Нежность

Они никогда не говорили о чувствах, потому что по общему молчаливому соглашению никаких чувств и не было. Во всяком случае, Ойкава был в этом безоговорочно уверен, а Иваизуми просто приходилось делать вид, что это действительно так. «хочешь, я окажу тебе взаимную услугу?», — с пугающим блеском в глазах предложил Тоору и, не дав другу отдышаться, поспешил украсть остатки вязкой похоти с губ темноволосого. Услуга. Вот что это было. Не более того. Иваизуми знал это с самого начала, а потому и не надеялся ни на что большее, но энтузиазм Ойкавы действительно пугал его и порой сбивал с толку. Но ничего поделать с этим он не мог. Отказать парню значило лишить себя последней надежды на счастье. По крайней мере, ему так казалось сначала, а потом он просто подсел, и никакие оправдания уже были не нужны. Необходимость в касаниях улыбчивого шатена была просто физическая. Хаджиме крутило, ломало, наружу-изнутри выворачивало. А потом губы о губы, грудь на грудь и руки под футболкой, рубашкой, школьными брюками, тренировочной формой. Долгие минуты безумия и короткие счастливого послевкусия, а потом всё по кругу. В школьном туалете во время урока, в пустой раздевалке после тренировки, дома через стенку от родителей. Иваизуми точно знал, что сходит с ума. «заглянешь завтра перед уроками?» «зачем это?» «у нас важный тест, а я так нервничаю, кошмар. думаю, просто умру от стресса. но ты ведь мне поможешь, да, ива-чан?» Предлоги становились все глупее, а оба парня все нетерпеливее, так что вскоре никакие оправдания уже никому не были нужны. «мы же опоздаем на тренировку» «заткнись и помоги мне расстегнуть рубашку» Ойкава постоянно просил Хаджиме не сдерживаться, словно тот вообще мог контролировать себя. Иваизуми был бы и рад давать отчёт своим действиям, быть более нежным, осторожным, но каждый раз, когда его руки касались раскалённого тела друга, пальцы непроизвольно впивались в кожу, словно боясь, что если не вцепиться в парня достаточно крепко, тот сразу же исчезнет, растворится и стечёт вниз по коже солеными слезами, навсегда сбежав из жизни Хаджиме через водосточный слив. Боль. Грубость. Страсть. В такие моменты Иваизуми казалось, что это единственное, что до сих пор держит Тоору рядом. И если он не будет делать то, что просит парень, этим займётся кто-нибудь другой. «ну же, жёстче, чего ты боишься?» «ударь меня» «тебе нравится вкус крови?» «боже, я так кайфу от того, что ты делаешь со мной» «свяжи в этот раз посильнее» «черт, да я ведь не хрустальный» Не хрустальный. Конечно. Иваизуми прекрасно это знал. Атлант из сердобольского гранита, держащий на своих плечах всю команду. Лишь из-за непомерной гордости кто-то посмел бы подумать, что смог бы легко сломать Ойкаву. И лишь из-за отчаянного безрассудства кто-то решился бы это проверить. Хаджиме не тешил себя наивными фантазиями. Тоору в защитнике не нуждался, как не нуждался он ни в жалости, ни в снисхождении. Но даже несмотря на это Иваизуми чувствовал на себе ответственность за парня, которого знал ещё совсем маленьким ранимым ребёнком, который плакал, склонившись во дворе над трупом какой-то птицы, которому всегда так не хватало нежности, который пугливо жался к другу в объятиях, думая, что тот его обязательно оттолкнёт, который слишком рано узнал о том, как выглядит разочарование в глазах родителей, который не мог найти общий язык со сверстниками, а потому хлюпал носом и, закрыв лицо руками, жаловался Хаджиме на то, какие дети глупые и жестокие, обзывая всех обидчиков словами, что услышал от взрослых. Этому мальчику нужна была любовь и забота, поддержка и понимание. И причинять боль этому светлому, наивному ребёнку, который все ещё жил где-то внутри Ойкавы, запрятанный глубоко под защитной оболочкой, Хаджиме не хотел даже таким образом. Не хотел, но так уж получалось. Укусы, царапины, синяки, засосы, иногда даже маленькие порезы по просьбе Тоору расцветали на теле парня красивыми, но пугающими цветами. Ребята в раздевалке все чаще косились на пестрое тело капитана и шутили о дикой любовнице. Ойкава смеялся. Хаджиме нет. «сильнее» «жёстче» «больнее» Всё это с каждым разом все меньше походило на попытку получить удовольствие, наслаждение. Скорее, освобождение. Это как особый вид селфхарма, лишь по началу выглядящий безобидно. Иваизуми все меньше понимал, в чем продолжал вязнуть с безумной скоростью. Он с самого начала знал, что ни к чему хорошему эта связь не приведёт. Но этого? Этого он не ожидал. Его использовали. На это парень не обижался. Но то ради чего его использовали, ему совсем не нравилось. Это нужно было прекращать. Но как? В тренировочный лагерь, который проходил во время золотой недели, Иваизуми ехал с твёрдым намерением. Каким? Он сам не был уверен. Ему нужно было серьезно поговорить с Тоору, но о чем, он пока не придумал. Получится ли прекратить все, что происходит сейчас между ними без ухудшения отношений? Да и хватит ли смелости у него самого отказаться от того, о чем он раньше мог лишь мечтать? Может, получится продолжить их дружбу с привилегиями, но с вовлечением меньшей жестокости? Хотя нужен ли будет он Тоору в таком случае? И стоит ли наконец признаться парню в своей глупой влюбленности? И если он сделает это, то что тогда? Эти вопросы непрерывно крутились в голове у Хаджиме, пока кареглазый парень мирно спал на его плече, не обременённый никакими раздумьями и сомнениями. Иваизуми прикрывает глаза и осторожно прижимается головой к чужой макушке, а все вопросы моментально испаряются, как по щелчку пальцев. Он что-нибудь придумает. Он обязательно найдёт, что сказать. Он сделает всё возможное, чтобы Тоору и дальше был рядом. А если не получится, что ж, придётся заново учиться жить без него. По приезде обоих парней будит Ханамаки громкими похлопываниями по плечам и словами «эй, голубки, пора слезать с жердочки, мы приехали», и лишь чудом спасается от гнева Иваизуми, потому как тот мало осознаёт происходящее спросонья. Ойкава радостно вылезает из автобуса, по пути растолкав нерасторопных первогодок, и уже начинает свою напутственную речь, которая должна смотивировать ребят на продуктивную неделю тренировок, но тренер быстро осекает его, говоря, что на голодный желудок все слова всё равно вылетят из ушей, так что лучше сначала пойти на обед, с чем все радостно соглашаются. Ойкава ведёт себя как ответственный капитан, говоря о важности питания во время череды тренировок, следит за тем, чтобы никто не оставил ничего на тарелках, и в целом выглядит очень гордым и радостным. У него большие планы на этот лагерь, это Иваизуми знает не понаслышке, и он сам непроизвольно расплывается в скромной улыбке, наблюдая за таким вдохновлённым другом, который уже всеми силами рвётся на тренировку, быстрее всех проглотив свой обед. «ты чего лыбишься?» «на лицо твоё придурошное любуюсь» «ну любуйся, любуйся, главное ешь активнее!» Когда после тренировки все спортсмены валятся с ног и как можно быстрее делают ноги из зала, чтобы успеть принять душ перед ужином, Ойкава остаётся в зале по своему обыкновению, чтобы ещё поработать над подачами. Иваизуми, замечая это перед выходом из зала, уже открывает рот, чтобы прочитать очередное нравоучение в грубой форме о вреде переработок, но вместо этого с языка слетает: «покидаешь мне?» Ойкава мягко улыбается, а глаза на короткое мгновение загораются ярче, и лицо слегка расслабляется, больше не выглядя так пугающе сосредоточено. Они тренируют удары практически безмолвно. Тоору интуитивно понимает, когда он подбросил мяч слишком высоко или слишком низко. Иваизуми лишь кивает ему и одними глазами, словно читая мысли связующего, соглашается с ними. Им не нужны слова. Так кажется Ойкаве. За все долгие годы знакомства они наговорили друг другу достаточно, и теперь он и без лишних разглагольствований может понять, что у Хаджиме на уме. У них все просто, а слова это всегда очень сложно. Иваизуми с этим отчасти согласен, но он обязан заговорить. Ему нужно признаться во всем и расставить точки над i, но язык все не поворачивается, а нужные фразы все не приходят в голову. Так они и продолжают работать в тишине. Человек, которому нечего сказать и человек, который не может вымолвить и слова. «я недавно пересматривал игру шираторидзавы на прошлых весенних, и, я думаю, мы можем попробовать новый блок», — во время очередного паса говорит Ойкава. «против ушиваки?», — Иваизуми ловит мяч, потому что в этот раз он летит совсем не туда, куда нужно, и едва сдерживается, чтобы не закатить глаза. «ага» «хватит думать о нем» «не ревнуй! я просто продумываю стратегию игры» «ты слишком зацикливаешься на нашем прошлом поражении, это не доведёт до добра. есть и другие соперники» «да, но ушиджима…» «всего лишь сильный игрок в команде соперников. один из. на нем весь мир клином не сходится» «черт, я его ненавижу» «ой да брось, ты его главный фанат» Иваизуми хрипло смеётся и кидает мяч в плечо друга, тот шипит и показывает ему язык, но тоже улыбается. «спасибо» «за что?» «за то, что ты рядом» И где-то между строк теряется слово ‘всегда’. Хаджиме смотрит на друга в некотором замешательстве. Обычно они не говорили друг другу подобное. Во всяком случае, перестали так делать. В детстве Тоору любил разливаться в порывах нежности, твердя другу что-то вроде «ива-чан, ты настоящий герой», «ты самый лучший, ива-чан», «ива-чан, я без тебя как без рук. и без ног. и без глаз. и без лёгких. и даже, наверное, без сердца», «мы ведь всегда будем вместе, да, ива-чан?», «я все ради тебя сделаю, ива-чан». Сейчас Ойкава говорит подобное лишь в шутку. Но эта благодарность, как шутка не звучит. А потому Иваизуми просто не знает, что ответить. По правде говоря, он никогда не умел отвечать на такое. А Тоору продолжает: «с тобой мне спокойнее» В глазах парня чувствуется что-то давно забытое. Будто маленький нежный ребёнок вновь пробивается наружу и кричит Хаджиме из глубин своей кристальной клетки: «я здесь. я все ещё тот, что и был раньше». «ты ведь знаешь, что всегда можешь расчитывать на меня?», — спрашивает Иваизуми, относясь к этому вопросу со всей серьёзностью. «конечно, мой ива-чан, всегда придёт мне на помощь» Ойкава смеётся так искренне, так невинно, что у Иваизуми подгибаются колени, а все внутренности наполняются каким-то воздушным пухом. И его руки теперь точно из пуха. И ноги. И голова. И это так странно, но в то же время так приятно. Даже сердце, даже сердце теперь полностью окутано пухом и оттого бьется так звучно, так просто, так ласково и так радостно. Нежность. Все его тело наполняет нежность. И он наконец готов это сказать. «слушай, тоору, мне кажется, что…» «я люблю тебя» Внезапный звон родного голоса оглушает спортсмена. Он не верит своим ушам, думая, что если поверит, обязательно умрет от счастья. И если не сделает сейчас хотя бы один вдох тоже умрет. «что?» В следующее же мгновение Ойкава внезапно начинает заливаться смехом пуще прежнего, показывая пальцем на лицо друга. «ну и лицо у тебя. не пугайся ты так! просто почему-то показалось, что сейчас подходящий момент сказать это, слишком уж сопливо все стало» Иваизуми все ещё не до конца понимает, что происходит, но зато чувствует, как его тело начинает наполняться свинцом. На место нежности приходит нечто другое. Что-то гораздо более знакомое, более привычное. Что-то, с чем его познакомил родной отец однажды в детстве ударив сына за какую-то глупую провинность. «ну, знаешь, как сцена из какого-то трогательного фильма или фанфика» «фанфика…», — бездумно повторил Хаджиме. «так что ты там говорил?» «мне кажется, что раздевалка сейчас полностью пуста» «хм, спорим?» «на что?» «если она действительно пуста, как ты и говоришь, то я помогу тебе снять напряжение после изнурительной тренировки, а если нет… что ж, мы подождём, пока все уйдут, и проделаем все то же самое» «идёт» Хаджиме хватает друга за запястье так, что тот вскрикивает и говорит, что после такого там могут остаться синяки, и тащит за собой, сжимая руку ещё сильнее. Все, чего сейчас хочется парню — вдавить свои пальцы в шею Ойкавы и хорошенько вытрахать из него всё желание так шутить. Он обязательно пожалеет об этом, но чуть позже. Сейчас же он просто зол и обижен, и никто не способен ему с этим помочь. Обычно в такие моменты он всегда шёл к Тоору, выворачивая перед ним всю душу наизнанку, но впервые в жизни он не может быть с ним полностью честен и откровенен. И это злит ещё сильнее. Потом он обязательно несколько раз побьётся головой об стену и ещё раз подумает о том, какой же он идиот и как глубоко встрял в этой душащей безысходности по имени Тоору Ойкава. Но это все потом. Под звучный стук тела о металлические шкафчики раздевалки Тоору думает, что действительно любит Иваизуми. Как друга, как брата, как родственную душу, как партнера для секса, как интересного и, главное, понимающего собеседника, как необходимую опору без которой непременно давно бы уже сломался, как человека, с которым провёл бы всю жизнь и не одну, как самое ценное, что у него есть и будет, как часть себя, без которой не может жить, как воздух, как землю под ногами, как далекую звезду, что укажет ему путь, когда он окончательно перестанет верить в спасение. Но как парня? Тоору никогда ни в кого не влюблялся по-настоящему. Да, у него была девушка, и, пожалуй, она действительно ему сильно нравилась. Но был ли он влюблен? Вряд ли. Они начали встречаться просто потому, что она очень настойчиво оказывала ему внимание, а потом позвала гулять, ну, он и подумал, а почему бы и нет? Впервые поцеловала его она, Тоору не был категорично против. Этот поцелуй не был так прекрасен, как обычно описывают в книгах. Он был очень влажным и не особо приятным. Но до этого у парня никогда не было подобного опыта, так что он решил, что, наверное, поцелуи всегда такие. Не может же в реальной жизни быть все так же хорошо, как сочиняют писатели. Поэтому украдкой вытерев губы и неловко улыбнувшись девушке, Ойкава решил, что со временем привыкнет. И действительно привык. Поцелуи Иваизуми другие. К ним шатен привыкнуть до сих пор не может. Каждый раз это что-то новое, что-то странное, что-то необъяснимое. Что-то, что абсолютно каждый раз вызывает просто бурю эмоций. Плохих или хороших Тоору и сам не может понять. Будто бы всё и сразу, всё одновременно и ничего конкретного. Это все ещё очень влажно, но уже определенно приятно. Но означает ли это, что он влюблён в своего лучшего друга? Наверное нет. Просто Иваизуми целуется несколько лучше, чем его бывшая избранница. Вот и все. Но как тогда понять, когда он действительно влюбится? Ойкава думает, что скорее всего он должен будет испытать что-то особенное, что-то, что никогда до этого не испытывал. Желание переспать со своим лучшим другом — не считается. Вы вообще видели Иваизуми? Как тут устоять? Они, конечно же, опаздывают на ужин и на рассерженные расспросы тренера отвечают, что отрабатывали удары после окончания тренировки. И это не ложь. Но это и не вся правда. Иваизуми нравится хранить что-то в секрете. Нравится хранить Ойкаву в секрете. У них теперь, словно как в детстве, появилась тайна, которую они на мизинчиках поклялись хранить, и снова они одни против всех, снова у них двоих есть свой особенный маленький мирок, в который они никого не пускают, который чуточку лучше, чем жестокий мир вокруг, в котором они лишь вдвоём и больше никого и не нужно. Перед отбоем они вместе как капитан и его зам обходят комнаты второгодок и первогодок, укладывая неугомонных спать. «кто не будет спать, будет отжиматься!» «ага, ива-чан, лично за этим проследит, а с ним шутки плохи. так что а ну живо спать!» Кто-то из смелых первогодок, пряча в голосе смешок, просит: «сэмпаи, почитайте нам сказку, пожалуйста!» И Ойкава соглашается. Он рассказывает очень странную и определенно выдуманную сказку про злую фею, которая превращала всех спортсменов, что отлынивали от тренировок в жаб, а Иваизуми смотрит на него, прислонившись к дверному проему и сложив руки на груди, и надеется, что со стороны не выглядит слишком уж влюблённо. Ему повезло, что в комнате уже выключен свет и на него сейчас никто не смотрит, потому что вообще-то выглядит. Вся следующая неделя теряется в беспрерывной череде напряженных тренировок. На носу межшкольные отборочные, а это значит, что команде сейчас ни в коем случае нельзя расслабляться. Вечером все спортсмены возвращаются в свои комнаты практически без сил, так что в последующие дни никого укладывать спать не приходится, все и без того добровольно засыпают без задних ног, едва голова касается подушки. Мацукава ноет, что он слишком стар для такого интенсивного расписания, Ханамаки соглашается и шипит на Ойкаву, который предлагает парням вечернюю пробежку. Иваизуми как и все безумно устал и ни на какую пробежку не настроен, но оставить друга одного он почему-то не может. «потеряешься ещё, не дай бог. я тебя из океана потом вылавливать не буду» Иваизуми тащит Ойкаву зашиворот в корпус и чуть ли не насильно закутывает в одеяло. Но это отнюдь не помогает капитану уснуть. Уже сквозь сон Хаджиме чувствует, как к нему на футон перебирается ещё один человек, и даже помутнённым разумом он безошибочно определяет, кто решился его потревожить. «ива-чан, ты спишь?» «а не видно?» «я не могу уснуть» «очень жаль. я тут при чем?» «вообще-то именно ты в этом и виноват! ты не разрешил мне пойти на пробежку» «ты не маленький ребёнок, я не могу тебе ничего запретить» «можешь» Иваизуми улыбается, молчаливо соглашаясь с этим, и переворачивается на другой бок, едва ли не сталкиваясь с Тоору носом. «и что мне теперь прикажешь делать?» «у тебя есть два варианта», — хитро улыбнулся шатен и облизнул губы, смотря прямо в глаза — «мы можем отправиться вместе на пробежку или…» «тренера убьют нас, если узнают. да и как мы выберемся из корпуса незамеченными» «или можем пойти, ну, скажем в душ, и пока все спят…», — заговорческим шепотом продолжал Ойкава. «на пробежку, значит? ладно, давай вставай» Внезапно бойко перебил друга Иваизуми и чересчур уж бодро сел на футоне, чем вызвал у Тоору неподдельный вздох удивления. «т-ты уверен?» «ну, я действительно несправедливо отнял у тебя возможность насладиться приятным вечерним воздухом, так что придётся бежать с тобой. не могу же я тебя одного отпустить непонятно куда ночью» «ты точно хорошо подумал? все уже давно спят глубоким сном, а значит, нам никто не сможет помешать, если…» «если мы прямо сейчас тихо выскользнем из корпуса» Иваизуми уже встал и начал переодеваться в свою спортивную форму, стараясь издавать как можно меньше шума, а шатен всё смотрел на него выпученными глазами, не веря, что он только что действительно отказался от секса в пользу бега, который не то чтобы любил. Ну всё. У парня уже точно крыша поехала от излишней нагрузки, нужно будет поговорить завтра с тренером о том, что ребятам необходим разгрузочный день по возвращению из лагеря. «эй, так ты идёшь?» Хаджиме протянул руку другу и тот нехотя взялся за неё, понимая, что в любом случае прямо сейчас уснуть не сможет, да и брать свои слова назад он не любил. «не знал, что ты любишь бег» «я полон сюрпризов» «это уж точно», — фыркает Ойкава и прячет улыбку за воротом футболки. Обувь они надели только оказавшись на улице, чтобы как можно более бесшумно проскочить мимо комнаты преподавателей. И у них это, кажется, удалось. На улице веет прохладой и свежестью, проникающей глубоко внутрь. Весенний ветер играючи взъерошивает волосы, а листва ярко-зелёных деревьев насвистывает какую-то приятную мелодию. Все вокруг погружено в вязкую темень и поэтому выглядит совсем иначе нежели днём при свете обжигающего солнца. «беги за мной, а то все ноги переломаешь» «а когда это ты у нас ночным зрением обзавёлся, а, ива-чан? или ты просто вампир под прикрытием? это поэтому тебе так нравится меня кусать?» «я просто лучше тебя знаю местность» «эй, с чего ты взял?!» Иваизуми начинает бежать совсем медленным, разминочным темпом и внимательно всматривается перед собой, чтобы нигде не споткнуться. Понемногу глаза начинают привыкать к скудному лунному освещению, но бежать по потерянным среди деревьев дорожкам все равно оказывается проблематично. «давай свернём в сторону океана? вдоль воды непременно должно быть посветлее» Спортивная школа, в которой размещался тренировочный лагерь располагалась совсем недалеко от пляжа, поэтому Хаджиме решил, что идея направиться туда и вправду хорошая, тем более в последнее время он совсем перестал выбираться к океану, который так любил в детстве, так что лишний раз взглянуть на него да ещё и при свете звёзд казалось удачливым шансом, который ни в коем случае нельзя было упустить. Незадолго до того, как парни начали терять последние силы, перед ними раскинулось необъятное зеркальное полотно, в котором утопали тысячи отблесков самых ярких звёзд. Как раз в этот момент внезапный порыв морского бриза облизнул щеки Иваизуми и глухим смехом пробежался по ушным раковинам. Парень тут же остановился на месте и повернул голову в сторону воды в поисках этого самого ветра. Ветер одарил его мимолетной улыбкой, которая тут же растворилась во влажном морском воздухе, и понёсся прямиком к океану, по пути неосторожно сбрасывая с себя обувь вместе с носками на белый песок. Хаджиме, быстро разувшись, кинулся вперёд, в погоню за ветром, спотыкаясь и натыкаясь на мелкие острые камни по пути. Холодная вода электрическим зарядом обдала тело, и на секунду брюнет остановился как вкопанный, привыкая к ледяным ощущениям. А между тем бриз резвился средь волн, ногами расплескивая воды. «попробуй поймай меня» Ветер, дразняще окатил Иваизуми холодными брызгами, а затем кинулся вдоль берега, сверкающими пятками тревожа водную гладь. И Хаджиме гнался за ветром. Бежал со всех ног, постоянно вяз в тягучей воде, но продолжал бежать, уже совсем не чувствуя холод вязкого зеркала под ногами. И каждый раз, когда он протягивал руки вперёд, думая, что вот-вот наконец поймает беспокойный бриз, он вновь ускользал, оставляя ледяные поцелуи на кончиках пальцев. Ветер бежал по воде безустанно, а Хаджиме, чувствуя, что уже выбивается из сил, все равно продолжал погоню, наивно веря, что она не бесцельна, что у него получится ухватиться за безумный порыв и не дать ему взвыть высоко в небо, оставив его одного на земле. Но вскоре ноги начали подводить. Парень запнулся сам об себя и упал вперёд, выставив руки и колени уронив в каменистый песок. Несколько прядей вечно торчком стоящих волос упали на лоб, взгляд устремился в быстро разбегающуюся рябь на воде, а спина отрывисто поднималась и опускалась. Воздуха не хватало. В тот момент Иваизуми казалось, что он уже не сможет подняться. Да и зачем? За ветром все равно не угнаться. Он всю свою жизнь провёл в этой бессмысленной погоне, а по итогу все равно остался ни с чем. Легче было просто взять и рухнуть сейчас на шелковистое морское дно и позволить воде смыть это отчаянное упрямство с его лица, чтобы больше самого себя не смешить своими глупыми надеждами и беспочвенными стремлениями. Выше головы не прыгнешь. Любить человека не заставишь. «неужели ты так просто сдашься?» Нет. Конечно, нет. Быстрым рывком Хаджиме вскочил на ноги, встрепенув воздух, и бросился вперёд, как будто и вовсе не выбился из сил. У него не было никаких крыльев за спиной. Но он летел. Летел сломя голову, разбивая вдребезги все зеркала под ногами, словно лишь в этом он видел свой смысл. В том, чтобы поймать ветер. Он подхватил Тоору на руки, застав того врасплох, и закружился на месте, разливисто смеясь. «я знал, что ты не отступишь» Ойкава одобрительно усмехнулся и устало откинул голову назад, уставившись на продырявленную карандашом небесную черноту, внезапно превратившись в сонливый штиль. «знаешь, на какое-то мгновение я даже испугался, что ты остановишься и перестанешь за мною бежать» «что же в этом такого страшного?» «это значило бы, что ты сдался. а ты никогда не сдаёшься. я бы решил, что ты непременно заболел, причём очень и очень тяжело, а у нас между прочим важные соревнования на носу» Парни лежали на берегу, вглядываясь в искрящуюся чернь перед собой. Они оба понимали, что им давно уже стоило вернуться в корпус, но никому из них не хотелось. Думать о том, что на завтрашних тренировках они будут едва ли плестись из-за недосыпа, не хотелось тоже. «помнишь, как в детстве наши семьи частенько ездили сюда на залив?», — спрашивает Ойкава, словно это вообще можно забыть. «конечно. мы сбегали от родителей, как только они начинали раскладывать вещи на пляже, и искали место, где почти не было людей, чтобы спокойно искупаться» «черт, а ведь мы могли утонуть тогда» «ты вечно соревновался со мной, заплывая все дальше. тебе повезло, что плавал ты хорошо, а то твоя гордость действительно до добра бы тебя не довела» «эй, как будто ты сам лучше! постоянно брал меня на слабо!» «когда было слишком холодно для купания, ты все сидел на берегу и смотрел в воду так, будто сейчас бросишься в неё и больше никогда не выйдешь», — вспоминает Хаджиме, косясь на друга. «я мечтал тогда сделать плот и уплыть куда-нибудь далеко-далеко. но ты бы не согласился» «а без меня?» «а без тебя я никуда», — Тоору слабо улыбается и подмигивает Иваизуми, а потом сразу переводит взгляд на бескрайний океан перед глазами. — «мне всегда был мал сендай. мне здесь душно. знаешь, я уеду отсюда однажды» «куда?» «не знаю. куда угодно. но так же близко к океану, может быть, ещё ближе» «будешь навещать меня?» «эй, я же уже сказал: без тебя я никуда. ты чем слушаешь?», — шатен возмущённо толкнул друга в плечо, и короткий смешок сорвался с его губ. «ты всегда очень любил океан» «без тебя он мне не нужен» И Иваизуми ещё никогда не был так близко к тому, чтобы поверить. «слушай, а ты влюблялся когда-нибудь?», — внезапно и как-то уж слишком отвлеченно спросил Ойкава, не смотря на друга. «вроде того», — немного подумав, ответил Хаджиме, которого этот вопрос, можно сказать, застал врасплох. Или, вернее, застал с поличным. «и как ты это понял? ну, что влюбился» «а тебе-то что? как будто сам ни разу подобное не испытывал» «кажется, действительно ни разу» «серьезно?» «поэтому я очень хочу послушать. опиши мне, пожалуйста. а то вдруг, я однажды влюблюсь и даже не пойму, что это было» Иваизуми какое-то время помолчал, раздумывая над ответом, но описать чувства словами было весьма проблематично. Ни с тем, ни с другим Хаджиме никогда не был в ладах. «когда ты влюблён в человека, ты радуешься каждый раз, как дурак, когда видишь его. или слышишь его голос. или просто его имя, которое кто-то случайно обронил в разговоре. ты запоминаешь все, что с ним связано, знаешь, как-то совсем для себя незаметно. ты помнишь, какая у него любимая еда и какие фильмы человек ненавидит. помнишь, все его нелепые, но милые привычки. помнишь, улыбку и глаза. тебе хочется быть с ним постоянно, и ты ждёшь от него сообщения, как чертова собака. все без него кажется глупым и бессмысленным. ты, пожалуй, можешь прожить без него, но жизнь кажется какой-то серой и пресной, а с ним вроде бы лучше. и ещё самое противное: всё, что человек делает, кажется не глупым и дурацким, а милым и забавным, хоть тебе и стыдно это признавать. в общем, влюблённость очень похожа на помутнение рассудка» Хаджиме снова замолчал и повернул голову на Тоору, который все продолжал смотреть на залив, кажется, совсем не моргая и не перебивая друга. «а ещё ты очень боишься причинить ему боль. ты хочешь заботиться об этом человеке, даже если эта забота ему совсем не нужна. тебе хочется защитить его от целого мира, но ты не можешь, и ты чувствуешь себя таким никчемным из-за этого. ты хочешь отдать ему все, что у тебя есть. но у тебя ничего нет. и ты хочешь провести с ним всю жизнь, но если он не хочет того же, ты, безусловно, отступишь» Весь воздух выбился из лёгких. Иваизуми быстро отвёл глаза и стыдливо поджал губы. В груди что-то противно засаднило, и захотелось тотчас встать на ноги и поскорее уйти. Наговорил так много, но снова не смог сказать самого главного. Слабак. Да, самый настоящий слабак, пожалуй, в этом отец был прав. Молчание затянулось, и Хаджиме подумал, что уже и вправду пора идти, и даже собирался сказать об этом Тоору, но тот его опередил. «эх, а все-таки ничего ты не знаешь» «о чем это ты?» «все, что ты рассказал — это чушь» «с чего бы это?» «если это и правда то, что ты называешь влюблённостью, то это получается, что я был влюблён в тебя всю жизнь» «а это, конечно, не так?» «а это, конечно же, не так! это просто глупость! я влюблён в тебя?» Ойкава снова рассмеялся, и в этот раз этот глупый смех внезапно ножом вошёл глубоко под рёбра. Иваизуми вскочил на ноги и, схватив свою обувь, бросил быстрое: «нам пора», и внезапно побежал в направлении лагеря, даже не потрудившись надеть кроссовки. Он бежал практически вслепую, ломая ветки под ногами, и лишь чудом не натыкаясь на острые камни или что-то ещё похуже. Тоору с криками бросился за ним, как только влез в свою спортивную обувь, кое-как впихнув в неё незавязанные шнурки. «да что с тобой?», — Ойкава ловит друга за руку посреди небольшой просеки. «меня просто взбесили твои глупые расспросы» «ну прости, я не знал, что это так заденет твои чувства» «да тебя вообще никогда не волнуют чужие чувства, поэтому ты так запросто смеёшься над ними. неудивительно, что ты никогда не был влюблён. думаю, это просто невозможно. ты никогда не сможешь никого по-настоящему полюбить» Ойкава разжимает пальцы на чужом запястье и делает шаг назад, позволяя парню уйти. И он уходит, а Тоору так и остаётся стоять на месте, не понимая, почему внутри вдруг резко сделалось так мерзко.