Нежность

Ойкава Тоору. Непревзойденный связующий и неотразимый капитан одной из лучших команд в префектуре. Тактический и аналитический гений, с лёгкостью считывающий и предугадывающий действия соперников. Чуткий и внимательный, тонко чувствующий любые изменения в настроении игроков как своей команды, так и чужой. Он всегда знал что и кому сказать, чтобы добиться своих целей. Знал, что творилось на уме у любого, кто стоял по обе стороны сетки. Иваизуми всегда смеялся, когда слышал такую характеристику о своём лучшем друге, но никогда не отвечал на вопрос, чем вызван этот смех. Хаджиме никогда не отрицал, что Ойкава был весьма не глуп, но читать людей он никогда не умел. Точнее, умел, но не всегда и не всех. И так забавно, что 'великий аналитический гений', так долго мог не замечать самого простого, самого очевидного — его друг детства безнадёжно в него влюблён. Хотя не стоит его в этом винить. У Иваизуми просто тоже был свой талант. Он непревзойденно скрывал отчаянную любовную нежность за внешней суровостью и строгостью, вечными подзатыльниками, пощечинами, нравоучениями и упреками. Да, стоит отдать ему честь. Догадаться действительно было тяжело. Отвлекающий манёвр. Молодец, Иваизуми, хорошо сыграно, как и всегда. Но все же, как так вышло? Как Ойкава смог проиграть тому, кому клялся никогда и ни в чем не уступать. Но уступил. Так глупо и просто уступил, сам о том не подозревая. ’Ива-чан’ всегда был рядом, с самого детства у Ойкавы под боком, а потому наверное взгляд парня уже просто замылился, он перестал обращать внимание на какие-то мелочи, да и зачем? Иваизуми всегда был и будет рядом, — Тоору никогда и ни в ком не был так уверен, — так зачем следить, изучать, анализировать? Если будет что-то важное, Ива скажет. Если нет — его право. Может быть, он просто слишком сильно привык к другу. К тому другу, с которым в детстве он спал на одном футоне, когда оставался на ночевку, потому что «я замёрз, а ива-чан горячий как печка», а ещё потому что «вдруг ночью на нас нападут монстры, ты же меня защитишь от них, да, ива-чан?». Другу, который непременно бы защитил. И от монстров, и от высоких хулиганов из старших классов, и от себя самого, постоянно приводя в чувства щелбанами, уверенными словами и надежными обещаниями, которые помогали Ойкаве прийти в себя, успокоиться и почувствовать себя в безопасности, что бы ни происходило. Другу, который безустанно заботился о нем, надевая на мальчика свои кофты, заставляя поесть и отдохнуть и отправляя грозные сообщения вроде «если сейчас же не уснёшь, я приду и врежу тебе, чтобы ты вырубился, и я смог уложить тебя спать». Другу, к которому можно было прибежать посреди ночи заплаканным, кинуть камень в окно и сказать «давай сбежим?», тут же получив молчаливый ответ, а потом бежать, бежать вместе, куда глаза глядят, не щадя сил, и кричать, и плакать, и снова кричать, а потом смеяться, смотря на него, понимая, что вы вдвоём дойдёте до конца света, и ничто не сможет вас разлучить. И вскоре уснуть перед самым рассветом, лёжа на мокрой траве, а утром проснуться в своей постели и в страхе тут же начать смотреть по сторонам в поисках чего-то. И найти. «ты уснул на холодной земле, и я решил отнести тебя домой, чтобы ты не простыл» «и сколько же ты меня нёс?» «пока не кончились силы» «а потом?» «потом ещё столько же» Иваизуми был таким всегда. Верным и преданным, грубым, но в то же время заботливым. И кажется, что ничего не изменилось. Потому что это измениться просто не может по определению. Но появилось что-то ещё, что-то новое и неизведанное. Но Ойкава этого не замечал. До недавних пор. Поначалу Тоору списывал всё на юношескую страстность и неопытное любопытство, которые необычным образом стали проявляться и в нем самом. Старшие классы очень странно повлияли на капитана волейбольной команды. Точнее, даже не странно. Скорее неожиданно. Странного в Тоору и до этого было навалом. Все вокруг любили Ойкаву. А кто не любил, тот держал язык за зубами, не смея ему что-то сказать. Девчонки были от него без ума, обезоружено вздыхая, каждый раз, как он проходил мимо, парни осыпали его комплиментами и словами восхваления. Это безусловно нравилось Тоору, любившему внимание. Это было лестно. Это было приятно. Это тешило его самолюбие. Но это не возбуждало. А вот удары и пощечины, которыми его благосклонно одаривал Иваизуми, его крики, оскорбления и приказы, которые должны были опускать парня с небес на землю, боже, они подгибали ноги и возносили его на седьмое небо от наслаждения. В происхождении этого влечения у Тоору не было сомнений. Удивительным образом в его голове ни разу, даже мимолетным наваждением не проскальзывала мысль, что его привлекает Хаджиме сам по себе. Нет. Что за чушь? Как его мог привлекать его лучший друг, которого он знал дольше, чем самого себя, который был с ним рядом и в печали и в радости, и в то время, когда первый молочный зуб Тоору застрял в яблоке, и когда последний был выбит мячом. Иваизуми наблюдал за ним в период первой детской «влюбленности» в девочку из соседнего дома, постоянно фыркая, на все попытки Ойкавы выкрасть для неё что-то сладкое с самых высоких кухонных полок. И ему же Тоору с энтузиазмом рассказывал о своём первом опыте познания своего тела под крики друга о том, что он не имеет ни малейшего желания об этом знать. И именно ему однажды ночью он доверил свой страшный секрет со словами «я не уверен, что мне нравятся только девочки». Впрочем, Хаджиме воспринял это довольно равнодушно и лишь хмыкнул, парировав: «по моему, единственный, кто тебя привлекает, это ты сам». Ойкава тогда сильно обиделся и на следующий день попросил Иваизуми забыть все, что он успел наговорить, объяснив, что это все было просто чушью. И как после всего этого в него можно было влюбиться? Нет. Глупости. Для подобных чувств, они были знакомы слишком давно. Представься сейчас шанс познакомиться с Иваизуми вновь, да, тогда Тоору без сомнения влюбился бы в него с первого взгляда. А так… так это было слишком странно. Странного в Ойкаве и так было чересчур. Поэтому он бездумно списывал реакцию своего организма на необъяснимую страсть к грубости и унижению, и лишь волей случая эта страсть находила своё воплощение ни в ком ином, как в Иваизуми Хаджиме. Что же касается самого Иваизуми, Тоору привык думать, что он был самую малость садист, и именно поэтому их так безумно влекло друг к другу. Все что было между ними — невинная взаимопомощь, которая была необходима обоим в моменты наибольшего напряжения для спасительной разрядки. Спросить Хаджиме, он ответит, что он скорее мазохист, раз так просто поддаётся на все уловки Ойкавы, зная, что ни к чему серьёзному это не приведёт. Но его никто не спрашивал. Ойкава любил одаривать окружающих вниманием. Неопытный человек мог принять это за флирт, но это был не он. И Иваизуми прекрасно это знал. Оттого принимать все эти шуточные заигрывания было особенно больно. Ойкава никогда бы не стал делать это всерьёз, как бы сильно Хаджиме этого не хотелось. «и это все, на что ты способен?» «ну же, придумай что-нибудь новенькое» «мне так нравится, когда ты так суров, ива-чан» «давай же, не стесняйся, ива-чан, ударь меня сильнее» Провокация. Все это сплошная провокация. И Хаджиме велся на это как наивная школьница из глупых ромкомов. Но как тут можно было удержаться? Волей проклятой судьбы они постоянно задерживались вместе после тренировок и вместе шли в раздевалку, где Ойкава абсолютно бесстыдно пренебрегал всякой одеждой, выходя из душа в том, чем родился, сделанный из ключиц Адама, — самого прекрасного, что в нем Бог смог найти. А Иваизуми всего лишь человек и перед всем божественным абсолютно бессилен. Так что он во вред себе поддавался мирскому соблазну, безустанно напоминая себе, что это всего лишь игра, не стоит воспринимать все слишком серьезно. А то они оба рискуют оказаться в проигравших. И кому это надо?

***

В первый раз Иваизуми поддался накатившему их обоих безумию как-то уж слишком бесстыдно и как-то уж слишком бездумно. Просто после тяжёлого матча Ойкава разнылся, что никак не сможет дойти до дома, так как все тело спортсмена ломило от усталости. «и что ты предлагаешь, принцесса? мне на руках тебя понести?» «было бы неплохо» «я тоже безумно устал» «тогда я просто могу остаться у тебя. твой дом отсюда гораздо ближе» «даже не надейся» Но как это часто бывает, Иваизуми говорил совсем не то, что было у него на уме, и чертов Тоору прекрасно это знал, поэтому по молчаливому согласию парни завернули к дому Хаджиме, не разойдясь на развилке. По счастливому стечению обстоятельств — или скорее несчастливому в представлении Ивы — родителей не оказалось дома. На кухонном столе были оставлены тарелки, полные еды, и записка, написанная аккуратным почерком мамы: «ушли в гости, вернёмся поздно, не жди. прости, что снова не пришли на матч. потом обязательно расскажешь, как все прошло. уверена, ты как всегда был самым лучшим! люблю.» Ойкава первым схватил записку и громко фыркнул, зачитав написанное вслух. «твоя мама, конечно, прекрасная женщина, но даже людям свойственно ошибаться. очевидно же, что лучшим, как всегда, был я» После этих слов парень плюхнулся за стол и с огромным энтузиазмом начал уплетать все, что попадалось под руку. «ишь какой юркий, а говорил, что еле ходишь» «а ты меньше язви, и ешь быстрее, а то ничего не останется» «да я что-то посмотрел на то, как ты ешь, как свинья, и весь аппетит пропал» Ойкава высунул язык и кулаком утёр соус, быстро скатывающийся по его подбородку. Хаджиме сел напротив и без настроения потыкал палочками в довольно приятную на вид еду, а затем потянулся к записке и ещё раз медленно прочитал содержимое строчка за строчкой, словно боясь, что Тоору мог что-то упустить. «снова не пришли», — бесцветно проговорил парень, вновь утыкаясь взглядом в еду. «ну и что? моих сегодня тоже не было. не такая уж важная игра все-таки» «‘твои’ всегда целый ряд на трибунах занимают, а такеру вообще громче всех кричит» «да, этот мелкий мой фанат», — усмехнулся Тоору, — «родителям нравится смотреть на то, как моя команда выигрывает и потом тыкать в меня пальцем, гордо рассказывая всем незнакомцам, что я их сын» «я был бы рад и этому» Ойкава на какой-то момент задумался, покусывая край палочки, а затем проговорил: «хочешь, я буду так делать? ну, тыкать в тебя и всем подряд говорить, что мой лучший друг — самый сильный ас в префектуре? если это сделает тебе приятно, я обязательно буду, только скажи, мне не составит труда. я ведь и правда тобой горжусь» Иваизуми удивлённо оторвал глаза от стола, но к этому моменту Тоору уже беспечно облизывал свою тарелку, будто и не сказал ничего важного. «но я ведь не 'самый сильный ас префектуры'» «не придирайся к словам. тем более, я уверен, ты можешь им стать. но если ты не будешь ничего есть, ива-чан, у тебя не будет никаких шансов!» Хаджиме хмыкнул и все-таки принялся за ужин. Помыв посуду, парни направились наверх в комнату Иваизуми, и весь этот путь сопровождался страдальческими всхлипами, которые Ойкава издавал на каждой ступеньке. «мои ноги, я умираю» «успокойся, ты не на пейзанскую башню восходишь» «ты не понимаешь, все мое тело вот-вот рассыпется» «не драматизируй» «и в мыслях не было!» Как только они оказались в спальне, младший упал на футон, и Иваизуми подскочил на месте, так как судя по звуку, юноша должен был переломать себе все кости. «эй, я тебе ещё даже не расстелил!» «я умираю» «не на моем футоне же!» В ответ Тоору лишь протяжно простонал, давая другу понять, что никуда двигаться он не собирается. В этот момент у Хаджиме было несколько вариантов действий: просто достать гостевой футон и расстелить рядом, уснув на нем, потому что по большому счёту, никаких различий между ними не было; или силой спихнуть Дуракаву на пол; или просто подождать, пока парень сам встанет, освободив место; или предложить ему сходить в ванну, чтобы расслабиться. В общем, выбирать было из чего. Но при всем при этом Иваизуми принял самое необдуманное и нелепое решение, повинуясь непонятно каким инстинктам. «что ты делаешь?!» Воскликнул Ойкава, лежащий лицом в подушку, когда на его ноги опустилось что-то тяжелое, а на плечи опустились чужие напряжённые пальцы. «помогаю расслабиться» «правда? а мне кажется, тот факт, что ты сидишь на мне, должен только сильнее меня напрячь» «заткнись и не двигайся» Последняя фраза была сказана низким командным тоном, от которого по телу Тоору пробежались мурашки, так что он даже и не думал сопротивляться, чтобы не задумал Иваизуми. Когда пальцы старшего начали двигаться, безжалостно сминая натянутые до невозможности мышцы спортсмена, изо рта Ойкавы вырвался звук, странно похожий на возмущённый стон. «мне больно, ива-чан» «я же сказал тебе заткнуться» Пальцы прошлись по позвоночнику парня, пересчитывая каждую выпуклость, а затем остановились у резинки шорт. «снимай» «что снимать?» Голос Ойкавы звучал не на шутку испуганным, но при этом было в нем и что-то ещё. «футболку, что же ещё, придурок?» «ох, ива-чан, так и знал, что это все просто наглая попытка меня раздеть» «не выделывайся и снимай футболку» Поддев край материи, Иваизуми помог выполнить парню свою же просьбу. Как только большие холодные руки опустились на жемчужную спину, Тоору неконтролируемо вздрогнул от разницы в температурах, а затем снова сдавленно вскрикнул, когда упрямые пальцы металическим браслетом попытались замкнуться на его талии. «можно понежнее?» «я не умею» Ойкава давно не чувствовал себя таким хрупким. Иногда он любил казаться таким, но даже в эти моменты он держал все под контролем. Ему это было просто жизненно необходимо. Сейчас же… Иваизуми определено владел ситуацией. Но это не пугало Тоору, не злило и не нервировало как обычно. Да, это сводило с ума, но не в плохом смысле. Хотя и хорошего в этом тоже было мало. Никому другому парень бы не позволил подобное. Но это же Иваизуми, его старый милый друг. Что такого страшного он может сделать? «ай, ты мне сейчас все кости переломаешь» «не ты ли постоянно просил меня быть пожёстче? что? испугался?» Ойкава нервно сглотнул. Голос прозвучал в опасной близости к его уху, и парню совсем не понравился этот тон. Заискивающий, насмешливый, томный и самую малость игривый. Такой не свойственный Иве. Грубые руки двигались по спине, словно вылепливая какое-то изваяние, превращая незавершённый набросок в прекрасную скульптуру античного божества. Пальцы то спускались все ниже, то вновь поднимались к шее. Болевые ощущения мешались с всплесками наслаждения, и вскрики все больше походили на стоны, так что задней мыслью оба парня понимали, что им повезло, что родителей нет дома, иначе все эти звуки были бы восприняты совсем не двусмысленно. Как только Ойкава начал привыкать к движениям Хаджиме, парень поднялся с его ног, и перед тем как Тоору успел что-либо сказать, руки оказались на его ступнях. Парень тут же непроизвольно дёрнулся, после чего раздался звонкий звук шлепка ладонью. «теперь ты в открытую меня бьешь», — заныл Ойкава. «я сказал тебе заткнуться и не двигаться, а ты не слушаешься. что ещё мне остаётся?» «это наказание?» «можешь считать и так» Иваизуми невесело улыбнулся мысли, пробежавшей в голове. «Ты мое наказание». Руки сами собой поднимались все выше, и Хаджиме, конечно, не признался бы в этом, но он сам слабо их контролировал. Ему было совсем не до этого: он был полностью сосредоточен на попытках выгнать все мысли из головы, потому что ни одна из них его не устраивала. Думать о том, какого черта он вообще решил сделать своему другу массаж — опасно: велика вероятность, что ответ самого Иваизуми совсем не устроит. Думать о том, как красивы длинные ноги Тоору, и как идеально ощущаются упругие мышцы в его руках — ещё хуже. Думать о том, что он хочет сделать с этими ногами, с этим телом — вообще ненормально. Приходилось стараться не думать ни о чем. Какие мысли беспорядочно мешались в голове Ойкавы, Хаджиме лучше было не знать, иначе он бы сразу окончательно потерял контроль. Тоору скулил и подрагивал под прикосновениями горячих пальцев, а когда чужие огрубевшие подушечки прикоснулись к ткани шорт на ляжках и бесстыдно задрали ее вверх, парень, кажется, перестал дышать. Иваизуми заметил это, но не подал вида, продолжив разминать мышцы. «все. я закончил» «угу» «теперь давай сваливай с моего футона!» «угу» Но Ойкава не двигался с места. Он словно прирос к постели и теперь не мог даже пошевелиться. Хаджиме слегка ударил друга по спине, побуждая к действию, но тот на этот жест абсолютно никак не отреагировал. «эй, даже не думай засыпать здесь» «тебе наверное нужно в душ. ты иди, а я пока встану и расстелю гостевой футон», — совсем неубедительно пробубнил Тоору в подушку. Иваизуми решил взять дело в свои руки и резким движением перевернул парня на спину, приложив к этому немало усилий, и в это же мгновение причина столь странного поведения Тоору стала до смешного очевидна. «черт, и как часто у тебя встаёт на меня?» «каждый день блять» Язвительность в голосе не смогла скрыть дрожь и жуткое смущение, как и костлявые ладони, быстро метнувшиеся к лицу, чтобы закрыть пылающие щеки. На Ойкаве не было ничего кроме шорт и белья под ними, так что никакая футболка не могла прикрыть причину неловкости, повисшей в комнате, а пытаться закрыть все руками было почему-то уж слишком стыдно. Тоору с силой зажмурил глаза. Мягкие волосы разметались по голове, отдельными прядями прилипая к мокрому лбу. Грудь дёргано вздымалась, а живот вдавился от напряжения так, что острые очертания рёбер стали более явно проступать через кожу. Иваизуми абсолютно бесстыдно пялился на представившуюся картину, чем ещё сильнее смущал спортсмена, который боязливо кидал взгляды на парня, через маленькие щелочки между пальцев. «неужели тебе настолько понравился массаж?» Тонкая ткань спортивных шорт сильно натянулась в паховой области, однозначно свидетельствуя об ответе, и Ойкава невероятно злился из-за того, что его друг совсем не старался улучшить ситуацию, а лишь наоборот, будто специально, делал всё, чтобы поставить его в ещё более неловкое положение. «если хочешь, я могу продолжить» «ты что?!» Тоору чуть воздухом не подавился, услышав такое предложение, и тут же откинул руки и неверящим взглядом уставился на Хаджиме, для чего ему пришлось приподнять голову. Впрочем, в следующую секунду затылок с глухим звуком упал обратно на футон, а изо рта шатена вырвался ошарашенный вздох, который являлся реакцией на то, что Иваизуми невозмутимо поднял одну ногу Ойкавы и положил ее себе на плечо. «расслабься» «да как ты себе это вообще представляешь?» Как только жесткие пальцы начали проминать напряжённые мышцы, Тоору пришлось закусить губу, чтобы не позволить совсем ненужному всхлипу вырваться из его рта. Парню оставалось только молиться, чтобы Хаджиме не обратил внимания на то, как дёрнулась ткань шорт в момент, когда шатен слегка наклонился, позволив ноге на его плече скользнуть чуть дальше. Ойкава был практически на сто процентов уверен, что обычный массаж так не делался, а потому у него совершенно не осталось слов для того, чтобы охарактеризовать то, что происходило. После некоторого непродолжительного времени Иваизуми перехватил ногу, согнув ее и вжав в тело так, чтобы было удобно массировать ступню парня. Тело Тоору непроизвольно выгнулось, а кулаки остервенело сжались на футоне, терзая ткань. Ойкава отвернул голову и зажмурился, чтобы не видеть холодное сосредоточенное лицо Хаджиме, которое лишь сильнее сводило его с ума. «посмотри на меня» Это снова приказ. И снова Тоору понятия не имеет, почему так покорно его выполняет, но теперь тело ещё сильнее бросает в жар, и парню кажется, что он никогда не был настолько возбуждён. Темные глаза Хаджиме выжигают душу, от них хочется спрятаться, убежать, но от них невозможно оторваться. Ойкава думает, что лучше бы они действительно были такими холодными, как показалось ему на первый взгляд. Но они совсем не такие. Они голодные, жадные и совсем немного безумные. Любой нормальный человек бы испугался такого испытывающего взгляда, но у Тоору, кажется, напрочь отсутствует инстинкт самосохранения, а поэтому он не сопротивляется. Он ждёт, что будет дальше. После того как Хаджиме проделал все то же самое и со второй ногой, он оставил ее на своём плече, и Ойкава выжидающе замер, снова отведя взгляд. «я—» Хаджиме осекся. Слова так и норовили слететь с его языка, но он понимал, что как только это произойдёт пути назад уже не будет. И черт возьми, как же страшно было переступать эту черту. «ты?» «я могу сделать еще кое-что, что поможет тебе снять напряжение» «и что же это?» Тоору определенно точно знал, о чем говорит Иваизуми, но обмануться в такой момент было очень легко. Каждый думает в меру своей испорченности, да? А что если Ойкава слишком испорчен? Что если он сломан, его разум поврежден, и он просто ненормальный псих? Что тогда? Ведь такой вариант всегда казался Тоору вполне вероятным. И если он думает совсем не о том, что Иваизуми имеет ввиду, все окончательно полетит к чертям. Он и так невольно поставил себя в отвратительно неловкое положение и его пугала одна лишь мысль о том, что все может стать еще хуже. Потому что куда хуже-то? К радости Ойкавы, руки Хаджиме практически невесомо поползли вверх по ткани шорт и остановились вцепившись в резинку, убив всякие сомнения. На несколько мгновений оба парня перестали дышать. «просто сделай это уже!», — с громким выдохом выпалил Тоору, после этого сразу же заткнув ладонями свой рот уже абсолютно без надобности. «не командуй мной», — хрипло прорычал Иваизуми. Но даже при всем желании он не смог бы сейчас воспротивиться Ойкаве. А желания не было никакого. Жар по всему телу просил о решительных действиях. Краснеющий и тяжело вздыхающий парень перед ним всем своим видом просил того же самого. Хаджиме точно знал, что все происходящее неизбежно повлечёт за собой гору проблем, но сейчас ему было совсем не до этого. Подобный шанс мог и вовсе никогда не представиться спортсмену, так что он радовался и такой возможности прикоснуться к лучшему другу там, где ему раньше было не дозволено касаться. Шорты слетели вместе с нижним бельём, и уже обе ноги шатена оказались закинуты на плечи Хаджиме. «да хватит на меня так смотреть», — стоном слетело с губ Тоору. Но Иваизуми не мог не смотреть. Он представлял эту картину у себя в голове столько раз, что сейчас просто не мог поверить, что все происходит взаправду. И в реальности все выглядело в сотни раз лучше, чем в самом постыдном сне. Ресницы лежащего парня стали выглядеть длиннее и толще из-за пропитавшей их влаги, тело блестело от неуверенно выступивших редких капелек пота, ноги слегка подрагивали, а руки все не могли найти себе места. И глаза. Эти глаза, которые Хаджиме видел сотни тысяч раз. Глаза, которые преследовали его и во сне и наяву. Глаза, вытканные из дорогого кордована, вылитые из меди, облитые золотом. Глаза, которые никогда прежде не смотрели на него так. Так отчаянно, так моляще. Иваизуми смотрел в эти глаза и не мог опомниться от тупого счастья, что Ойкава ещё никогда не нуждался в нем так сильно, как сейчас. Это было началом конца, но ощущалось на губах Хаджиме как сладкое воскрешение. Или, если быть точнее, солоноватое.