В испанском плену

      Воодушевлённая толпа последовала за Бладом к зданию городского совета. Рыночная площадь постепенно пустела. Палач спешно отвязывал от столбов жертв, оказавшихся оправданными вместе с сеньоритой де Грааф, однако последним не суждено было насладиться плодами столь поздно подоспевшей справедливости: по видимому, они были уже мертвы.       На плечах Ивонн де Грааф оказался тёплый плащ, переданный кем-то из толпы. По приказу, который Блад шепнул Бернардо, прежде чем удалиться с площади, сеньорита де Грааф была сопровождена к своему дому, где должна была находиться под охраной до следующих распоряжений с запретом принимать посетителей и передавать сообщения.       Толпа продолжала выкрикивать:       — Да здравствует дон Энрико! Долгих лет!       Блад вздохнул. Нельзя было оставлять у публики сомнения в его лояльности существующей власти. Взойдя на крыльцо здания городского совета, Питер повернулся к толпе и произнёс:       — Благодарите не меня, а короля Испании, нашего государя Карла II! Я всего лишь представляю его власть в этом городе. Да здравствует король!       — Да здравствует король! Да здравствует дон Энрико! — продолжала скандировать толпа, однако короля она славила с явно меньшим энтузиазмом, чем нового городского главу. События, которым они стали свидетелями на площади, возродили надежду на то, на что они уже перестали рассчитывать — правосудие.       Войдя в здание городского совета, Блад тут же потребовал к себе в кабинет начальника городского гарнизона, Лопеса. Закрыв за собой массивную дверь из резного дуба, тот по-военному отсалютовал, ожидая указаний.       — Я полагаю, будет лучше сразу перейти к делу, — Блад протянул офицеру документы, обнаруженные при доне Энрико, которые подтверждали существование в Н. тайного склада с оружием и порохом, необходимого для подготовки нападения на территории Соединённых Провинций.       Лопес старательно ознакомился с документами и поднял внимательный взгляд на Блада, словно взвешивая про себя, заслуживает ли тот доверия. Лопес был невысокого мнения об офицерах, прибывавших из Испании. Часто начальники из Кастилии или Андалузии оказывались спесивыми, вспыльчивыми, не разбирающимися в военном деле, не желающими знакомиться с местными реалиями и действовать в соответствии с ними. Назначения, как правило, диктовались не личными качествами кандидатов, а их кошельком и связями. Однако мнимый дон Энрико показался Лопесу приятным исключением из этого правила. Офицер оценил властность, исходившую от нового командира, решительный блеск ярко-синих, слишком светлых по сравнению с тоном кожи, глаз, выправку, изысканные манеры и обороты речи.       — Лишь я и несколько моих офицеров в курсе происходящего. Я выбрал самых надёжных из моих людей и велел им не сводить глаз со склада, тот находится под охраной круглые сутки. Даже бургомистр, Ван Виссер, не был информирован о наших планах, — Лопес отвёл глаза.       — У вас были основания ему не доверять? — заинтересованно спросил Блад.       — У нас были подозрения в его симпатиях к еретикам, даже если никаких компрометирующих доказательств обнаружено не было. Организация склада и последующая атака, — Лопес запнулся, — в отношении этого приходят указания с самого высокого уровня, как из Эскуриала, так и из Брюсселя. И власти были в курсе моих подозрений. За бургомистром установлена слежка, однако безрезультатно. Я думаю, что ваше назначение — это прямое следствие моего письма лично герцогу Мединачели, который фактически руководит правительством Испании после смерти дона Хуана. Я просил правительство Испании назначить компетентное лицо, которому я мог бы полностью доверять.       — Ситуация складывается весьма деликатная, не так ли? — Блад откинулся на спинку стула. — Новый командир, то есть я, должен руководить наступлением на территории Соединённых Провинций, верно? И в случае неудачи я приму на себя всю ответственность. Испанское правительство заявит, что атака была моей личной инициативой и умоет руки. Меня повесят как военного преступника, а вы лично останетесь в стороне, — Блад уже не сомневался, что дела обстояли именно так, как он подозревал, и такая посредственность, как Энрико ди Мерретто, был избран козлом отпущения.       Глаза Лопеса свернули гневом:       — Никто не смеет подозревать меня в трусости! Я всегда храбро сражался за мою веру и короля и в будущем не отступлю от своих принципов! Неудачи не может случиться, я ручаюсь за моих солдат. Все мы готовы биться до последней капли крови, чтобы очистить Нидерланды от кальвинистской скверны и вернуть потерянные ранее земли Испании, — Лопес закончил свою речь эффектным жестом.       — Что же, вы правы. У нас один выход — мы не можем допустить неудачи, — Блад посмотрел офицеру прямо в глаза. — Я бы хотел лично проинспектировать хранение уже прибывшего оружия, поскольку теперь я являюсь главой города и отвечаю лично за успешность операции перед Королём и правительством. После наступления темноты встретимся у склада. Сейчас можете быть свободны.       Лопес вытянулся струной и, отсалютовав Бладу, вышел из кабинета.       В первые же часы после вступления в должность Блад был полностью поглощён исполнением новых обязанностей.       Только во второй половине дня у Блада появилось время, чтобы вернуться к утренним событиям на площади и вызвать к себе Ван Виссера. Тот подтвердил, что сеньорита Ивонн де Грааф обвинялась только в колдовстве, но не в ереси. Видимо, со свойственной ему мрачной иронией думал Блад, если бы дон Алехандро настаивал на ереси, то ему пришлось бы сжечь половину города. Ведьм же до сих пор боялись и некоторые наиболее тёмные протестанты.       — Мы видели все нарушения, которые были допущены при процессе, однако если бы мы вмешались, дон Алехандро приказал бы действовать Лопесу и его солдатам. Они запросили бы помощи у Брюсселя и Мадрида, и участь нашего города была бы плачевной, — Ван Виссер тяжело вздохнул. — Отец сеньориты де Грааф — не последний человек в городе, он обладает значительными богатствами, но никакие деньги не смогли защитить его единственную дочь. Дереку многое ранее прощалось именно из-за толщины его кошелька, несмотря на несдержанный и вспыльчивый нрав. Однако сеньорита Ивонн не похожа на отца, все в городе знают её золотое сердце и любят.       — Кто же свидетельствовал против сеньориты де Грааф, раз она была всеми так любима? — спросил Блад, набивая трубку.       — Говорят, это были… хм… профессиональные доносчики. Им платят за свидетельские показания, — на лице Ван Виссера красноречиво отражалось, насколько ему противна подобная практика, благодаря которой становилось крайне легко осудить невинного человека. — Я не знаю их имён, но они должны быть указаны в протоколе суда, к которому у меня нет доступа.       После визита Ван Виссера Блад решил начать с допроса свидетелей, на основании показаний которых была осуждена девушка. Он приказал принести из тюрьмы все имеющиеся материалы по этому делу и позвать нотариуса. Согласно протоколу суда, написанному на плохом латинском языке, свидетельницы было две — Бригитта ван Гульст и Дора Линден. Внимательно изучив документ, Блад приказал солдатам привести к нему обеих женщин и палача. Последний прибыл в мгновение ока и присоединился к нотариусу, уже ожидавшему в соседнем кабинете. Ожидая доносчиц, Блад принялся составлять текст документа, на котором должны были вскоре появиться их подписи.       Отложив перо, Блад задумался. Когда ему было лет десять, он слышал от матери, что в её родных местах, в Сомерсетшире, была осуждена и сожжена за колдовство старуха Джулианна Кокс, которая якобы при помощи колдовства превращалась в зайца. Но с тех пор прошло уже около пятнадцати лет, и времена изменились. Или же Блад ошибался, привыкнув к жизни в Соединённых Провинциях, где вера в колдовство становилось атавизмом, признаком мракобесия и отсталости?       Солдаты вскоре вернулись, ведя за собой обеих доносчиц. Женщины, обвиняющие за деньги в колдовстве других, сами будто сошли с детских сказок о разной нечисти. «Fóebar beo béoil, coim diúir, foltt sgeanb, gairitt sgeo úath hí a hainm» — вспомнилось Бладу о ведьмах из средневековой ирландской литературы¹.       — Уважаемые дамы, правда ли, что именно вы дали показания в деле против сеньориты Ивонн де Грааф? — тон Блада и выражение его лица оставались нейтральными. Старухи плохо понимали, зачем их вызвали, и медлили с ответом. Казалось, они ощупывают воздух в кабинете невидимыми антеннами, словно огромные отвратительные насекомые, стараясь определить, опасен ли для них новый глава города. Пожилые доносчицы, как и многие люди из низших классов, довольно плохо владели испанским языком, являвшимся привилегией знати, и Блад в разговоре с ними старался использовать простые фразы.       — Ну, мы слышали всякое такое. Слухи… понимаете ли… и мы рассказывали, значит, что знали, — пока одна из старух осторожно говорила, вторая бросала на неё неприязненные взгляды, так как решила, что первая желает выслужиться и обойти её.       — Согласитесь ли вы взять на себя ответственность за последствия ваших слов? Ведь передавать непроверенные слухи и сплетничать — это одно, а ссылаться на них в судебном процессе как на настоящие доказательства — это другое, — старухам было явно неуютно под ясным изучающим взглядом Блада. — Вы обе являетесь профессиональными доносчиками, не так ли? Сколько вам платит дон Алехандро?       — Ну... это да, он платит, немного. Совсем немного. Мы бедные человек, мне внучек содержать нужно, дети-то умрут от голода. Зять, Гансик-угольщик, опять пьёт да под заборами вылёживается. Осуждаете меня, да? А я всего лишь хотеть быть полезной, служить церкви и правительству, — продолжала говорить на плохом испанском первая старуха, Бригитта. Её бегающие глаза при этом выдавали нечистую совесть. Поняв, что у неё могут быть проблемы, она пыталась теперь выкрутиться любым способом, словно угорь на сковороде. — Когда начали обвинять сеньорита де Грааф, ни у кого никаких доказательств не нашлось, а у меня они тут как тут, готовы! И заплатил святой отец хорошо, десять золотых! И я заслужила их все, прямо до последнего гроша отработала! Ваше превосходительство, я хорошо служу.       — И я хорошо работаю, даже получше тебя. Придержи свой паршивый язык, — в разговор, не выдержав, вступила вторая старуха, Дора. Она говорила на голландском, однако Блад отлично понимал этот язык после службы в голландском флоте.       — Всю грязную работу сделала я за тебя! — продолжала Дора уже на испанском. — Кто в колодце воду испортил после того, как к нему подошла сеньорита де Грааф?! Кто нашёл возле колодца мерзкого ужа и позвал свидетелей? Кто обнаружил отпечатки копыт в саже в комнате сеньориты и указал на вонь в доме, что свидетельствовало о визитах к ней самого дьявола?! — старуха тут же замолчала, боясь что наговорила лишнего. Её мысли потекли в другом направлении: Ивонн де Грааф оправдали, а значит, новый глава города может быть отнюдь не на их стороне. — Но если ВЫ думаете, что она невиновна… что же… может, и невиновна… было темно, знаете… а следы… может, кот в саже перемазался и потом побегал по комнате… кто ж разберёт.       — Что вы оставили в комнате сеньориты для запаха? — спросил Блад Дору.       — Пучок жжёных волос. Вонь от них ну прямо адская. Я его за шкаф с книгами спрятала, когда люди пришли в дом, ну… эти… свидетели. А потом забрала незаметно. А в колодец я дохлых мышей побросала, — старуха издала истерический смешок.       Блад кивнул и сделал пометки в пергаменте, находившемся перед ним на столе.       — Так сколько вам заплатили, говорите? — не дожидаясь ответа, Блад вытащил мешок с деньгами. — Хотели бы вы получить намного больше?       Он принялся красноречиво раскладывать на столе золотые — сумму вчетверо больше, чем заплатил доносчицам монах. Глаза обеих старух загорелись алчностью, однако они продолжали колебаться.       — За эти деньги вы должны только подписать бумагу, что отец Алехандро заставил вас оговорить сеньориту де Грааф и что доказательства были вами подстроены по его приказанию.       Было очевидно, насколько Доре неприятен этот разговор, в ней боролась жажда получить монеты, которые лежали на столе, и страх последствий подписания обличающего её документа.       — Я бедная женщина, а вы тут все вельможи. Я даже испанский плохо знаю, неграмотная я, — заныла она. — Я и писать-то не умею.       — Поставьте крест, этого будет достаточно, — решительно поторопил её Блад и обратился к Бригитте. — А вы? Вы тоже боитесь подписать? Я гарантирую вашу безопасность.       Бригитта, гордо вскинув голову, ответила, что не боится ничего, и взяла со стола перо. Не желая отставать от «коллеги», Дора поставила под документом свой кривой крест.       Когда старухи закончили, Блад позвал нотариуса, все ещё ожидавшего в соседней комнате. Тот засвидетельствовал, что подписи на документе подлинные и были поставлены без принуждения и пытки, после чего зачитал текст вслух:       «Я, Бригитта ван Гульст, и я, Дора Линден, признаёмся, что нами в сговоре с отцом Алехандро де Беллестером был произведён оговор сеньориты Ивонн де Грааф. А именно, за 10 золотых монет каждой, полученных от дона Алехандро, нами были сфабрикованы следующие доказательства причастности сеньориты де Грааф к колдовству: мною, Дорой Линден, была испорчена вода в колодце и подброшен мёртвый уж в то время, когда мимо колодца проходила упомянутая сеньорита, и мною же было обращено на это внимание горожан. Я же тайком проникла в комнату сеньориты де Грааф и оставила там пучок горелых волос, имевший неприятный запах, а также испачкала пол специально принесённым мной для этих целей копытом козла, вымазанным в саже. Мы обе с Бригиттой Ван Гульст тут же позвали свидетелей и в их присутствии указали на вонь и следы.       Я, Бригитта ван Гульст, распустила слухи о том, что видела выходящим из дома сеньориты Ван Грааф человека в чёрном. Я же ложно дала свидетельства, что видела указанную сеньориту летающей на метле. Данное признание подписано в присутствии нотариуса города Н., добровольно и без применения пытки. Город Н., 25 октября 1679 года».       Побледневшие лица старух выдавали их страх. Они поняли, что оказались между молотом и наковальней, и не знали, кого им следует бояться больше: отца Беллестера или Блада. Однако обе понимали, что обратного пути уже нет.       — Бернардо! — Громко позвал Блад. — Проводи до двери господина нотариуса, будь добр. И передай палачу, забыл его имя, что в его услугах сегодня нет необходимости.       Обе старухи в ещё большем ужасе переглянулись, понимая, что палач ожидал все это время рядом. Отвечая на их не высказанный вслух вопрос, повисший в воздухе, Блад сказал:       — Да, я готов был применить пытку, если бы вы не подписали необходимую мне бумагу. Но вы избавили меня от столь неприятной необходимости. А сейчас мой офицер Бернардо проводит вас в уютную камеру в городской тюрьме.       Поражённые, доносчицы пришли в отчаяние.       — Вы же обещали нашу безопасность! — в бессильной ярости воскликнула Дора.       — Тюрьма для вас и есть самое безопасное место. Успокойтесь, с вами там будут хорошо обращаться, хотя вы заслуживаете худшего, учитывая сколько невинных людей по вашей милости было осуждено. За оговор и лжесвидетельствование полагается тюрьма.       — Но мы об этом не знали! — заламывала руки Бригитта.       — Иногда полезно знать то, что не знают другие, не так ли? К тому же, не забывайте, следы копыт и испорченная вода — ваших рук дело, в чем вы сами добровольно и без пыток сознались. Я мог бы обвинить вас самих в колдовстве.       — Я не возьму ваших денег! — Бригитта с силой швырнула только что полученные монеты на пол.       — Дело ваше, конечно, — Блад пожал плечами. — Мне они тоже не нужны. Дора? — он вопросительно поднял бровь.       Дора уже готова была броситься подбирать монеты, но Бригитта её опередила, браня по-голландски Блада последними словами.       Наконец, Бернардо вывел обеих старух, и двери за ними закрылись.