урок о том, как не быть жертвой
От одного твоего присутствия становится легче. [это пугает больше всего] То, какие футболки ты носишь под джинсовкой. Нелепо собранные в пучок волосы, которые раньше ты носила только распущенными. Пара гвоздиков в ушах. — научи меня. Голос бархатом. Растекается по горлу сиропом от кашля с корнем солодки. Даже взгляд серьёзный улыбку вызывает непроизвольную. — чему? — как не быть жертвой. А ты что, Сень, уже оправилась? Или всё, сразу с корабля на бал? — иди сюда. Пару раз по кровати похлопать рядом с собой, тише добавляя “иди, иди”. Блики солнца на твоём лице не ярче собственной улыбки. Блеск в глазах не скрыть даже в темноте. Влюбилась? Уже? Меглину по долгу службы можно [нельзя]. И он, конечно же, отрицать сам себе это будет. Лениво. Нехотя. Не очень долго. Но тебе совсем нельзя, Стеклова. Никак, слышишь? Он же тебя сломает, а собрать трясущимися в припадке руками уже не сможет. — давай. Коленка Стекловой на кровати, а ты уже тянешь к ней руку. Ваши пальцы соприкасаются едва, но в этом куда больше нежности и любви, чем можно себе представить. Чувствуешь кожу горячую и грубую? Ползёшь ближе. Аккуратно, но без страха и сомнений. Ровно до тех пор, пока рука не оказывается за шеей, а другая с силой не хватает за горло. Щёлк. Ты же этого хотела, так ведь? Прости, что с силой. Прости, что хрипишь и бьёшь по руке, совсем невесомо почти, хоть и стараешься, знаю. — хотела уроков? вот первый. всегда ожидай нападения. поняла? Ноздри вздуваются от злости. Не тебя. Себя. Ты же сильная, Стеклова. Ты же таких уроков хочешь. Ты же сама говоришь о том, чтобы к тебе на равных и всё такое. Но Меглину нихуя нет удовольствия от [такого]. Он бы с радостью тебя в объятиях спрятал, от всех внешних бед защищая. Что сделает ещё. Обязательно. И не раз. Только когда сиплое “да” бросаешь, рука убирается. Родион Николаевич с кровати поднимается, пошатывающейся походкой до стола доходя. Бутылку с красным в руки берёт. Ах, какой романтический мог быть этот вечер, да, Родь? Задыхаешься ещё на кровати, хрипишь, откашляться пытаешься. Да, хватка годами отработанная, сама понимаешь. — второй. не жди, когда к тебе повернутся. Отворачиваешься в эту же секунду. — бей в спину, это же преимущество. Резкий разворот, с последующим хватанием за запястье. Заламывает. На стол укладывает лицом, выворачивая ту за лопатку. Крики в лофте, где никто, конечно же, не услышит. — третий. никогда не нападай без оружия. Всё должно было быть [не] так. Нет, получилось не как в фильмах, не с первого взгляда, нет, вышло только с третьего. Сначала было восхищение, затем ты начала вглядываться в темноту и наощупь нашла что-то такое, чего нету у нормальных, только у него в глазах, в словах, руках, в походке, в этих придурошных выходках, которые выводили ужасно, будто провоцируя на то, чтобы сделать шаг не туда, как бы говоря: "девочка, уйди, пока не поздно. ты ошиблась, а значит не надо больше. утонешь, если еще один правильный сделаешь". А потом.. ты открыла глаза. И всё случилось слишком быстро, до безумия неправильно, смешно! Ты смотришь еще раз и наконец-то видишь сердце. Оно бьется, значит живой. Меглин тогда все увидел, ты то знаешь, как никто другой. Он всё, черт возьми, видел. Молчит. Смеется. Подмигивает. Спасает. Сжимает сильнее, правда непонятно зачем. Чтобы осколками [не] распалась. "я тебе нравлюсь". И опять смеется, вроде даже значения не придает, да только теперь держит крепче. Нежнее? Показалось. Влюбленная в преподавателя студентка, какое же простое клише, честное слово. Ты, Есень, себе только не ври, хорошо? Ты каждый вздох сдерживаешь, чтобы грудь выше положенного не вздымалась, чтобы интонация была ровная-ровная и глаза тушишь. Обмануть его захотела? Глупо, боже, как же глупо, в следующий раз подумай, прежде чем такую херню делать. Все он знает. Всё. Дрема устало висит в комнате, вечер будто намекает на то, что пора бы сделать второй шаг [первый ты уже сделала, подавшись на стажировку] и признаться самой себе. [Научи меня не быть жертвой] Будь, по-твоему, Стеклова, как всегда, ты проебываешь в пользу своего садистского нутра, мало тебе издевательств? Видимо да. Ну что же, терпи. Он полушепотом манит, так, что кажется уснёшь сейчас прямо у него в руках, разомлеешь от огня, срывающегося ветром открытого окна прямо к вам внутрь. Веришь. Касаешься. Дышишь. Почти-почти падаешь. Урок первый. Закрепляет доверием. Перехват. Рука на шее. Жмет. Сильнее. Трясет, выбиться пытается, тяжелую ладонь царапает, хрипит, дышать. Пожалуйста, дай еще глоток. Я постараюсь. Отпускает, теперь уже серьезнее всё кажется, даже наверное страшно. Было бы. Только вот ты знаешь, что за секунду до смерти он этими же руками вытащит тебя из любого омута, будь то первое почти-убийство или разговор с отцом. Я правда стараюсь. Урок второй. Запоминается с болью. Пару вздохов и вот эта же хрупкая девочка вскакивает и нападает сзади без всякого зазрения совести. Не вышло. Прижимают [не] со всей силы к столу, руки за спиной и крик. Больно. Как же больно. Оставь. Оставь прошу. Сказать слабо? Да.. никогда не скажешь. Глаза слезятся. — ты же против оружия? Хрипишь, как можешь, от боли теряешься. Сильнее давит, больнее делает. Учи. Учи свой гребаный урок. Крик. Ещё. "я против пистолетов, он тебе не союзник, а враг. ты о нём заботишься, а не он о тебе" Еще раз, чтобы точно запомнилось. [пожалуйста, будь нежнее, пожалуйста] Отпускает. [А если убьет?] Урок третий. Последний. "используй все, что под рукой." Секунда. Две. Бутылка разбивается и у артерии, аккурат шеи нежной касается, осторожно, мягко [жаль, не его руки, жаль не так же нежно]. А у Есении в руках-то глянь, Родь, штопор. Да, дыхание сбитое, дрожащее, внутри всё так же страшно. Выкрутилась. Нет, не выкрутилась. Поняла. У тебя уголок губ непроизвольно подрагивает. Молодец. Поняла. — ты же против оружия? — плохо слушаешь. Руку выше. Залом сильнее. Терпи, ты же так только хочешь. Кровью, потом. Тебе ж как нормальным людям чуждо. Сама себя сжала в ежовые рукавицы, и рада. Кричишь. — я против пистолета, он тебе не союзник, а враг. Лицо совсем недовольное. Взглядом по лофту. Кактусы на подоконнике. На стеллажах. Всё это средь кучи документов и разного рода файлов. — ты о нём заботишься, а не он о тебе, поняла? Ещё раз надавить. Уже даже не хрустит ничего, по каждой косточке прошёлся. Кулак в плечевое, для пущей убедительности. — поняла? — поняла. Хриплое, загнанное. В эту же секунду кулак расслабляешь. — используй всё, что под рукой. Отпускаешь. Секунда. Б а м. Из винной бутылки, [интересно, вкусное ли было?] уже розочка красуется. Лучше бы ты, Родь, настоящую ей подарил. Разворот. Рваным стеклом уже прижимаешься к шее, близ артерии бешено пульсирующей. Всего одно крохотное движение. Одно. Всё ещё не боишься меня, Стеклова? Всё ещё не передумали и готова этими своими глупыми стажировками заниматься? На самом деле, мне ты нужна куда больше, чем я тебе. Но ведь знать этого не обязательно, да? Взгляд по губам прикрытым скользит. По челюсти напряжённой. Сейчас бы накрыть их, и в поцелуй тебя. Как же хочется, невероятно просто. В глаза её своими сосредоточенными. И вниз. Штопор. Аккурат над пупком. Лучше бы ниже, конечно, чтоб совсем шансов на выживание не оставить. — мило. Отпускаешь довольно, даже после всего произошедшего замечая на её лице улыбку. Может нервную. Скорее всего непроизвольную, но абсолютно живую. Настоящую. Что чувствуешь в этот момент? Приятно должно быть. Справилась. Не со всем, конечно же, но основной принцип усвоилась. У Меглина же налёт гордости. Тебя как похвалить? Тем, что в живых оставит достаточно будет? День за днём. Ты утром приходишь с кофе в руках. На тебе уже нет джинсовки, но волосы распущены. Дай угадаю, случилось что-то? Говоришь, что хочешь видеть его у себя на дне рождение. — ты же знаешь, что я людей не люблю. Прекрасно знает. Надеется просто, что сможет ради неё на такой шаг пойти. Говорит, что может зайти просто. А потом, что не нужно. Что это всё глупая идея, и он прав. Меглин прекрасно догадывается, что последнее в ней обида говорит. Понимает. Всё прекрасно понимает, но слишком ей этого хочется. Меглин её в честь подарка с работы не отпускает, а выгоняет почти насильно, приговаривая, чтоб сегодня не видел её вообще. Бубнит ещё что-то в след, а сам усаживается на стул в размышлениях. Ты точно ей нужен. Ты точно [там] нужен. Один чёрт знает почему, [и ты им и являешься], но всё-таки собираешься. Белая рубашка. Жилетка. Чёрные брюки. Бабочка. И, конечно же, пальто, с восьмиклинкой на голове. Кафе всё такое современное. Она, в компании приближённых за столом, а вот взглядом ты сначала встречаешься с Осмыслвоским. Премерзкий тип. Всё клеится к тебе, даже [особенно?] сейчас. Если бы он только догадывался о том, как крепко ты уже завязла в болоте. С пустыми руками, кстати, очень нехорошо заявляться на такие мероприятия. Даже если тебе и говорили о том, что ничего не нужно, кроме тебя самого. Именно поэтому книжку на входе подбираешь, уверенным шагом до стола доходя, пока тебя там Женька всё комплиментами сыпать продолжает. Ах, дурачок наивный. Ду ра чок. — красиво, но длинно, молодой человек. Улыбочку с его лица стираешь одной лишь фразой. Аккурат обрываешь на моменте с его этим “я тебя люблю”. Себя ты любишь в отражении, все это знают. — я желаю тебе прочитать эту книгу. не знаю о чём она, но под цвет платья. За столом хихикают, а ты улыбаешься. Глаза Стекловой не от выпитого блестят, нет. Счастлива как ребёнок. Пришёл всё-таки. Ради неё пришёл. Ты и на такое готов пойти, Меглин? Это правда? — поздравляю с днём рождения. Склоняешься, голову обхватывая нежно, и целуешь под улюлюканья бодрые. — ну что, юристы, выпьем?
