, дон Алехандро. Может, если я позволю палачу попрактиковать на вас своё ремесло, это поможет вам найти ответы на интересующие меня вопросы? — продолжал Блад, скрестив ноги и выстукивая замысловатую мелодию пальцем на столе. — Я могу растерзать вас на куски при помощи дыбы. Поверьте, я умею применять это средство лучше, чем вы думаете. Не обманывайтесь, одеяние монаха для меня — просто лохмотья и не устрашит меня. Мне в Испании приходилось делать вещи и похуже, — Блад отчаянно блефовал, поскольку настоящий дон Энрико в Испании вряд ли совершил в своей жизни что-то более тяжкое, чем кутёж, мотовство и соблазнение девиц, и если инквизитор успел навести справки о ди Мерретто, ему могло быть это известно.       — Вы не посмеете. Ваши люди вас никогда не поддержат, — Алехандро изо всех сил старался натянуть на лицо маску былой надменности, однако у него это плохо получалось.       — Вы забываете, что грамота вам ещё не была пожалована. Полномочий вам пока никто не давал, и ссылка на них вас не защитит. Кроме того, меня поддержит мой отряд. Его наняло в Брюсселе испанское правительство для моего сопровождения, но имейте в виду, что половина отряда — немецкие наёмники и ревностные лютеране. Как вам известно, Испания закрывает глаза на их веру, пока нуждается в их услугах. Они сейчас ожидают возле тюрьмы и с удовольствием помогут мне отвести вас в комнату для допросов, если это будет необходимо.       — Мне нечего вам сказать, дон Энрико. Делайте со мной, что хотите, — не сдавался дон Беллестер.       По знаку Блада в кабинете появился городской палач. Дон Алехандро мужественно последовал за ним, не оказывая сопротивления. Поначалу у Блада были сомнения, что палач согласится пытать инквизитора, поскольку в народе был силён страх по отношению к инквизиции, однако короткий утренний разговор перед встречей с монахом убедил Блада, что тот при необходимости не отступит. Видимо, у профессионального вешателя были свои причины для неприязни к Беллестеру.       Оказавшись в подвале, монах оглядывал стены, словно загнанный зверь. Несомненно, он был не единожды в камере для пыток, но теперь осматривал орудия на стенах новым взглядом. Палач, грубо сорвав с ног дона Алехандро сапоги, принялся фиксировать зажимы на тощих щиколотках.       Только почувствовав первую боль, дон Алехандро закричал не своим голосом:       — Хватит! Я во всем признаюсь, — по его лицу крупными градинами катились слёзы бессилия, унижения и боли.       Блад отвернулся, чтобы Беллестер не увидел на его лице облегчения, так как он ненавидел пытки и до последнего надеялся, что и в случае отца Беллестера они не потребуются. Знаком он приказал палачу освободить монаха и оставить их наедине.       Голова де Беллестера безжизненно лежала на груди. Вся его поза выражала крайнюю степень отчаяния.       — Хорошо, — с усилием проговорил он. — Я расскажу все с самого начала. Я знаком с семьёй де Грааф уже несколько лет, ещё до моего назначения инквизитором. Ивонн — милое невинное дитя, достойное лишь восхищения. Несколько месяцев назад в Н. приезжал для заключения торговых сделок герцог А., правая рука самого Вильгельма Оранского, — Беллестер заметил удивлённый взгляд Блада и пожал плечами. — Официально мы сейчас не находимся в состоянии войны. А. заключил несколько выгодных сделок, в том числе с Дереком де Граафом, отцом сеньориты. Ивонн, — голос монаха прервался, — она осмелилась полюбить этого проклятого еретика! Я случайно обнаружил часть её дневника, где она говорила о своём чувстве. Нет, — словно предупреждая вопрос Блада, продолжил Беллестер, — между ними ничего не могло быть. Это светлое дитя, Ивонн, она просто не способна иметь греховные мысли. Даже в её дневнике, она столь целомудренна, описывая своего возлюбленного, что в это трудно поверить. Она писала в том числе и о том, как желает она обратить А. на путь истинной веры. Ивонн является самим совершенством, её возвышенная душа подобна чистому горному роднику.       Беллестер замолчал, и Блад не торопил его. Он ожидал подобного признания, поскольку подозревал с самого начала, что к осуждённой монаха привязывают нездоровые и сильные чувства.       — Знаете, дон Энрико, я понял, что если не А., этот паршивый еретик, то обязательно появится кто-нибудь другой, и чистота Ивонн будет утрачена. Нельзя было допустить этого. Я оказывал ей услугу, обрывая в муках её земную жизнь, поскольку на небесах она обрела бы вечное блаженство. Так её светлая безгрешная душа смогла бы подняться в очищающих языках пламени прямо на небо.       Беллестер спрятал лицо за ладонями, и тело его начали сотрясать рыдания.       Признание это совсем сломило дона Алехандро, и он без сопротивления собственноручно написал на протянутом пергаменте текст, продиктованный ему Бладом, в котором признавался, что подкупил двух свидетельниц за 10 монет каждой и намеренно оговорил сеньориту де Грааф, что поддался страсти и забыл свой долг, то есть преследование богатых еретиков, вследствие чего церковь понесла значительные убытки. Заканчивалось признание просьбой освободить его от обязанностей инквизитора и назначить соответствующее наказание.       После подписания документа монаха проводили обратно до его камеры.