в памяти мишень

Бельё кружевом по телу белоснежному, нежному совсем, ничего ещё не повидавшему в этой жизни страшной. Сколько же ужаса тебя ждёт, Есь. Но он всё сделает. Всё, чтоб как можно больше тебя стороной обошло. Только хорошее. Для тебя всё самое и лучшее. [только для тебя] Меглин в трусах этих семейных так не пишется в твою картину. Нежная, аккуратная, вся такая сложенная из тренировок, знаний, да багажа жизненного, пусть и небольшого, но увесистого за плечами. И он. Жизнью помотанный, видавший то, что и врагу не пожелаешь. Держится на одних лишь таблетках, да твоих молитвах. Нежная. Ласковая. Бёдра её, как яблоки наливные. Обхватывает крепко, но на самом деле нежно так, с любовью вселенской. Правда любишь? За что? Его? Почему? Каждый поцелуй кожу, огрубевшую с годами, опаляет. За окном дождь барабанит, а ты на выдохе шепчешь “мало”. Маленькая, хорошая. Чего тебе мало, родная? Вот он весь, перед тобой. Такой, какой ни перед кем и никогда. Ужасно страшно, наверное. Пальцами ноги груди касается. Ощущаешь, Есь, как бешено сердце бьётся? Выпускай. К тебе летит на рандеву. Опаздывает уже. — хорошая. замечательная. Он бы тебе столько нежностей отвесил, Есь. Столько, сколько в жизни не произносил. Каждое слово только одному адресату. Посмертно. От себя любимого. Примешь? Нужно тебе такое? Поцелуями принимается ножку от щиколотки покрывать. Бородой покалывается, но целует до внутренней части бедра, аккурат между ног устраиваясь. Пальцами гладит кружево на животе и бёдрах. В следующий раз с подтяжками и чулками будешь? Заранее знала, что всё так и закончится? В глаза заворожённо глядит, от ответа, что находит, про себя улыбаясь. Не знала. Надеялась. Верила. Хотела. Как давно ты его желала? Столько же, сколько он тебя? В какой момент произошло это? Ладонями горячими от бёдер вверх ведёт. Медленно. Контакт зрительный держит, а сам оглаживает талию, и вверх. Грудь молочную обхватывает ладонями, сжимая несколько раз поочередно. Ты ему за какие такие вещи досталась? Что в жизни он сделать успел, чтоб отхватить такое? Или это перед смертью подарок, да? Ну точно! Иначе быть не может. И ты, глупенькая. Такая маленькая, наивная совсем. Он же совсем скоро того. На свет другой отправится. Ты же слышала про диагноз его этот. Всё же знаешь. Зачем оно тебе надо? Меглин поцелуями живот в хаотичном порядке покрывает. У Стекловой пресс от напряжения прочерчивается, а сама подрагивает на каждое касание. Вперёд подаётся. Он помнит. Мало. Они же заслужили это всё, да? Маленький островок счастья. После всех этих погонь и возни. Пусть эта ночь станет бесконечностью. Откроется дверь во что-то, где будет лучше. Не бежать от всего, нет. Лишь следовать зову. Прекрасным вздохам над ним. Дрожащими пальцами, которыми она царапала его плечи. То, как не сдерживала скулёж у уха. Цветущая. жизнь у тебя вся впереди, Есь. Вся жизнь впереди. А он присматривать будет, сколько сможет. Всегда рядом. Всегда для тебя. — ты такая умница, Есь. Есь. Ласково так, едва опаляя губы перед поцелуем. Утягиваешь, телом ближе прижимаясь. Вминает в кровать мягкую, пока пальцами по резинке трусов проходится. Очерчивает, чуть надавливая. Пара секунд, и уже отодвигает кружево, продолжая скользить всё ещё по внешней стороне. Ох её ртом ловит, дышать периодически позволяя. Вылизывает язык, и уже толкает средний с безымянным внутрь. Влажная. Горячая. Ты так сильно ждала этого? Так хотела? — умница.. хорошая. Уже как в бреду шептать начинает, принимаясь шею зацеловывать. Влажно, желанно. Прикусывать губами, передними зубами. Всё слегка. Всё едва. Только пальцы глубже, до конца самого. Веки до невозможного тяжёлые, но взгляд от лица оторвать не получается. Нельзя. Запомнить бы каждый взгляд влажный. Каждый вздох. И грудь, которая на вздохах в собственную вжималась. Невероятная. Его. От кончиков пальцев и до последнего волоска. Правда же, Есь? Гнётся прутиком вся навстречу, а ты уже пальцами семейники в сторону отодвигаешь. Болезненно так стоит, пульсирует. Аккуратно голову приставив, начинает входить, одну из рук за поясницу заводя. Придерживает бережно, пока всё глубже, от ощущений параллельно умирая, да заново воскрешаясь. Стонешь сдавленно, больше мычишь в губы, и на неё глядишь вопросительно. Как тебе? Всё ли нормально? Не больно ли? Глаза её блестят, губы подрагивают, воздух хватая на вдохе. Есь, милая, ты чего.. — Есень? Ах, Родя. Ну что же ты делаешь с юной душой. Ну какие же ужасы творишь. Всё же нормально? Он же может продолжить? Он умрет за тебя. И убьет конечно тоже, даже говорить об этом смешно. Только тебе этого совсем не надо, было бы намного приятнее знать, что всё наоборот. Что жить будет ради тебя и стрелять перестанет совсем, сможет жить так, как живут люди, хотя бы ради тебя. Любишь его сильно так, что никаких слов не подобрать, чтобы хоть немного рассказать миру о том, что внутри бьется, растекаясь по венам с алой, горячей кровью. В глаза смотришь глубокие и ищешь это самое, нежное, мягкое, оставшееся после боли, ужаса, горечи и страха. Страха? Нет, вернее то оставшееся после него, вязкой субстанцией обволакивающей его всего, изнутри выворачивает, всю жизнь загробило. Ты даже представить не можешь то, что в своё он пережил. Раз ты тошнотой на фотографии мертвых детей реагируешь, то на его месте бы точно не выжила. Умерла. И внутри и снаружи и всяко, лишь бы ни помнить, ни знать, не жить больше. Мысли эти подальше гонишь, глаза сами закрываются от нежности сказанных слов. "хорошая, замечательная" Сгущённым молоком разливается по телу, капает на душу и стекает ниже теплой, липкой сладостью. Если Меглин хвалит, значит заслужила, значит и вправду такая и есть, но.. разве любовь надо заслуживать? Ответ знает. Нет. Любовь это чувство неподвластное ни времени, ни разуму, ни действиям, её нельзя купить, нельзя продать, нельзя выпросить или взять в долг. Подарить можно. Да, любовь дарят и это безвозмездно, ни за что, просто так, чтобы по утрам ты опять вставала с тяжестью, отпрашивая еще пол часа, кофе потягивала на работе, смеялась, плакала, чтобы вечером целовать и рассматривать каждую родинку, улыбаться нежно тому, как подрагивают ресницы во сне, чтобы быть счастливым потому, что ты есть. Снова взгляд ловит, от каждого поцелуя пьянеет, Родя твой ужасный оказался лучшим из всех существующих на планете семи миллиардов. Заботливее, внимательнее, чувственнее. Меглин чувствовал. Смотрел прямо в тебя, читать не пытался, нет, просто элементарно чувствовал тебя, убеждался, что всё хорошо. Щекотно. На ноге пятнами розовеющими поцелуи рисуются на нежной коже. Женя бы никогда в жизни не догадался так, всё по-другому в этот вечер было, по-новому. Так, как в мечтах было. Ждала терпеливо, томно, глазами играла и доигралась же, Есь, лови теперь каждый момент, каждый вздох его грудью лови своей трепещущий от переизбытка чувств и недостатка кислорода. А нужен ли он тебе, если в крови только жар и мысли о нем только. Целуй, Родь, больше целуй, чаще, ей всегда будет мало тебя в этих касаниях. Судорожно все, сумбурно как-то, в глазах пелена, дыхание учащается, руками в волосы тебе забирается, массирует, поглаживает, одной к щеке прислоняется и большим осторожно так проводит, чтобы в ответ хоть что-то отдать. Мир внутри — тебе достается, весь и без остатка. Заходи, не стесняйся, разрешили, теперь уже официально. Держишься за него, как за спасательный круг, пальчиками уже в плечи давишь сильнее. Белье нижнее за ненадобностью снимается. Вот и все, теперь каждая грань скульптурной грации у тебя в руках, смотри, Меглин, смотри. Внимай, наслаждайся. Люби всем нутром, она же чувствует всё, видит. А она тебя и подлатает, и на ноги поставит, жить даст. Смысл этой жизни тоже даст, вернее уже.. Она ведь тоже любит. Тебя. Любит. Жмется, тихо стонет толи от возбуждения, толи от касаний, толи от всего вместе. Раз и внутри уже тесно становится, она вся разгоряченная, уже точно подготовленная. Внутри всё приятно ноет, хочется большего. Нахваливает, от чего внутри снова растекается блаженство. Отвечаешь шумным вздохом на поцелуй, углубляешь сама, и ах! Стонешь непроизвольно, когда прикусывает кожу шеи. Краснеет тут же пятнышком, но оно так надо, ей нравится. Ей ты нра-авишься. Поэтому давай, быстрее, пожалуйста, уже ждать мучительно становится, ты просишь отрывисто одними только вздохами. Вводишь до предела, от чего она вздрагивает еще раз и глаза прикрывает. Она для тебя маленьким ребёночком открывается, искренним, прекрасным, под тобой вся котёночком сворачивается, приласкай только. Чувствительная и чувственная, откликается на всё, на каждое слово смотрит вглубь и раскрывается сильнее. Родь, а сердечко-то о грудную клетку ломается или ломает, ближе будь, хорошо? Льнет ближе, крепче, голову назад и выдаешь стоном всё внутреннее разом. — всё хорошо, продолжай, пожалуйста, пожалуйста. Тянет в конце и чуть ближе становится. Срывается окончательно. На первых толчках размеренных дышит, цепляется за тебя руками и в шею носом тычет. Целует мокро, языком обводя по несколько раз. Постепенно темп набираете, по пояснице капелька пота скатывается, ты медленно вниз опускаешься, чтобы он устал от того, что одной рукой тебя чуть выше делает. Ведешь ноготочками по спине, сжимаешь в кулак и навстречу подаешься, пока совсем не срываетесь. Он тебя в матрас впечатывает, смотрит, так же нежно старается, заботливо, за каждым движением следить, чтобы не дай то бог что-то на лице изменилось. А пока кусаешь шею, плечи, стонешь ярче самого громкого и спину ему всё исполосовала. — мой, мой любимый, люблю, слышишь? Задыхается и всё равно продолжает прямо в сердце стрелять. Попадает точно в миокард, морем заполняя все, что осталось в нем и легких. Их тоже задело, не спорь даже. Чувствуешь как дышится легче? Это всё она.. Совсем забывается, несовершенств не скрывает, гематомы тональным кремом замазанные, стоны частые, зубами впивается в плоть, когда совсем хорошо, разрывает на куски, губы с ранками от твоих нападений в кровь, сама уже не скрывает и тебя выцеловывает жадно, пока тело в экстазе прибывает, вьется, выгибается и на ухо шепчет что-то неразборчиво. Отпустила себя наконец-то. Молодец, Родь. Ты молодец.. Хорошо, слышишь? Не только телом подтверждает, но и словами. Ведь к сожалению или счастью, но тело [мозг] могут обманывать только так. А вот слова.. Пусть даже и глаза кричат об этом. Лучше говори. Не молчи. Всегда. Обо всём, что только думаешь. О всём, что считаешь мелочью. О своих выводах. Об интересах. О фактах. Ты его музыка для ушей. [у с л а д а]. Гнётся кошкой дикой, но такая вся ручная до ужаса. Только подступи, уже трётся. Ласковая. Нежная. Невесомая совсем. Любовь, говорят, окрыляет. Как думаешь, Есь, далеко полетите? Ну, как полёт пройдёт не знаем, а вот.. Глубже. До самого конца толкается, ощущая как стенки горячие сдавливают. Вот тебе и расслабление райское. Шепчет в губы “я рядом”. Чувствуешь же, Есь? Знаешь? Сильнее вжимать в себя, параллельно в матрас. Стоны её заполняют не помещение, а коробку черепную. Бьются друг о дружку. Разбиваются. И по новой. Какая же.. Любит. Страшно, должно быть. Ты, Стеклова, сейчас совсем в себя уверовала, да? Задыхаешься в агонии, но всё равно про люблю это твердишь. Меглину вот слов не нужно. Он для тебя говорит только. Ради тебя. Её зубы в хаотичном порядке кожу покрывают, в параллель следам от ногтей. Она диким зверем мечется, а под ладонью крепкой уже влага ощущается. Сам уже потный весь, волосы ко лбу и на загривке прилипли. А толчки всё быстрее, глубже, [до души путь держишь? так ты уже, остановись]. Гнётся тростиночка. Мелодию из сердца вытаскивает, одними лишь чувствами проживая. Вот когда ты живая. Когда не притворяешься кем-то. Когда оголяешься перед ним, не буквально, а он тебя любой любит. И не перестанет никогда. Хоть кем стань. Хоть что сделай. Любовь, сука такая. Слепая. Злая. Но ты прекрасная. Это не про тебя. Это про Родиона скорее. — сказочная. Где-то теряется в собственном измученном рычание, перетекающим в скулёж. Талию крепче держать, а в тело толкаться с сил последних. Ещё. Е щ ё!! Сил нет. Никаких. Ни физических, ни моральных. А так хочется больше. Позволь ему себя препарировать, а он и с радостью. Чтоб как можно больше увидеть и узнать. И самое главное, запомнить и никогда не забывать. Ему есть где и как хранить это всё. Ужасный стыд, представить только, что чьи-то уши услышат э-т-о, а потом ещё, в случае чего, и расскажут вновь. Должно. Было бы. Кому-то. Но только не ему. Только не им. Остатки сознания стираются. Он делает последние толчки внутри, напоследок в губы впиваясь. Лишает себя и её дыхания, а сам изливается, предварительно вытащив. Живот пачкает, грудь. Всё это с потом её, да собственным. Рядом заваливается, и дышит сбивчиво. Да, как там говорят то? Старость не радость, [да и молодость не сахар!]. Поглядывает, сонно так, уставши. — как ты? Тело её украшено засосами и укусами. В лунном свете поблёскивает вспотевшая кожа, и белёсые пятна, что подсыхали с каждой секундой. — хочешь, я тебя до ванной отнесу? Коротко целует в плечо. Ещё раз. Хрупкая такая. Стальная, но оболочку открой, и совсем невесомая. Родинку каждую её уже изучил. Шрам. Синяк. Всё-всё. Каждую малейшую деталь. По памяти бы в деталях нарисовал. Никогда не забудет. Но под дулом пистолета никому не расскажет. Его всё. Его. Ха-ха. Родион Викторович. Всё, Стеклова. Ты в капкан медвежий попалась, теперь только конечность обрубать, либо так оставаться. Гнить заживо. Рядом с ним цвести не получится. Ты же веришь в другое, но в глубине души всё прекрасно понимаешь. Его эти проблемы ментальные, что тебе по воздуху микробами передаются. И физические, которые за секундной стрелкой наблюдают. — так что, Стеклова, любишь? Улыбается, гадёныш. Прекрасно знает, но ещё хочет слышать. А самое главное, видеть её уже сейчас. Когда её слегка отпустило. Когда голова трезвее, [а была ли пьяная?], когда лежит у него на руке уже, а пальцы, в волосах её перепутанных, ещё больше беспорядок наводят.