Пристанище

      — Думаете, Минхо придёт?       Гарриет обессилено вздохнула. Сегодня это был уже не первый — и явно не последний — раз, когда её спрашивали об этом.       Готовясь к приходу Томаса и Минхо, Гарри и Соня разливали алкоголь, который им любезно подарил Зарт, — без просьб или подсказок. Парень постучался в их дверь и, игнорируя настороженность, обезоружил по-детски тёплой улыбкой и тремя свёртками. Каждая бутылка была заботливо обёрнута в ткань. Тогда Гарри поймала его удивлённый взгляд, а он ни с того ни с сего ойкнул и извинился: «Ты так злобно смотришь, я подумал, что лучше извиниться, на всякий случай».       — Придёт твой Минхо, расслабься. — буркнула она, отпивая из чашки.       Соня неопределённо вздохнула:       — Но он же пьян в стельку. Вряд ли вообще понял, куда идти.       — Гарри, — впервые за весь вечер подала голос Тереза. Она устроилась на пледе, аккуратно раскладывая подушки, будто погружённая в медитативный процесс. Рядом Эрис молча рассматривал в полутьме состав вина на этикетке. — Не забудь зайти к Зарту и передать наш список.       Она цыкнула.       — Почему именно я?       — Кажется, он тот, кто находит твою хмурость очаровательной.       Мягкий тон заставил насторожиться.       Соня с громким восклицанием поражённо ахнула, но Гарри это только разозлило: чашка в руках задрожала и с резким стуком коснулась комода. Она сказала это так… легко, будто всё вокруг такое простое и очевидное, и Тереза единственная, кто понимает это. Ещё в тот день, когда они скинули на Зарта кровавые простыни, чтобы он сжёг их в поле, Тереза что-то затеяла и заставила Гарриет быть безвольной участницей игры «поговори с Зартом десять раз в день». К чему это всё? Хотела, чтобы она влюбилась? Чтобы поверила в привязанность, в значимость чего-то настоящего — даже здесь, среди грязи и страха? Хотела привязать её к этому месту?       Как бы там ни было, выходило это отвратительно. Зарт был слишком мягок и открыт для неё.       — Ха, иди сама. Это ты с ним первой разговорилась, у вас там уже, гляжу, секретики.       — Я лишь пытаюсь показать тебе, милая, что у тебя всегда есть выбор.       У тебя в жизни всё получается слишком легко, — подумала Гарриет и с неприязнью ощутила, как в ней снова вспыхивает то самое заброшенное чувство — раздражение, которое поселилось в ней ещё в Ленсинге, с их самой первой встречи. Она часто видела Терезу там — одну или с Эрисом. Не знала их имён, но чувствовала: эта отстранённость, эта хрупкая холодность вызывали в ней желание встряхнуть девушку, расшатать её покой.       Она сделала глубокий вдох, стараясь успокоиться. Эти мысли — ржавые, бесполезные — слишком часто в последнее время пронзают её и без того потрёпанную психику.       — Почему тебе так важно, чтобы я—       Но Тереза, вскинув голову, прервала её:       — Открывайте дверь. Кажется, это Томас.

---○---

      — Один стакан — плата за вход!       К празднованию общая комната, в которой они решили собраться, стала походить на тесный уютный шатёр. Когда Томас вошёл внутрь, ему показалось, что он погрузился в большую горячую ванну — настолько здесь стало тепло и уютно: отовсюду грело огненными цветами, а единственная каплевидная лампа походила на небольшой очаг; пледы лежали на полу, аккуратными слоями, стол был отодвинут к стене. Отблески пяти длинных свечей, расставленных по разным углам комнаты, витиевато танцевали на поверхности мебели.       Это зрелище очень ему понравилось, навевало ностальгию по чему-то очень далёкому и дремлющему. До этого было сложно добраться, поэтому он попытался запечатлеть то, где находился в настоящем времени, бегал глазами от одного угла к другому и не замечал, что улыбается, словно маленький ребёнок.       Соня и Гарри встретили его у входа с чашкой пива и не пускали дальше, пока он не «пропустит стаканчик».       — Это для настроения, — подсказала Соня. Её белокурые волосы были распущены и гладко уложены. Тонкая кисть приблизила край чашки к его рту.       — Откуда? Галли же ещё не раздал алкоголь.       Девушки обменялись многозначительными взглядами, понятными только им. Тереза, расположившись на полу, лукаво прищурила глаза.       — Есть у нас один секретик… Кстати, внизу мы встретили Минхо. Спасибо, что уговорил его прийти. Правда, он уже был в очень праздничном настроении.       Судя по их рассказу, девушки повстречали уже поддатого куратора во время ужина, когда тот в расстроенных чувствах собирался идти спать. Тот факт, что он уже выпил, немного насторожил: Минхо редко позволял себе слабости… но сегодня, видимо, он не выдержал.       Раздался стук.       — О господи, вот и он! — Соня отвлеклась от Томаса и поспешила открыть дверь. Вот только почерк Минхо в этом стуке не был слышен. То было лёгкое постукивание, которое не могло принадлежать мужчине.       Волосы девушки взметнулись, когда она резко остановилась у открытой двери, её взгляд заскользил по гостям, словно в замедленной съёмке, пока не остановился на лице Галли, на котором ясно было написано: его заставили прийти.       Соня издала слабый писк.       — Всем привет, — с улыбкой отсалютовала Бренда, не замечая заминки. На её щеках появились весёлые ямочки. — Мы пришли туда, куда нужно? Нас пригласил Томас.       — Проходите, — как можно быстрее сказал он и отодвинул ошарашенную Соню в сторону, а повернувшись к гостям спиной, уловил переглядывания. Интересно, что их удивило больше: то, что пришёл Галли, или что в приюте всё это время жила ещё одна девушка? Тем не менее об этом он поговорит с ними после, а сейчас просто пожал плечами, мол, такова цена за алкоголь.       На комоде зазвенели склянки, зашуршали пакеты, что-то упало. Появились блестящие бутылки с янтарной жидкостью. Галли отпил из одной из бутылок в качестве входного билета и опустился на плед, толком ни на кого не глядя.       Томас изо всех сил старался смотреть куда угодно, только не на него или Бренду. У него были причины обижаться: Галли отказался взять его с собой. Но эта мысль была настолько зыбкой и мелочной, что Томас и сам слабо в неё верил, ведь даже названия городка не помнил.       Он то и дело украдкой поглядывал на них, пока возился у комода, усердно делая вид, будто ему крайне интересны этикетки на бутылках. Что Галли взял в этот раз? Две бутылки виски и обычной воды, чтобы разбавлять спирт, вино, пять банок пива и бесформенный пакет с закуской. Нехило… Они все будут валяться под конец в беспамятстве.       — Как вы относитесь к радио? Не против, если я поставлю его здесь?       Прежде чем лечь рядом с Галли, Бренда поставила на полу небольшой радиоприёмник — коричневый ящичек с винтиками на лицевой панели — и потратила несколько секунд на поиск радиостанции. Вскоре зазвучала мелодия старого рока.       Похоже, музыкальные вкусы у неё были такие же, как у Хорхе — может, даже именно от него она переняла свою любовь. Томас смутно помнил эту песню, она звучала приятным потрескиванием, но он не мог вспомнить ни названия, ни исполнителя.       Девушка завела разговор с Гарриет и Соней — была мила, приветлива, даже слишком. Томас неожиданно ощутил к ней что-то вроде жалости: девочки явно не испытывали к ней симпатии, смотрели настороженно, отвечали сухо, без улыбки. И он, как ни старался убедить себя в обратном, чувствовал то же самое. Всё в ней вдруг начало раздражать — эта напускная лёгкость, неуместная доброжелательность.       Тем не менее он всё же протянул Бренде маленькую чашку с виски — с надеждой, что глоток хоть немного согреет её или хоть ненадолго снимет это натянутое напряжение.       Вдруг на пороге появился Минхо. В чёрной рубашке, надетой наспех и криво, с недостающей пуговицей на груди. Он шатался, а глаза стеклянно скользили по комнате, будто её вовсе не существовало. Невозможно было понять, что хуже: то, что он едва держался на ногах, то, что от него разило алкоголем за несколько футов, или что он, казалось, вообще не замечал происходящего вокруг. Создавалось впечатление, будто он даже не осознаёт, где находится.       — Я смотрю, наши ряды пополнились! — воскликнул он, без лишних церемоний отпил из двух стаканов сразу и упал в угол на подушки, чуть не споткнувшись о чужие вытянутые ноги.       — Эй! Полегче! — прикрикнул Галли.       — Сам полегче! Не пугай народ.       Томас и Тереза переглянулись. Оставалось надеяться, что вечер пройдёт без происшествий и словесных перепалок.       Разношёрстная компания из восьми человек полукругом устроилась на пледе. Цепь, протянувшуюся от окна, начинала Соня, а замыкал её Минхо — и эти двое умудрились сесть бок о бок. За Соней расположилась Гарриет, следом — Эрис, потом Тереза и Томас. Напротив Томаса развалился Галли, а почти на нём лежала Бренда. В углу, отстранённо считая вертолётики, сидел Минхо.       Они играли в простой вопросник — первая из игр, которую подготовила Соня, чтобы разрядить атмосферу.       Поначалу всё держалось на грани: напряжение висело в воздухе, будто кто-то натянул струну и не отпускал. Всё-таки собрались очень разные люди. Томас время от времени подливал по пятьдесят граммов — как будто это было верным способом удерживать хрупкое равновесие. Но Галли и без этого не отставал: пил из бутылки, не глядя, и будто назло — слишком много, слишком быстро. Томас наблюдал за этим с нарастающим беспокойством. Алкоголь раскрепощает не только зажатых, но и развязывает язык у тех, кто любит спорить. А Галли и Минхо как раз были из таких. Концентрацию вспыльчивости стоило бы немного снизить: если Минхо уже был вусмерть пьян, то Галли ещё можно было вразумить.       А ведь Томас хотел, чтобы этот вечер получился. Хотел, чтобы они — его друзья и Галли — хоть раз оказались в одном пространстве, без напряжения, без колкостей. Хотел, чтобы Галли понял, почему для него это важно.       Он почти неосознанно наклонился ближе:       — Тебе не станет плохо? — спросил он вполголоса и заглянул в глаза. Те блестели, в них плескались раздражение и едкая усталость. Как будто Галли сдерживал желание просто встать и уйти.       Как у него ещё зубы не скрипят от злости? — подумал Томас с кривой усмешкой.       Галли протянул ему полупустую бутылку. Молча.       — Нет, спасибо.       — Будь осторожнее, нам ещё… возвращаться, — мягко сказала Бренда, сжав руку, которой он держал бутылку.       Очевидно, они не собирались оставаться здесь надолго. Уединение было для них приоритетом. И это укололо. Глупо, но всё равно укололо.       — Уходить так рано — невежливо, — вырвалось у Томаса.       Он тут же до боли прикусил щеку изнутри: этого он никак не хотел говорить, само вырвалось. Отшутился «праздником», не веря в силу своих слов.       — Подлейте-ка ещё! — раздался звон, и виски снова расплескался по чашкам.       — Не допейте всё раньше времени, — засуетилась Соня. — А теперь тише, я читаю. Наилегчайший вопрос: ваш любимый цвет, — Она уже была навеселе и забавно проглатывала окончания. — Мой любимый цвет — зелёный. Обожаю его. Хотя, если подумать, белый мне тоже нравится…       Гарриет назвала своим любимым цветом также зелёный, отметила, что ей по душе именно травяной оттенок. Эрис выбрал фиолетовый, Тереза — синий.       — Тоже синий, — пожал плечами Томас, признавая, что, пожалуй, любит его больше остальных цветов, и посмотрел на Галли: теперь была его очередь.       Его отрешенность снова вызвала смешок, но юноша поскорее подавил его. Тот теперь точно выглядел так, словно мечтал оказаться где-нибудь подальше отсюда, но был вынужден оставаться на месте из-за сцепленных с Брендой рук и постоянно пополнявшихся чашек.       — Бред какой-то, — протянул он, но из-за прилетевшего удара в бок, нехотя выдохнул: — Да не знаю я! Ну, оранжевый.       Его девушка грациозно устроилась рядом с ним и ответила не сразу, её глаза игриво блестели:       — Мне нравятся красный и коричневый.       Следом отвечал Минхо. Теперь он сидел на подушках, полулёжа, смотрел в потолок, и чем шире становилась его улыбка, тем сильнее розовели щёки.       — Чёрный, голубой, белый, зелёный тоже ничего, — считал он, загибая пальцы. Томас улыбнулся, его определённо забавлял такой Минхо. — Я назвал голубой? Ещё нравится вот этот цвет, — он дёрнул Соню за прядь волос, девушка тут же вспыхнула от смущения и посмотрела перед собой: неужели парень, который ей нравится сделал комплимент? — Очень-очень красивый цвет. Такой золотистый, как пшеница или солнце…       — Так… Эм-м-м… Что может заставить человека мгновенно потерять ваше доверие? — Она слегка замялась, её взгляд на мгновение потупился, а пальцы нервно теребили прядь волос, которую только что держала мужская рука. — Для меня, наверное, это будет проявление грубости по отношению к моим друзьям или неуважение к ним.       — Согласна, — подхватила Гарриет, подняла чашку, словно для тоста, и осушила до дна.       Эрис, который, как и Томас, почти не опьянел, добавил:       — Ещё грубость. Когда поднимают руку, пытаясь казаться круче.       — Точно. Это сразу отбивает желание идти к человеку навстречу.       После этих слов всё внимание перетекло к Томасу, и он тут же изобразил бурную мозговую деятельность.       Он мог бы без колебаний согласиться со всеми, но тогда бы солгал — в первую очередь себе. Потому что Галли воплощал почти всё из сказанного: грубость, вспышки агрессии, язвительность, пренебрежение к другим. Он угрожал его друзьям, срывался на ребят из Ленсинга, устраивал драки, а их собственная стычка в комнате? У Томаса до сих пор где-то на теле оставались следы от тех царапин.       И всё же, это его не оттолкнуло. Эти опасные грани, вместо того чтобы отпугнуть, будто бы притягивали, застревали где-то внутри. Как заноза под кожей. Колется, но приятно саднит. И не хотелось её трогать. Пусть остаётся.       — Ты разве не согласен с нами?       — Да-да, согласен. — он ответил запоздало и отвёл глаза. — Мой ответ такой же.       Галли тоже был задумчив, хотя, может, такой эффект давал виски. Он переспросил и ответил, что, по его мнению, враньё — это точно «чушь собачья», только сделал это равнодушно, так как для него правдивые ответы для глупой игры не имели никакого значения.       — Мне понравились все-е-е ваши ответы, — протянула Бренда, обведя их сторону пальчиком. Кажется, её и Минхо больше всех несло. — Но я бы добавила момент, когда в любых отношениях с человеком повторяется одна и та же черта, которая доставляет боль или вредит. Тогда всё, — её оливковая ладонь разрезала воздух. — кончено.       — Точно-точно, — спустя пару стаканов девушки беспрекословно внимали словам старшей, Соня активно закивала.       Минхо уже лежал на пледе, точно какой-нибудь избалованный турецкий хан.       — Ох, — он зевнул и почесал затылок. — потеряю доверие сразу же, если мне скажут, что ананас на пицце это нормально.       Соня скептически выгнула бровь:       — А если серьёзно?       Тот убрал волосы со лба, посмотрел на неё, будто она оскорбила всю его суть.       — Я серьёзно. Пицца с ананасами — это кулинарное преступление против человечества.       По правую сторону прошла череда вдохов.       — Ладно, так уж и быть. Следующий вопрос: какой у вас самый большой страх? Я, например, очень боюсь крыс.       — Глубины, — ответила Гарриет и на вопрос Бренды коротко пояснила: — Мой отец был моряком.       Был моряком.       — Остаться одному. — Эрис пожал плечами.       — Не суметь помочь тем, кому могла бы.       Томас почувствовал себя шутом в череде серьёзных ответов. Обсуждать философские вопросы в разгар вечеринки, когда все пьют, — это почти издевательство над мозгом.       Ну и чего же он боится на самом деле? Может, смерти? Многие боятся умирать — наверное, из-за боли. Кто-то тонет, кто-то падает с высоты, кто-то задыхается во сне. Но смерть внезапна, не всё ли равно, что случится после неё? К тому же, если Томас вдруг отбросит коньки, никому и дела не будет, но если умрёт кто-то из его окружения, как она когда-то. Тогда да… Потеря — вот что страшно.       Поразмыслив, он так и ответил.       Следом за Томасом высказался Галли:       — Я ещё не испытывал страха, чтобы судить о нём.       Ему никто не возразил, хотя на лицах присутствующих появилось явное сомнение. И даже Томас сощурился. Он-то прекрасно помнил его глаза полные ужаса, когда машина Зарта загорелась адским пламенем. Если бы не наша драка, то мы бы взорвались вчера по пути сюда. Не его ли это слова?       — Я, как и Томас, боюсь потерять близких. — сказала Бренда.       Минхо, казалось, вообще не слышал свою соседку: лёжа в прострации и гипнотизируя волны на потолке, его мало что волновало, даже такая щепетильная тема, как страхи. Внезапно он расхохотался, и его смех эхом запрыгал по комнате, заставив живот заколыхаться. Это вызвало новый приступ веселья, и напряжение рассеялось.       — Боюсь не увидеть своего лица в отражении. Вы вообще его видели? Потерять такое личико — преступление века. Я вообще думаю, что меня должны зафиксировать в музеях, а не просто в зеркале.       — Ты снова за своё!       — Отвечай честно!       — Преступление — это видеть куратора в таком состоянии, — бросил Томас, еле сдерживая смех от вызванного протестующего гула.       Соня, несмотря на весёлую атмосферу, отнеслась к своему заданию с полной ответственностью. Она почти не отвлекалась на множественные смешки, сосредоточившись на листе с подготовленными заданиями. Подавив очередную улыбку, девушка наклонилась ближе к бумаге, пытаясь разглядеть размытые при тусклом свете мелкие буквы.       — Есть ли у вас пит-питомцы? — задала она очередной вопрос и тут же осеклась: — Ой, вопрос не к месту. Мы его задавали только когда играли в Ленсинге.       — У нас в приюте есть небольшая постройка, отведённая кошкам, — пояснил Эрис. — Они свободно гуляют по всему дому, но всегда возвращаются в то крыло, в которое их приютили. Для нас этот вопрос считается нормой.       — Никогда не слышал, чтобы в современных детских домах были животные, — удивился Томас. — Разве для этого не строят специальные приюты?       Парень согласно кивнул.       — Всё верно, но они появились у нас в качестве акции семь лет назад, этим занималась Ава Пейдж. Все коты и кошки имеют разные степени инвалидности, и за ними у нас очень хорошо ухаживают.       Тереза, Томас и Галли молча перескочили через этот вопрос, но Бренда, как будто этого и не заметила, с готовностью пустилась в объяснения:       — У меня есть щенок ньюфаундленда. Сейчас совсем крошечный, но вырастет огромным, как медведь! — Она оживилась, в голосе зазвенела нежность. Как только на неё перестали смотреть с подозрением, она, пожалуй, расцвела, словно давно ждала этого момента. — Я нашла его у мусорных баков, кто-то просто выбросил его, как старую вещь. Бедняга всё время скулит и лезет на руки…       — А где он сейчас? — спросила Соня, с интересом склонив голову.       — У друзей, — ответила Бренда, немного помолчав.       В стороне Минхо почесал затылок и пьяно добавил:       — Если вам всё ещё интересен мой ответ, у меня обязательно будет питомец, если сюда забредёт какая-нибудь живность: волк, например, или лисичка… зайчик… белочка…       Кажется, у него самого сейчас белочка начнётся. Пришёл сам не свой и продолжает вливать виски, словно у него бездонный желудок, — подумал Томас с неясной смесью радости и тревоги одновременно и сразу отметил для себя: с этого момента нужно контролировать, сколько жидкости попадает в желудок Минхо.       Не медля последовал следующий вопрос:       — Кому вы больше всего благодарны в жизни? Я, пожалуй, очень благодарна нашей директрисе. Когда она приедет за нами, я обязательно скажу ей как её люблю. — расчувствовавшись под конец, сказала Соня.       Такая преданность удивляла, ведь по сути, сам Томас с трудом мог выделить кого-то, кому был благодарен. Прошлые приёмные семьи? Да ни в жизнь! За унижения и избиения он благодарен не был. Родственники?.. Тоже бред какой-то, он даже не знает, живы ли родители его отца и матери, они просто испарились после всего… Но кто же хоть самую малость был рядом?       — Наверное, Фло и Генри. Сотрудники из Департамента. Просто за то, что всегда вытаскивали меня, когда им звонили из службы опеки, — он пожал плечами. И как не подумал о них с самого начала?       Их должность оплачивается хорошо, небось по полтора тысячи баксов в месяц. Может, они просто играли свою роль, говорили заученные слова в нужный момент, когда ему было хреново. Но тогда в кафетерии накормили пончиками от души, возможно, понимали, что в приюте такого добра не видать. Да, хорошие они люди.       Любопытно, продолжают ли они колесить по стране, сталкиваясь с похожими случаями, или кто-то из них решил уйти на пенсию, взял декретный отпуск или ушёл в обычный отпуск? А ведь у них тоже своя жизнь. Возможно, прямо сейчас, пока Томас отмечает Рождество, они также радуются празднику в кругу близких. Ещё в августе Томас думал, что его жизнь кончена и нет смысла продолжать бороться. Однако… судьба умеет преподносить сюрпризы.       На вопрос о благодарности Галли ответил менее развёрнуто:       — Себе.       Краткость — душа поэзии, но не в твоём случае, — подумал Томас. Куча выпитых стаканов и ноль свободы, а раздражение растёт с каждой минутой.       Галли сидел там, на краю пледа, и всё его существо будто говорило: «Не трогайте меня». И всё равно Томаса тянуло смотреть. Хмурое недоверие ко всем в комнате, скрещенные руки, плывущий взгляд, заострённый на одной точке — всё это вызывало улыбку, жалость и еще какое-то чувство, более трепетное и щекочущее. Бедный Галли, заставили прийти к незнакомым людям, которых он на дух не переносит, отвечать на глупые вопросы, которые — как бы он сказал — нахуй не сдались.       Ощетинился, как ёж. Непробиваемый. Но от чего-то смешной.       Всё, что ему нужно было сделать — встать да уйти, но, видимо, Бренда играет большую роль.       — Готовьтесь к откровению. — В отличие от Галли, Бренда сияла счастьем, ей явно доставляло удовольствие участвовать в игре. Она произнесла с неподдельной искренностью: — Не могу молчать: я действительно благодарна своему опекуну. Вы, наверное, видели его — он работает здесь преподавателем естествознания, хотя на самом деле ведёт сразу три предмета. Но это не важно. Он стал для меня тем отцом, которого я никогда не имела. Я благодарна ему за то, что, несмотря на все трудности — те моменты, когда мы с ним бродили по улицам голодные и полузамёрзшие, — он нашёл в себе силы устроиться на работу, чтобы обеспечить нас. Теперь он работает здесь, чтобы я ни в чём не нуждалась.       А Хорхе оказался сильнее, чем выглядит на самом деле.       Все, как один, зачем-то замолчали, может, не специально, но неловкость просочилась сквозь пол и потекла между ними. Томас поглядывал то на одного, то на другого, и, удивляясь, заметил, что только Эрис не отвёл взгляд, а пожал плечами, словно говоря: «Что тут скажешь?». Даже Галли делал вид, что рассматривает стакан.       Все тут же вспомнили о своей гордости. Благо Томас о ней позабыл.       — За Хорхе, — сказал юноша, протягивая Бренде чашку. Они чокнулись, и он уловил, как она едва заметно улыбнулась, пытаясь скрыть свою слабую, но настоящую радость.       Вид Минхо выглядел до того комично, что каждый раз, когда кто-то к нему приближался и стоило только увидеть его бессознательный взгляд, смех рождался сам собой. Самый старший из них, двадцатишестилетний куратор, не заметив заминки, только что очнулся. В такт мелодии он покачивал головой и бессвязно подпевал.       — Как же давно я не слышал нормальной музыки, — вздохнул он и обратился к Бренде. — А кто это?       — Я не знаю, кто поет, но его песни мои любимые.       Он указал на радио.       — А где взяла эту штуку?       — Юг шоссе Север-Ангола Роуд, при выезде из Колдуотера. Там много чего есть.       Лицо парня многозначительно вытянулось, он что-то промычал себе под нос, не переставая разглядывать радио.       — Ты хочешь купить такой же?       — Подумываю. Этот Хозе, кажется, заставил меня любить музыку. Оказывается, мне её так не хватало.       И не ему одному, — подумал Томас, осознав только сейчас как сильно счастлив слышать звучный голос под гитару.       — Красиво… — мямлил Минхо. — О чём она?       И Бренда тут же оживились, засияв ещё ярче. Она села ровнее, сделала песню громче и принялась переводить на английский. Получалось поэтично, Томас даже начал вспоминать уроки по испанскому языку в школе и, не особо вдаваясь в смысл сначала, почувствовал, как нечто тонкое касается его — может, ритм, может, голос, а может, сама Бренда, такая уверенная и настоящая. Простые слова стали мелодичным напевом, девушка стала поддерживать ритм руками, постукивая по полу. С каждой фразой она улыбаясь шире, а голос её становился увереннее.

Qué bonito tu vestido blanco

(Как красиво твое белое платье)

Que ella baila, que ella baila con el campo

(Она танцует, она танцует с природой)

Mira, mira, corazón, olvida el miedo que hay en ti

(Посмотри, посмотри, сердце мое, забудь о страхе внутри тебя)

Es que deja de sufrir, todo aquello ya pasó

(Перестань страдать, все это уже прошло)

Grita y ponte ya a vivir que todo va a salir mejor

(Кричи и начинай жить, ведь все будет хорошо)

Si escapas de mi vida, ya, llorando siempre en tu habitación

(Если ты сбежишь из моей жизни, будешь вечно плакать в своей комнате)

Dile ya a tus papás que no vas a regresar

(Скажи своим родителям, что не вернешься)

Te vas con un loco que no te para de amar

(Ты уйдешь со мной, сумасшедшим, который не перестает тебя любить)

A vivir salvajes, libres, libres allá en San Lucas

(Жить дико, свободно, свободно там, в Сан-Лукасе)

Tus ojos brillan más que la luna, sol y mar

(Твои глаза сияют ярче луны, солнца и моря)

Desnudar tu alma y dedicarle una canción

(Раздеть твою душу и посвятить тебе песню)

Desnudar tu alma y dedicarle una canción

(Раздеть твою душу и посвятить тебе песню)

Que toda tu mirada me demuestre tu amor

(Пусть твой взгляд отражает мне твою любовь)

      Наступило затишье, но это не Бренда перестала петь своим прекрасным голосом, а он, наконец, ощутил покой.       Ты уйдешь со мной, сумасшедшим, который не перестает тебя любить… Слова проскользнули сквозь музыку, и он увидел себя со стороны, вопрошающего в темноту, жалко ожидающего, что оттуда как во сне выплывет некто, тот, кто умудрился однажды спасти его от кошмара, чьи объятия горячее солнца и безопаснее всего на свете. Последнего он еще не испытал, но чувствовал, что такими они и были.       Бренда распевала каждую фразу звонко и с чувством, растягивая ноты и привлекая внимание к каждому движению, а Томас кожей чувствовал, как Галли и Тереза ощетинились от её лучезарной энергии, громких звуков, неловкости, звенящего счастья, её способности быть в моменте без страха и оглядки. Сама же Бренда, казалось, не замечала этого: её переполняла жизнь — настоящая, неразбавленная.       В один момент Тереза присела ближе, касаясь ноги бедром, а его руки коснулась мягкая женская ладонь. Не глядя, она нашла его пальцы и переплела с его, а он смотрел и смотрел на это, чувствуя, что её тепло — очаг, который пытается безуспешно гореть — не было своим, как будто оно проходило сквозь него, не оставляя следа — знакомое, но не родное.       Это ощущение только усилилось вокруг: вся комната словно наполнилась неприятным жаром. Блики от свечей прыгали по стенам, отражались в глазах, и казалось, что они все сидят внутри огромной печи. Галли вытянулся, приоткрыл окно, и в тесное пространство с лёгким свистом ворвался свежий воздух. Пламя задрожало, будто опасаясь исчезнуть.       — Но ты, конечно, можешь купить и в нормальном магазине, а не на парковочной остановке, — совет Бренды снова привлёк к себе всеобщее внимание, Минхо, который уже забыл о чём он с ней судачил, пару раз кивнул с озадаченным видом.       Галли принял свое старое положение.       — Да он чаще нас выбирается. Вон, в столицу штата ездит несколько раз в неделю. Разберётся.       — Моя очередь отвечать, да? Я… благодарен, — под переливы гитары Минхо наконец поднёс к губам бокал, задумчиво повертел его, следя за тем, как жидкость кружится по стеклу. — Благодарен своей дражайшей матушке за то, что я вообще появился на свет… И ещё — своему… лучшему другу, за то, что он… ик!.. помог мне встать на ноги…       От его пьяноватой торжественности одни качали головой с полуулыбкой, другие лишь закатывали глаза. Все, кроме Галли, относились к первой группе.       — Правда? — невозмутимо отозвался он, разглядывая свежую порцию в своей чашке. Его губы скривились в лукавой, почти насмешливой улыбке. Томас напрягся. Ну вот опять… — А по-моему, он тебя чаще ставил на колени.       — Он какой-то… дёрганый, — едва слышно произнёс Эрис, наклоняясь к Томасу и Терезе.       Галли, похоже, либо устал, либо перебрал с алкоголем — в любом случае, его поведение всё больше раздражало остальных. Это было очевидно и без слов. Девочки, особенно Гарриет, морщились при любой мелочи, Тереза и Соня замирали с каменными лицами, а Эрис хмурился, наблюдая за ним, как за чем-то неуместным.       И всё же… возможно, Галли действительно перегибал. Но почему-то стыдно становилось не столько за него, сколько за остальных — за то, как легко они были готовы отвернуться. Как будто никто не хотел попробовать его понять. Как будто быть занудой — это было куда безопаснее, чем быть живым.       — Заткнись, Галли.       — А что, я соврал? — бросил тот, не отводя взгляда, и усмехнулся почти нагло.       Минхо лишь отмахнулся, не принимая вызова.       — Да говори что хочешь. Ты та ещё сволочь.       Эрис вдруг подался вперёд, серьёзный и сосредоточенный.       — Минхо, — я же могу тебя так называть? — кто твой лучший друг?       — А?       — Я спросил: кто твой лучший друг?       Минхо затянул паузу, затем сжал ткань свитера на груди, будто вынимая ответ из самого сердца:       — Ньют. — Он выговорил это с неожиданной серьёзностью, почти с горечью. — Ньют — мой самый лучший, самый верный, самый настоящий друг. Это уж точно.       Брови Эриса взмыли вверх, и он немного виновато посмотрел на Томаса.       — Честно говоря, я думал, что вы с Томасом хорошо общаетесь.       — Само собой…       — Его лучший друг сейчас в больнице прохлаждается. — снова не к месту вставил изрядно выпивший Галли. Томас ткнул его ногу носком кроссовка и вопросительно вскинул голову. Тот поморщился и отвёл взгляд.       — Это не тот парень, который уехал тогда вместе с мистером Барнсом и нашей директрисой?       Эрис сдвинул брови, а Тереза нахмурилась. Они оба подумали об Аве Пейдж, и Томас вместе с ними впервые за долгое время вспомнил о «белой даме». О ней ни слуху, ни духу, исчезла, словно и не приезжала.       Резкий укол боли пронзил висок, и Томас поморщился. Вот так всегда — стоит на время отказаться от алкоголя, и тело начинает мстить. Он тяжело вздохнул, сел ровнее и с беспокойством плеснул в чашку немного воды, разбавляя оставшийся сок. Пальцы дрожали.       Тут Бренда протянула свою чашку.       — И мне налей. — Она склонила голову, заглядывая в его глаза. — Почему ты такой красный? Тебе нехорошо?       Теперь, устроившись рядом с Галли, она выглядела особенно умиротворённо — одна рука лежала у него на груди, нога — небрежно закинута на бедро. Вся она напоминала ласковую, домашнюю кошку, нашедшую себе тёплое место и не желавшую его покидать. В мягком свете свечей её тёмные глаза казались тёплыми, карамельными, будто в них отражалось пламя.       Он коротко ответил:       — В сон клонит.       — У тебя так щёки порозовели, знаешь, — мурлыкнула она, продолжая свою игру, которая ему совсем не нравилась. — И когда ты хочешь казаться серьёзным, как сейчас, — ты часто сглатываешь. Это забавно. Ты милашка, правда.       Он почувствовал, как лицо моментально заливает жар — не столько от слов, сколько от того, с какой лёгкостью она их произносила. Румянец, выдавший его предательски быстро, только усилился, и Томас, не выдержав взгляда, поспешно отодвинулся, словно спасаясь от невидимого жара и услышав вдогонку: «Да ладно, милая, не нужно так смотреть. Я не клеюсь к твоему парню, просто играюсь».       Он оказался спиной к правому углу комнаты, куда перебрался Минхо подальше от света. Тот лежал пластом вдоль Сони, Гарри, Эриса и Терезы и, казалось, вот-вот заснёт.       Началась игра «Правда или выпивка», но мысли о Ньюте и Аве Пейдж так и не выходили из головы. Томас не понимал, почему так разволновался. Сознание было сонным и пьяным, оно пыталось бороться, сохранить ясность, но тщётно: важные мысли откладывались на потом, как спам в электронном ящике.       Если его доводы окажутся правдивыми, тогда оправдаются и надежды, и запустится очередной механизм огромной машины. Поэтому было крайне важно не позабыть об этом, начать это дело и обязательно довести его до конца…       — Том? Томас, ты что, заснул?       Как оказалось, все смотрели на него.       — А… Какой был вопрос?       — Виски своё дело знает…       Вместо того, чтобы осудить, блондинка смерила его оценочным взглядом.       — Ты влюблён в кого-нибудь в этой комнате?       — Чего-чего?       Вопрос был настолько абсурдным, что поначалу показалось будто он ослышался. У его лица снова возникла чашка с пахучим виски.       — Ты что, правила пропустил? Пей, если не хочешь отвечать. Твой окончательный ответ?       Так, какой там был вопрос?! Влюблён ли он в кого-то в этой комнате? Выхода не остаётся, — он скользнул по напряжённой спине Терезы, — нужно следовать договорённости.       — Да. — твёрдо произнёс он так, что его слова отозвались и на другой стороне комнаты. Плечи Терезы расслабились. Соня отвернулась, её волосы взметнулись следом.       — Ха, ну ладно, — обыденном тоном сказала она.       Очередь продолжила свой ход. Уязвимость к щепетильной теме заставила Томаса жаться в своём углу от стыда, и с ужасом осознавать, что с каждым разом вопросы становились всё хуже и хуже: «Вы когда-нибудь влюблялись в человека, который старше вас?», «Вы когда-нибудь думали об измене своему парню или девушке?», «С кем в этой комнате ты бы встречался?». Отличный ход, Соня, — споить и расспрашивать.       От каждого пропуска хода голова кружилась не хуже карусели в парке аттракционов. Томас не заметил, как с очередным стаканом стал сползать по стене.       — Учитывая, что выбор здесь небольшой, я встречалась бы с тобой, Минхо, ты не против? — спросила Соня, не сдерживаясь от кокетства. — Томас с Терезой, Бренда с Галли, Эрис мой лучший друг, а ты, вроде, свободен.       Тот улыбался загадочной полуулыбкой, но Томас-то знал, почему он и слова не проронил.       — Был ли у вас когда-нибудь тайный поклонник в этой комнате?       — Как это вообще можно узнать? — Эрис рассматривал следы от спиртного на чашке. — Тайный поклонник на то и тайный.       — Ну и что? Ваши предположения, дамы и господа.       — Я согласен с Эрисом, — пробубнил Томас, наведя на себя важный вид. Он помогал не только ему не выдать себя, но и подталкивал Соню не затрагивать глубину темы, в которую жуть как не хотелось соваться. — Это сложно определить, да и надо ли? И без этого хорошо…       Все вынужденно согласились опустить вопрос, лишь бы не пить лишнего, а девушка надулась.       — Ну вы, мальчики, зануды. Ладно, если никто не хочет отвечать на этот вопрос, от следующего вы не отделаетесь!       Но и здесь, к счастью и к мигрени, её жестокие вопросы («Какую физическую черту вы находите наиболее привлекательной у партнёра?», «Вы когда-нибудь думали о ком-то другом, целуясь с партнёром?», «У вас когда-нибудь был эротический сон о партнёре вашего друга?») снова оказались запитыми. Как посчитал Томас: они слишком откровенные для первой встречи, их бы задавать позже, когда все друг с другом свыкнутся. Пару раз он видел как Галли закатил глаза и порывисто вздохнул.       Через толщу ядовитого спиртового тумана в голову прокралась юркая, скользкая мысль. Вот бы… Вот бы залезть к нему в голову и узнать, какие бы он дал ответы. Его лицо менялось крайне быстро, и не выражало ни капли интереса к происходящему, но не мог же он всё игнорировать и не знать ответы в глубине души?       Томас замечал, что если Галли что-то не нравилось, то это было легче всего понять именно по его лицу. И даже сейчас он закатывал глаза, хмурился, сжимал челюсти, от чего по его скулам ходили желваки. Он так хотел уйти, что его стало жалко.       Но с другой стороны, его недовольство сдерживала Бренда и, возможно, их всё ещё ожидает продолжение вечера, о котором она говорила. Может, он вообще недоволен тем, что приходится оттягивать этот момент, от того и нетерпелив? Планируют ли они скоро уйти или приглашение Томаса поменяло их решение?       Он не мог точно ответить на это даже самому себе: хотел ли он, чтобы у них всё сложилось или нет. Ведь если у них всё получится, они будут счастливы, они будут любить друг друга, жить друг с другом, спать друг с другом. Всё у них будет просто замечательно.       — ТАК, ВНИМАНИЕ! — громко проскандировала Соня, что аж уши заложило, и указала пальцем на окно, с которого дуло холодом. — Ещё раз выберите «пить», вместо того, чтобы отвечать на мои вопросы, я вас выкину на улицу и даже не пожалею об этом!       Как бы девушка ни пыталась, она не выглядела устрашающей: миловидные черты лица этого не позволяли. Но от греха подальше все решили промолчать.       Был брошен очередной вопрос: Кто тебе меньше всего нравится в этой комнате и почему?       — Здесь нет тех, кто мне бы не нравился, — спокойно ответила Тереза.       — Засчитано. Томас?       — Тоже.       Очередь дошла до Галли. И в тот момент всё словно потяжелело: воздух, взгляды, даже огонь в свечах будто притих.       — А тебе? — Девушка, задававшая вопросы, на секунду замялась, словно почувствовала неладное.       Галли поднял глаза. Лицо его стало напряжённым, почти каменным.       — Мне никто не нравится.       Он резко выпрямился, и Бренда, до этого уютно устроившаяся у него под боком, сразу отвела взгляд и уставилась в одну точку.       Гарриет лежала на коленях у Сони и, запинаясь, заговорила, пытаясь внести ясность, при этом выбивая одной ладонью на другой определённый такт:       — Вопрос был такой: кто тебе меньше всего нравится в этой комнате и почему? Если все здесь тебе нен-ненавистны, то ты должен объяснить при-чи-ну.       Галли фыркнул и посмотрел на неё так, будто она сказала самую нелепую вещь на свете.       — Что ещё я тебе должен, а?       — Расслабься, это всего лишь игра.       — Сама расслабься. — ядовито и вязко сказал он. — Ещё требования выставляет. Ты бы почаще вспоминала, кто тебе задницу спас.       — Да это всего лишь вопрос! Чт-что? Ты?! — рванула вперёд Гарриет, сев резче.       — Кто ж ещё?       — Это не ты помог, а Алби!       — Ты совсем тупая? Если бы не я, вам бы хер кто помог тогда!       — Чего?! Ты весь вечер только и делаешь, что язвишь и льёшь желчь, как будто тебе кто-то должен! И я не буду расслабляться! Раскомандовался!       — Следи за языком, — процедил Галли, медленно, почти утробно. Его плечи напряглись, он выпрямился ещё больше, будто становился выше, массивнее. В его взгляде мелькнула угроза. — Ты совсем совесть потеряла? Не забыла, с кем разговариваешь?       — Попробуй только прикрикни — я не из тех, кого можно запугать. — выпалила она, но голос её дрогнул. Присутствие Галли в этот момент было не просто грубым — оно давило, распирало изнутри весь круг.       — Охо-хо! — раздался гогот Минхо, как всегда не вовремя. Он ткнул локтем Томаса, и тот крупно дёрнулся, как от удара. Всё закрутилось слишком резко: ещё миг назад они мирно играли — и вот уже кричат друг на друга. Что-то внутри болезненно дёрнулось, потянуло в сторону, в тень: прячься! Скорее прячься! За криками никогда не скрывается ничего хорошего. Лучше пересидеть бурю, отсидеться в укрытии — дождаться, пока всё уляжется...       Соня взяла Гарриет за руку, но та вырвалась, дыша резко, отстранилась, видимо, всё же чувствовала угрозу. Сейчас в их головах именно спирт дёргал за ниточки и именно он давал указания, что говорить, и никак не здравый смысл.       — Да благодаря мне они даже с места не могут сдвинуться! Если бы не я, вас до сих пор бы зажимали в углах, обсуждали во всех комнатах. Из-за моего наказания, эти ублюдки не могут найти время даже на сон, так что прикрой варежку!       — Пожалуйста, давайте без ссор! — Бренда в отчаянии повысила голос. Её глаза метались между ними, как у загнанного животного.       Тереза молча смотрела в пол, Эрис что-то шептал, пытаясь отодвинуть чашку от Гарриет:       — Гарри, хватит… пожалуйста…       Но Гарриет, хотя и выдохлась, не собиралась отступать. Она посмотрела на Галли с холодной ясностью.       — Я смотрю, ты гордишься тем, что помог нам, но я сомневаюсь, что ты сделал этот выбор сам. И для кого эти детские сопли? Ты ненавидишь нас, мог бы и признаться.       — Да какая, к чёрту, разница?! — перекрикнул шум Томас, внезапно поднявшись с места. Его голос разрезал комнату, как стекло. Все повернулись к нему.       Он сам не ожидал, что вскипит, чувствуя чужой груз, будто сам стал мишенью. Гарриет, конечно, не враг, но… всё-таки перегнула.       — Ты ведь сама говорила, что вас никто не защищает. И вот — впервые кто-то сделал что-то реальное, конкретное… но ты вцепилась в него, как будто это он во всём виноват. — Томас говорил сбивчиво, сердито. — Да даже если он поступил жёстко — важен результат. Кэмпбелла и Грейса вправду прижали так, что они теперь даже днём не появляются. И вместо того, чтобы просто… отпустить, ты устраиваешь ссору из ничего.       Он оглядел всех, голос дрогнул.       — Что тебя на самом деле не устраивает?       Повисла тяжёлая, обжигающая тишина.       — Томас дело говорит, — глухо откликнулась Бренда. Он мельком взглянул на неё и благодарно кивнул. — Давайте без глупостей. Сегодня же святой праздник. Проведём Рождество по-человечески.       Никто больше ничего не сказал. Галли медленно опустил плечи. Гарриет отвернулась, сжав губы.       Остаток вечера прошёл будто на фоне неслышимого гула. Конфликт не рассосался, а просто отступил и затаился в углах комнаты.       Но Минхо, как всегда, нашёл способ разрядить атмосферу.       Они начали играть в мафию, используя обычную колоду. Минхо дважды вытянул роль «городской проститутки» и каждый раз пугал всех заявлением, что «переспит с каждым», особенно с комиссаром, которым, к его радости, сначала оказался Томас, а потом Гарриет.       Первым доктором стала Бренда. И, едва узнав свою роль, она почти театрально спасла Томаса в первом же раунде, подарив ему иммунитет от выстрела.       — Спасаю тебя, милашка, — усмехнулась она и подмигнула.       В ту же «ночь» мафия, которой оказался Эрис, молниеносно устранила Галли.       Следующая игра, «угадай героя», быстро сошла на нет. Суть была проста: каждый по очереди писал имя любого персонажа — из фильмов, книг, сериалов, да хоть певца — а остальные пытались угадать, кто это.       Почти все, кроме Томаса и Бренды, тормозили с ответами: половину загаданных имён они либо слышали краем уха, либо вовсе принимали за выдумку. Через пару кругов стало ясно — игра не взлетела. Томас уже хотел предложить загадывать самих присутствующих, чтобы хоть как-то расшевелить народ, но было поздно. Разговоры стихли, внимание вновь переместилось к Соне.       — Ну вы и тухляки! — вздохнула она. — Ладно, хоть разогрелись. Теперь переходим к горяченькому.       — О, нет, Соня, только не это! — застонал Эрис, размахивая руками, как будто отгонял пчёл.       — Разогрелись? — нервно хихикнул Томас. Он знал Соню слишком хорошо, чтобы не насторожиться. Она была генератором идей, которым лучше не давать хода. Последствия порой приходили с опозданием и оставались надолго. Похуже влюблённости сразу двух человек.       — Ну вы чего? — обиженно протянула Соня. — Какой праздник без бутылочки?       О нет…       Томас медленно отполз назад, сливаясь с тенью в своём тёмном углу. Мысленно он уже проклинал всё на свете.       Минхо, напротив, оживился. Попытался подняться — и тут же с грохотом съехал обратно на плед.       — Не-не, — запротестовал он, задыхаясь от смеха, — если мне кто-то из вас попадётся, я в тюрьму поеду!       — Да, я тоже против, — подхватил Томас. — Я за… мир и безопасную дистанцию. Мало ли, кто попадётся...       — Но с Эрисом ты же уже целовался! — внезапно выпалила Соня. Её глаза хитро сверкнули.       Бренда прикрыла рот ладонью, глядя на него во все глаза.       — Не знала, что ты такой развратник, Томас! И как давно это было?       Господи… кто её тянул за язык?!       Он почувствовал, как его лицо заливает жар. Бренда, ладно — с ней можно как-то отшутиться, да и её мнение мало волнует. С Минхо тоже всё понятно, максимум, что тот может сделать — околоположительно среагировать. А вот Галли… Они подходили к этой скользкой теме аккуратно, не углубляясь в детали, и из-за этого его отношение к этому оставалось неясным.       Он бросил на него взгляд… и сразу пожалел.       Ничего. Ни единой эмоции. Его лицо — закрытая дверь. Скрещённые руки, напряжённая поза. Будто выключился из происходящего, но всё же слышал каждое слово.       — Это было только в рамках игры, — пробормотал Эрис, пытаясь усмехнуться, но краснота на щеках выдавала его с головой. Кажется, он уже жалел, что вообще пришёл.       Галли не сказал ни слова. Только сидел, глядя куда-то в бок.       — Здесь я точно пас. Мне не нужны лишние проблемы из-за ваших приколов. — И замолчал, будто поставил точку. Не спрашивал, не объяснял — просто отсёк себя от происходящего, как от какой-то грязи.       Гарриет хмыкнула, а Минхо, пусть и с грустью, кивнул в знак солидарности.       — Знаю, что без меня эта волшебная игра будет сущим адом скуки, — сказал он, — но я отказываюсь. Ради вашей психики. И своей репутации.       По крайней мере, с поля ушли два самых опасных игрока. Остались только… ну, более предсказуемые.       Между тем, нужно будет играть прямо перед Минхо с Галли. В таком случае, это не игра, а целое представление! Как в каком-то притоне, где богатые мужики наслаждаются откровенными танцами. Разница, конечно, большая: поцелуи и стриптиз, но метафора вполне очевидная.       Томас поёжился.       — Давайте не будем играть. Это и странно, и неправильно. Всё-таки здесь есть люди в отношениях, — аргумент подоспел сам собой, когда в поле зрения появились синие глаза.       Тереза тихо подсела ближе, обвив его локоть и прижавшись щекой к плечу. Волна её пышных волос принесла с собой тонкий запах древесной свежести, и Томас почувствовал, как его плечи непроизвольно напряглись.       Соня нахмурилась, уловив чужое смущение.       — По-моему, тем, кто в отношениях, бояться нечего, — с вызовом сказала она. — Ну поцелуетесь вы пару раз с другим человеком — не конец света. Вас-то точно никто не осудит.       Потом, чуть тише, но с наигранной невинностью добавила:       — Ладно. Голосуем. Если большинство — за игру, играем все. Если нет — значит, нет. Кто против?       Томас, Минхо и Галли одновременно подняли руки. Остальные — особенно ленсинговские — проголосовали «за». Соня усмехнулась, словно только этого и ждала.       Так началась самая странная, неловкая и противоречивая игра вечера. Первыми выпали Соня и Гарри. Их поцелуй длился всего пару секунд — Соня явно взяла привычный формат, который уже как-то раз практиковали.       Томас, позабыв о робости, едва не захлебнулся смехом, заметив, как Галли резко отвёл взгляд, а Минхо остолбенел с открытым ртом. Для них это явно стало откровением: не каждый день увидишь, как целуются две девушки — и не в шутку, а так, как будто им это действительно нравится.       Гарриет досталась Тереза, Эрису — Бренда, а самой Терезе выпала Соня. Смех и выкрики не утихали, пока очередь не дошла до Томаса.       Он крутанул старую винную бутылку. Та закрутилась с глухим скрежетом по полу, и каждый её оборот будто замедлял время. Все взгляды — на «стрелку». Долгие секунды тянулись как вечность, пока стекло наконец не указало куда-то сбоку.       Эрис напрягся.       Вот дерьмо. Настоящая ловушка. Бутылка, как заколдованная, всё время показывала только на их сторону. И конечно же — сейчас, при всех… при Минхо, при Бренде… при…       Стыд накрыл с головой. Тогда, в тот раз, всё было по-другому — только девчонки, весёлый шум, безобидная игра. А теперь? Теперь всё это вдруг казалось слишком реальным.       Внутри всё сжалось. Мысль о том, чтобы просто встать и уйти, промелькнула почти всерьёз. Справа — окно, слева — дверь. Смог бы он? А если удержат?       Он только собрался вздохнуть, как вдруг из-за спины Эриса раздался бодрый голос Минхо:       — Да это же я! Моя очередь! Иди-ка сюда…       Прежде чем Томас успел отреагировать, его плечо встретилось с полом. Он упал на спину, кувыркаясь и брыкаясь, как пойманный котёнок, — и получил звонкий, безжалостный поцелуй в щёку.       — Господи, ну и мерзость! — вырвалось у него. Он закашлялся, пытаясь вытереть лицо. — От тебя несёт за милю!       Запах и правда был жуткий — будто Минхо смешал в себе всё подряд: пиво, водку, виски… Томас покосился на него с подозрением: кто-то скоро не доживёт до конца игры.       Минхо рассмеялся, подхватил Томаса за руку и помог ему подняться, по пути случайно задевая локтем Эриса. Тот, к удивлению, не выглядел расстроенным — наоборот, даже слегка улыбнулся, будто поблагодарил за спасение.       Соня лишь фыркнула, но не стала настаивать на «нормальном» поцелуе — махнула рукой и спокойно продолжила игру.       Следующим игроком был Галли. Он наотрез отказывался крутить бутылку, зато Бренда с радостью сделала это за него.       — Я не играю. — отрезал он.       — Мне всё равно, — пожала плечами Тереза, глядя на горлышко, которое указывало на неё.       — А я играю, — Томас соврал бы, если бы не сказал, что Бренду не останавливала близость с людьми. С любыми. Она грациозна, красива, обворожительна и открыта всем, что бы о ней не думали. Какие-то поцелуи её не останавливали.       Свет лампы и свечей мягко касался её лица, делая кожу сияющей, струился по шоколадным прядям и обнимал округлости фигуры. Её губы чуть приоткрылись — и Томас вдруг почувствовал, как напряглась Тереза рядом.       — Сколько нам нужно целоваться? — буднично спросила Бренда.       — Тридцать секунд.       — Дерзайте, девчонки, — раздался голос Минхо с подушек. — Эрис, будь другом, не загораживай.       Тереза гордо приподняла подбородок, — это же всего лишь поцелуй, вон какой опыт за плечами, — но её взгляд дрогнул, когда Бренда плавно приблизилась и опустилась рядом. Внимание Бренды теперь было сосредоточено только на ней.       Ресницы Терезы предательски задрожали, когда та подобралась к ней очень близко. Лица обеих поглотили тени, но огонь обрисовал их контуры золотой каймой. Томас выбрал очень удачное расположение, чтобы с удивлением заметить как робеет Тереза.       Их пухлые губы сомкнулись в поцелуе, сначала робком, невинном: Бренда словно проверяла её. Затем её язык мягко скользнул по чужим губам, дразня, и, улыбнувшись чему-то своему, она прильнула с новой силой. Поцелуй стал глубоким, затягивающим.       Тридцать секунд текли до невероятного долго, Тереза оседала под её напором, почти опуская голову Томасу на плечо, но Бренда придержала её, вплетая пальцы в густые чёрные волосы, не позволяя отстраниться.       Когда всё закончилось, Минхо лениво бросил Галли одну из подушек.       — Это зачем? — нахмурился тот.       — Как зачем? Чтобы прикрыться. — Минхо усмехнулся с очевидным намёком.       Галли пару секунд недоумённо молчал, а когда понял, о чём речь, сердито буркнул:       — Не нужна она мне, идиот!       Тот расхохотался и, прежде чем отправиться в туалет, склонился к уху Томаса:       — А вот мне нужна.       Юноша прыснул и, глядя на стеклянные глаза друга, спросил:       — Тебе помочь?       — Спасибо, друг, с этим я как-нибудь справлюсь.       — Дурак, я не про это. Ты же грохнешься, пока будешь спускаться.       Минхо махнул рукой и всё равно пошёл один, пошатываясь. Соня, наконец, сдалась и прекратила игры — никто уже не был в состоянии их продолжать. Вечер подходил к своему логическому концу. Гарриет задремала у неё на коленях, Эриса тоже клонило в сон, Галли начал тянуться, пытаясь размять затёкшие мышцы после долгого сидения, а вот Бренда, наоборот, осталась лежать на полу, не шелохнувшись.       Заворожённая пламенем свечи, она крутила её вдоль оси, будто та могла поведать ей секрет. Одна капля воска скатилась по руке, но девушка и бровью не повела, только поставила свечу обратно на блюдце.       — Тебе не больно? — вкрадчиво поинтересовалась Тереза, хотя в вопросе не было интереса. Как до поцелуя, так и после него она держала Бренду в недостижимом холоде. Не доверяла.       — О, нет. Моя кожа устойчива к такой боли. Смотрите.       Пока Галли сгребал бутылки вокруг себя, Бренда вовсю демонстрировала оголённый живот. Свеча накренилась над оливковой кожей, большая телесная капля потекла вдоль кубиков пресса к небольшому животику, остановившись у кромки пупка.       — Упс. — она тихо рассмеялась. — Щекотно. Что, хотите сказать, у вас не так?       — Я никогда не пробовала, — пробормотала Соня и тут же передёрнулась. Сгорбилась, потирая запястье, на которое едва упала капля. — Наверное, у меня слишком тонкая кожа.       Тереза молча протянула руку. Только дрогнувшие ресницы выдали напряжение. Затем, за компанию, руку вытянул и Эрис.       — Терпимо… Но сойдёт за пытку, — заключил он, поморщившись.       — Не то слово, — фыркнула Бренда, глаза её лукаво блеснули. Она поиграла бровями. — Может, даже сойти за игру. Вот так…       То, чего Томас надеялся избежать, вдруг навалилось без предупреждения. Он придвинулся ближе — наблюдать было безопасно. Но едва Бренда обернулась к нему, как футболка вдруг оказалась закатанной до горла. Он отпрянул от неё, как от огня.       — Самый тихий, но самый любопытный… Не хочешь испытать на себе?       — Только не я, — запротестовал он, натягивая ткань обратно. — Мне на сегодня хватит острых ощущений.       — Не трусь. Эрис вон попробовал — жив остался. Галли, подай руку, поддержи Томаса, если боится.       На короткий миг тот будто не расслышал. Он возился с бутылками рядом, так, словно был слишком увлечён, чтобы отвлекаться.       — Галли? — повторила Бренда с лёгкой насмешкой, будто подначивая его на спор. Ей отчаянно хотелось думать, что так умела только она.       Парень наконец поднял глаза. Взгляд скользнул по ней, задержался на свечке в её руке, и губы дёрнулись в чем-то вроде усмешки — неуверенной, почти принужденной. Он медленно выпрямился, как будто всё ещё не решил, поддаваться ли её уговорам.       — Если не хочет, толку заставлять, — проговорил он беззлобно, но с осторожностью, которая почти ускользнула от внимания остальных.       — А ты сам не хочешь попробовать? — Бренда продолжала, будто не слышала. Её взгляд забегал по его телу — по рукам, плечам, ямке на шее. — Все уже были под пыткой… кроме тебя.       Прежде чем он успел ответить, Гарриет добавила:       — Ты же не хочешь прослыть трусом?       В комнате, прогретой вином, свечами и играми, даже такие слова цепляли глубже, чем стоило бы. Томас заметил, как на миг лицо Галли словно застыло. Он ничего не сказал, просто перевёл взгляд — и случайно встретился глазами с ним.       И вдруг в этом молчаливом контакте что-то сдвинулось. Будто весь шум комнаты на секунду ушёл на задний план. Вот они в Колдуотере, вот уже сидят в машине, ругаются. Вспышка света, вперемешку с дымом, и его ужасные, грубые слова: ссыкло… ссыкло… ссыкло… Трус. Он ударил его словами сильнее, чем думал.       Томас не ответил, просто смотрел, как тот снова приближается к их кругу. Галли коротко выдохнул. Медленно, почти нехотя, присел перед Брендой. Его движения были точными, но каким-то образом неуверенными, как будто он заранее знал: ему это не понравится.       Он внимательно посмотрел на пламя, как будто примеряясь. В глазах, отражающих огонь, промелькнуло что-то — сдержанная тревога, упрямство или воспоминание, которое лучше было бы не трогать. Но он ничего не сказал.       Рука дрогнула, когда он её вытянул. Не заметно для других, но Томас это увидел. Он смотрел, как Бренда аккуратно наклоняет свечу, и как первая крупная капля воска срывается с края — плотная, почти светящаяся.       Она упала на кожу. И сразу — лёгкий хлопок затвердевания, красное пятно. Галли даже не дёрнулся, но челюсть сжалась так, что это стало заметно. Он резко отвёл руку, словно слишком быстро решил, что достаточно.       — Довольны? — буркнул он, откидываясь назад.       Бренда прищурилась, будто чего-то недополучила. Томас тоже молчал — но в голове у него звенело. Он не мог забыть его взгляд.

---○---

      Пока в комнате снова нарастал смех — Эрис и Соня с Гарриет осторожно капали воск на ладони Бренды, соревнуясь, кто из них попадёт ближе к линии жизни, — Галли оставил бутылки и прошёл к двери. Даже не оглянулся, лишь на ходу достал сигарету.       Томас медлил. Он видел, как тот сдержал дрожь, когда воск коснулся кожи. Видел, как сосредоточенно тот смотрел на пламя — слишком внимательно, слишком напряжённо, словно ждал подвоха. И всё равно пошёл на это. А потом ушёл.       — Томас, гляди!       Он не слышал их, гипнотизируя дверь. Его потянули к центру.       — Попробуй теперь ты!       Но юноша запротестовал: на сегодня достаточно. Еле отбившись от вопросов и рук, он поспешил, будто опоздать было хуже, чем остаться.       — Я… сейчас, — сказал он, ни к кому не обращаясь, и вышел следом в тишину коридора.       В дремлющем приюте был особый шарм, стояла завораживающая тишина, и никто не попадался на пути, основным препятствием стала расшатанная координация.       Оказавшись в холле, Томас подбежал к двери, но остановился: из столовой донёсся странный скрежет, будто кто-то возился с мебелью или уронил что-то на пол. Он нахмурился, прислушался — и, не дождавшись новых звуков, медленно пошёл к арке.       Он узнал знакомую спину издалека: Галли, склонившись в темноте, ковырялся у подножия пушистого дерева и ругался себе под нос. В его сбивчивой, приглушённой речи проскакивали слова вроде «блядской розетки» и «ебаного провода». Дерево дрожало под натиском его напряжённых объятий, будто сдерживало дыхание.       Томас поспешил было на помощь, но свет вспыхнул раньше, чем он успел подойти. Лампочки на гирлянде загорелись тусклым, но живым светом. Галли, услышав шаги, обернулся. И юноша готов был поклясться, что ему не привиделось: целых несколько секунд Галли — едва уловимо — улыбался! Улыбка не язвительная и защитная, а настоящая, небрежная. От удивительного зрелища он и сам не сдержал улыбки.       — Удрал под предлогом покурить? — Галли лишь вздохнул. — Красивая ель.       В залитой мраком комнате сияющая рождественская ель казалась чем-то бóльшим, чем просто новогоднее украшение. Светочь, изваяние, алтарь, — точно что-то святое, перед чем благоговеет любое существо. Тёплый свет мягко отражался в шарах и мишуре, словно там, внутри, пульсировала жизнь. И снова, как в кабинете Хорхе, у Томаса что-то зашевелилось внутри, словно это светящееся дерево, как божественный крюк, вытаскивало его из ледяной воды на свежий воздух, давало новую жизнь, новую надежду. Словно и не было ничего плохого. Не было прошлого.       Он смотрел заворожённо, рот приоткрылся сам собой.       — Получше той, которую вы достали с узкоглазым. — сказал Галли, забираясь на стол, который жалобно скрипнул под его весом. Томас некстати вспомнил, что эти столы чистились руками, которые вполне могли оставить пятна на поверхности.       Не комментируя, он просто спросил:       — Комендантский час давно начался. Нас не поймают? Алби же говорил, что…       Галли отмахнулся:       — Можешь уйти, если боишься.       — Я не боюсь. Я просто удивлён, что тебе — блюстителю правил — вдруг стало пофиг. К тому же, ты спокойно смотришь, как с каждой секундой сгорают десятки долларов, — с полуулыбкой добавил Томас, кивая на мерцающую гирлянду. — Ты же слышал Алби: «Электроэнергия нынче дорогая! Включать будем только вечером, на несколько минут». — Он спародировал его тон, сам удивляясь, что вообще способен это вспомнить в таком состоянии.       — Мне нет дела до этой ёлки… Пусть пока горит, — сказал Галли, вытянувшись на столе по диагонали, будто это была кровать в его распоряжении. Он запустил пальцы в волосы, поморщился. — Ой-ё… башка… разрывается. Зря столько выпил…       Томас согласно кивнул: они пропустили столько ходов в игре, что не удивительно — кто-то явно переборщил.       — Сгонять за аспирином?       — Нет.       — Почему?       Ответа не последовало. Галли спрятал лицо в сгибе локтя, будто ему вдруг стало слишком ярко. На секунду показалось, что он уснул.       — Нет.       — Тогда иди спать. У тебя сильно болит? Меня вот качает жуть как.       — Нет.       — Ты сейчас шутишь? — удивился Томас.       — Ты запретил мне шутить. Вот и не шучу.       Юноша бросил тихое «вообще-то условились не врать» и часто поморгал, прокручивая фразу в голове. Она ему, пожалуй, очень понравилась, а от следующих слов улыбка стала только шире. Разморенный Галли позволял открывать в себе сокрытые ранее стороны, и это стало отличным напоминанием, что он такой же человек, с чувствами.       — Не хочу я идти за ним… Здесь лучше. Здесь хорошо, — бормотал он, почти не разжимая губ. — Тепло, темно, тихо… Очень тихо и… хорошо…       — Ты же курить собирался, разве это не такой же способ, чтобы стало «хорошо»? — заметил Томас.       — Вот заёба, — процедил тот, не меняя положения.       Томас устроился рядом — нашёл крохотный свободный островок на краю стола и повернулся к свету. Ель мерцала лениво и сонно.       — Блять… — спустя паузу снова подал голос Галли. Слова вырвались сами. — Знал бы Барнс, что здесь происходит…       Томас медленно повернул голову. Ну и зачем зажёг гирлянду, если прячет глаза? Зачем вообще зашёл сюда, мог же пойти покурить да уйти в свою комнату? Он не сказал это вслух, только кивнул, подбодрив:       — Продолжай, раз начал.       — Когда Барнс был на посту… — начал Галли, устало, не глядя. — Он объяснял каждому новенькому одни и те же правила. Курить — нельзя. Бухать — нельзя. Ругаться — нельзя. Но, сука, все только этим и занимаются.       И правда, как же так получилось, что Барнс, выстраивающий в голове образ теплого «дома», где, как он наставлял, запрещено «курить, пить и ругаться», упустил тот факт, что именно это и уничтожало дом изнутри? Проблема заключалась в его невнимательности или же, как и сказал Минхо, приют изживает сам себя?       Искать ответа на эти вопросы не приходится. Всё вполне очевидно.       Хорошо, что Галли задумывается об этом.       — Мне он сказал то же самое. В мой первый день, — отозвался Томас. — А Минхо тогда столько наплёл… даже половина не оказалась правдой.       Галли усмехнулся. Ему явно понравилась мысль, что в чём-то его недруг был неправ.       — И в чём же он соврал?       Томас не смог сдержать тяжёлый вздох. Не об этом он хотел рассуждать сейчас, когда уязвлены мозг и язык.       Разве может место одновременно вызывать тоску, скуку и горячий интерес?       С августа по декабрь многое случилось. Что-то изменилось. Что-то — забылось. И это нормально: Томас привык, что его прошлое ускользает, как песок сквозь пальцы.       Он испытывал к приюту противоречивые чувства. Любил и ненавидел его. Здесь происходили удивительные вещи: он нашёл друзей — само по себе фантастика. Начал учиться. Бегать по утрам. Проводить время с близкими.       Но и неприятного было достаточно. В первый же день ему солгали. Сказали: здесь всегда помогут. Может, и правда помогут, но здешние медики вряд ли бросаются на помощь при одном грустном взгляде. Здесь грусть — это фон. Атмосфера. Норма. Даже Галли вряд ли прошёл серьёзную подготовку по оказанию психологической помощи. Он бы просто не стал тратить на это время.       Вторая ложь — все кураторы тут «высококвалифицированные специалисты». На деле — хаос. Кураторы не справляются даже с подростком, вообразившим себя богом. Правила — для вида. Все — и сотрудники, и дети — хватаются за любую возможность, чтобы не сойти с ума от одиночества и ответственности. От самих себя.       А третью ложь он даже не считал ложью: Ньют как-то сказал при Минхо, что Галли появляется на его сеансах, хотя это не было правдой. Но… разве теперь это важно?       — Здесь все постоянно врут, — сказал Томас, когда мысли оформились. — Притворяются, что делают что-то важное. А на деле — фарс.       Грусть накрыла его волной. Он сжал голову ладонями, начал медленно покачиваться.       — Здесь какой-то эпицентр несчастья. Ты сам разве этого не видишь?       Темнота и тишина ненадолго принесли утешение, Но Галли всё-таки заговорил — его голос звучал серьёзно, даже немного медленно, будто с усилием:       — Во-первых, здесь помогают. Я прохожу обучение до сих пор, включая эту штуку с пато… блядь, как её? Психологической помощью. Мне даже иногда интересно. Я ничего не запоминаю, но я там бываю. — Он усмехнулся и продолжил: — Во-вторых, мы давно оторваны от остального мира. Тебе есть с чем сравнивать. Нам — нет. В-третьих… что там в-третьих? Ладно, пофиг. В-четвёртых — мы занимаемся важными вещами. И не наша вина, что ты этого не видишь. Что ещё? А, да. Все врут. И врут — знатно.       — Это ты так Минхо защищаешь?       — Нашу репутацию.       Которой нет, — Томас закатил глаза.       — Защищать то, что неумолимо рушится — пустая трата времени.       — Тяжело жить, согласен. Но кому сейчас легче? — Галли говорил спокойно, даже почти с усталой уверенностью. — Здесь всё идёт своим чередом, по своим правилам. Они есть для тех, кто им следует. И это, кстати, мне нравится: стоит внести поправки — всё тут же подстраивается. Если бы у меня был выбор, вернуться в родной дом или оказаться здесь — я бы без раздумий выбрал второй вариант.       На фоне полной тишины стало слышно тихое жужжание гирлянды. За окном завывал ветер — одинокий и долгий.       Вот он, ответ. Всё, что они обсуждали — про новую жизнь, про побеги, про свободу — это пустота. Он бы всё равно вернулся.       — Молчишь?       Томас ответил как ни в чём не бывало:       — А ты чего-то ждёшь?       Галли фыркнул и замолчал.       — Понятно, — спустя пару секунд пробормотал он тише. — Ты закрылся.       Фраза повисла в воздухе, скользкая и неприятная.       Он снова спрятался в сгибе локтя, оставив Томаса гадать — это был упрёк? Разочарование?       — Поясни.       — Просто тупо выходит. — Галли не поднимал головы. — Бесишься, что все врут. А сам… не лучше. Разве не ты говорил, что врать — это… ну, мерзко? Так ведь?       — Ты хочешь сказать что-то конкретное? — выдавил Томас. Где-то внутри стрельнула молниеносная вспышка, короткое «блядь».       — А ты не хочешь рассказать что-то конкретное?       Холодок прошёл по затылку. Что он имеет в виду? Он что-то узнал — или просто бахвалится?       Томас всё же вернулся к первой мысли: невозможно вот так, спроста, давить на ровном месте.       — Что значит — закрылся?       — Снова ушёл в себя. Ты такой последние два месяца.       Он даже не заметил, как остекленел взгляд. Слова Галли зависли в воздухе между ними, такие тяжёлые, как плотный дым, вдруг возникший в комнате. Он вздохнул и провел рукой по волосам. Отчего же стало всё так сложно?       — Твоё право, разумеется, — сказал тот и резко, на одном дыхании добавил: — Ты вроде всегда был закрытым. Но сейчас… что-то другое. Ты как будто совсем ушёл в себя. Где-то вечно пропадаешь.       Ему не нравится этот разговор, совсем не нравится, но как бы то ни было — Галли прав.       Томасу было не до реальности, он заканчивал свои запасы.       — С каких пор ты это предъявляешь?       — В последнее время тебя вообще не видно. Вечно в комнате сидишь.       — Это ты всё время с Брендой! Вот и кажется, что меня нет. А я — со своими. И в последние дни был с ними, из нашей общей почти не выходил.       Галли состроил что-то вроде равнодушной гримасы, пожал плечами. Его рука бессильно свесилась со стола.       — И что, ты хотел бы меня часто видеть? — всё ещё находясь в шоке, продолжил Томас. Теперь он видел светлые глаза, которые показались лишь для того, чтобы взглянуть на его выражение лица. — Я стал реже появляться рядом, и ты уже недоволен? Ты не можешь предъявлять мне претензии. Сам постоянно где-то пропадаешь, с тобой не поговорить, ничего не обсудить! Как появилась Бренда, только с ней и общаешься.       Он отвернулся и скрестил руки на груди. Внутри что-то бурлило — не злость и даже не обида, скорее… глубокое, едва осознаваемое недовольство. И Бренда, всё-таки, была вовсе ни при чём.       — А ты хотел бы со мной что-то обсудить? — с иронией спросил Галли, и Томас не знал, как реагировать на его плутовскую улыбку. Уж больно хитро тот скривился, словно заранее насмехался над ответом, поэтому Томас просто толкнул его в ногу.       — Конечно, хотел бы! Например… — Он заставил себя заткнуться, потому что толку вбивать план человеку, который не был в нём заинтересован, не было. Томас пытался зажечь интерес к важным проблемам, но всё тщётно, тот считает его «недоросшим детективом» с незначительными детскими расследованиями. Так тот и сказал, когда Томас обратился с просьбой помочь. А ведь дело касалось настоящих ужасов — пропавшего тела, двух автокатастроф…       Галли снова закрыл глаза рукой, совсем не скрывая издевательской улыбки.       — Продолжай, раз начал.       — Ничего.       — Да говори уже.       — Просто ищу зацепки. Забудь, — пробормотал Томас, почесал затылок и сел ровнее. На самом деле ему и правда было что записать.       Он достал из кармана джинсов блокнот — тот самый, что когда-то взял у Галли без его ведома.       — Я и забыл, — протянул тот, усмехаясь, — что ты изображаешь детектива. Какой в этом смысл, если ты даже не можешь вспомнить, что нашёл?       У Галли же оказалась и ручка, и юноша принялся накидывать первые фразы.

Минхо говорил про что-то.

Про что?

Разговор был о друзьях? —> О доверии.

Минхо говорил о Ньюте. Почему?

Да, доверяет, но было что ещё. Что?

Галли спрашивал… о чём-то.

      Не просто «недоросший детектив», по нему начальная школа плачет.       Развернувшись, Томас обнаружил Галли читающим скомканные бумажки. Откуда взял и что это такое, он разбираться не стал: мысли в пьяном мозгу очень юркие, отвлечёшься — сразу забудешь о чём вёл речь.       Не теряя времени, Томас затараторил:       — Помнишь, о чём мы говорили, когда Минхо вспомнил о Ньюте? Ты тоже тогда что-то сказал–       — Про больницу. — не отрываясь от листа, ответил Галли.       — А что было дальше, помнишь?       На что получил задумчивый отрицательный ответ. Интересное же у него чтиво, что он с таким сосредоточением читает.       Томас незамедлительно вернулся к заметкам, вписал: «Минхо. Ньют. Больница», и пометил всё вопросительным знаком.       Ну же, — молил он свой мозг. — думай, думай! Вспоминай, вспоминай! В разговоре участвовал Эрис. Эрис…       «Это не тот парень, который уехал тогда вместе с мистером Барнсом и нашей директрисой?»       Говорили про Аву Пейдж. Точно! Могла ли она выйти на связь? Галли говорил, что на восстановление ноги Ньюта уйдёт несколько месяцев, но что же случилось с Авой и сколько времени займёт её лечение?       Всё встало на места.

Ава Пейдж —> срочно связаться!

Как? —> Минхо???

      Недолго поразмыслив, Томас предписал ниже:       1) Шум в машине Зарта.       2) Тайна пропавшего тела директора.       3) Что скрывает кабинет директора. Что в нём можно найти?       4) Медкабинет (???)       На последнем пункте Томас впал в ступор. Он долго смотрел на него, и решил зачеркнуть его полностью. Позади зашуршали бумагой.       — Что ты читаешь? — спросил он между делом, не отрывая взгляда от записей, почти замуровав слово за стеной пасты.       — Да так, любовные письма.       — Я думал, ты далёк от этого. — Томас помнил о его навыках чтения на кладбище, и не воспринял слова всерьёз, пока не заметил насколько внимательно Галли пытается разобраться в буквах. На столе, рядом с рукой, лежал второй лист — аккуратно сложенный квадратом, с острыми, ещё не расправившимися углами. Видимо, это всё выпало из кармана.

Томас — юноша с широкой и доброй душой,

Он верен слову и честен пред всеми.

Глаза его глубоки, как осенняя печаль,

А волосы черны, как беззвёздная ночь.

Он — словно герой из старинной баллады,

Смелый и решительный в каждом поступке.

В его душе — бескрайняя доброта,

Искренность в сердце, в поступках — правда.

~

Томас — как утро в весеннем рассвете, Светел и тих, но полон отваги. Он несёт в себе правду, как рыцарь в клятве, И не ищет ни славы, ни награды.

В его взгляде — надежда и тонкая грусть, Словно помнит он что-то далёкое. Он не боится ни боли, ни тьмы — Сердце его — огонь одинокий.

Он — опора для слабых, щит для друзей, В его словах — сила и мужество. Пусть мир его бросит в пучины страстей — Он пройдёт через всё с достоинством.

~

Он — как шторм на рассветной заре,

Ни минуты покоя, ни тени молчанья.

Он носится громко по комнате всей,

И каждый скрипит от его тарана.

Соседом он — испытание с Богом:

То шорох, то стук, то опять приключенье.

Но если беда — он окажется рядом,

Подставит плечо безо всяких сомнений.

Сияет он светом, но свет этот странный —

То лампа горит, то мигает, то гаснет.

Но всё-таки в нём, несмотря на бардак,

Есть сердце большое и добрый размах!

      Томас прыснул в кулак. В голове тут же всплыло лицо Малькольма Скотта, который, по его же словам, предпочитал прозу, а не стихотворения. Ну отлично, постарался, у него талант, в этом нет сомнения, только переусердствовал — Томас не видел себя в этих строках, слишком уж выглядел героем.       — Это Скотт, — пояснил он небрежно, — на занятии с Хорхе игрались в поэтов.       — Это тоже урок с Хорхе? — без намёка на улыбку Галли поднял второй лист, тот, что был смят, как будто собирались выкинуть, а не сохранить.       — Прочти вслух.       — Это личное, — ответил Томас слишком быстро. Он лишь скользнул глазами по началу, но этого хватило, чтобы в животе похолодело от подступившего страха. Это точно не с урока, и точно не его личные записи…       — Прочти, — повторил Галли. На этот раз тише, но требовательнее.       — Ладно.       В комнате повисла тишина. Только лампочки на гирлянде продолжали мерцать, подмигивая.       Больше не могу держать это в себе. Я провёл слишком много ночей, уставившись в потолок, прокручивая в голове каждый взгляд, каждое мгновение, когда я думал и надеялся, что ты видишь меня таким, каким я вижу тебя. Так это или нет, право решать есть только у тебя, но я хочу высказаться.       Я не знаю, что хуже.       Я видел, как ты отворачивался от меня, притворяясь, что не замечаешь, когда я нахожусь с тобой в одной комнате. Я чувствую это по тому, как напрягаются твои плечи, как твой взгляд скользит мимо меня, словно я всего лишь тень на стене. Я говорю себе, что это только у меня в голове, что я это воображаю, но я знаю, что это не так.       Ты избегаешь меня, и я не понимаю почему. Когда и что я сделал не так? Да, я и сам старался держаться подальше, потому что у меня нет сил терпеть чужого присутствия рядом с тобой, честно, я бы хотел, чтобы рядом находился только я, но ты меня, наверное, ненавидишь. Смотреть на то, как рядом с тобой ходят другие парни просто невыносимо.       Я замечаю всё и везде, уж поверь мне. По крайней мере, я так считаю и верю в это. Иногда, читая книги или обдумывая новые мысли, ты смотришь вдаль чересчур отдалённо, думаешь, что это никто не замечает? Я замечаю. Я замечаю как ты часто бродишь у приюта, словно ты одинок, но ведь у тебя есть я? Ты всегда можешь обратиться ко мне, я готов уделить тебе всё моё время. Я замечаю, как ты держишься чуть в стороне от всех, как будто сам мир — это то, чему ты никогда до конца не доверяешь. Я замечаю в тебе всё. И меня убивает, что ты не хочешь видеть меня даже в упор!       Я пытался молчать, забыть, убедить себя, что это чувство — то, что я могу спрятать подальше. Но я не могу, это убивает. Это чувствуется в том, как сжимается моя грудь, когда я слышу твой голос, в том, как чешутся мои пальцы прикоснуться к тебе, когда ты рядом.       Мне не нужно, чтобы ты любил меня в ответ. Мне просто нужно, чтобы ты перестал притворяться, что меня не существует и, возможно тогда, я не останусь похороненным.

Никто

      Когда дочитал до конца, голова пошла кругом пуще прежнего. Что это? Кто это? Как… Томас часто поморгал, силясь развидеть слова, но они вместе со смыслом отпечатались на сетчатке глаза. Я замечаю в тебе всё. Как чешутся мои пальцы прикоснуться к тебе, когда ты рядом. Каждое слово будто вырезалось на обратной стороне черепа, и он не мог от них избавиться. Он читал снова и снова, надеясь, что это просто разыгралось воображение. Но нет.       Галли наконец сел и поглядел на письмо через его плечо.       — Это от того дрыща, отвечаю.       Томас не услышал его слов, поглощённый потоком мыслей. Его пальцы нервно сжали лист бумаги, как будто пытаясь удержать его, а потом, когда Галли вырвал письмо, чтобы перечитать, он очнулся.       — Эй, оно не твоё!       — А что, тебе понравилась эта поэмка? — Он оттянул руку как можно дальше, чтобы Томас мучился от души. Он ухмыльнулся, не глядя, голос сочился напускной невинностью. — Видимо, надрачивал, когда писал, получилось очень смазливо. Постой-ка, та девчонка сказала, что вы сосались. Я так и знал, что он–       — Ну хватит! — твёрдо сказал Томас.       — Реально сосались?       — Ведёшь себя как задница сегодня!       — Не сложно догадаться, что это он. — давил своё Галли. Когда у него отобрали письмо, он опёрся на руки и поморщился, искоса глядя на бумагу. — Учитывая всю историю с «проживанием в одной комнате», теперь ещё и это.       — Постой, — Томас нахмурился. — История с проживанием? Эрис всё-таки подходил к тебе?       Брови Галли быстро взмыли вверх.       — «Всё-таки»?       Письмо в руках сжалось. Оно лежало со стихотворениями Скотта. Наверное, Эрис попросил передать его сегодня после занятий.       «Мне просто нужно, чтобы ты перестал притворяться, что меня не существует».       Да разве я так делаю? — Томас тяжело вздохнул. Да уж, хорошо, что Минхо влез между ними, когда играли в бутылочку, иначе был бы конец.       — И что, ты разрешил ему переехать?       — Разве он живёт в двести четвёртой? — хмыкнул Галли.       — Ты не дал ему этого сделать?       — Не понял. Ты не хотел бы жить один?       Галли снова лёг и смотрел в потолок. Томас взглянул на него сверху вниз. Так переворачивать фразы — с ума свести.       — Но ведь я никогда не говорил, что жить одному — лучше. Я, наоборот, хотел бы жить с кем-то.       — В который раз убеждаюсь, что твоё мнение скачет не хуже температуры в нашем бойлере. Как сейчас помню, ты точно говорил, что одному жить лучше. Живёшь по своим правилам, сам же их и нарушаешь, видимо, чтобы крышу от скуки не снесло. Было ещё что-то насчёт бардака и замечаний.       Всё в миг стало таким тихим.       — Это было после твоего решения съехать. — Боже, какой он дурак! Галли его вокруг пальца обвёл, поймал в его же собственную ловушку. Да, было дело, говорил, но тогда Томас злился, что его оставили одного, болтал всякий бред, сейчас не лучше, но… Было что-то особенное в том, что он оступался, повторялся или даже врал, Галли злился, доказывал своё, но не отталкивал.       — Не знаю, хотел бы я жить с ним, — после этого письма сомнение в этом возводится кверху.       — Так хотел бы или нет?       — Нет.       — Но и не в одиночку?       — Нет?..       — Ты полон противоречий.       — Правила созданы, чтобы их нарушать, иначе никак. Ты съехал, теперь мне некому перечить.       — Ты отлично с этим справляешься и сейчас.       Хруст бумаги в руках привел в чувство.       Бумага. Мятые углы. Их много раз теребили, когда писали. Интересно, долго ли Эрис собирался, чтобы написать или передать его? То, что он уже это сделал, было удивительно. Томас думал, что его чувства никогда его не настигнут. И Малькольм, зараза, с ним в сговоре.       Нормальные люди, которые не боятся своих чувств, сразу признаются и решают, что с ними делать, но это означает говорить с Эрисом об этом письме, о поцелуе, о… Этого так не хотелось!       Раскрыв блокнот, юноша сунул внутрь письмо и стихотворения подальше от глаз.       — Держу пари, если бы ты написал ответ, то довел бы этого бедолагу до обморока.       Томас скрестил руки на груди и уставился на рождественское дерево так, словно оно ему задолжало большую кучу денег.       — Я никому ничего писать не буду.       — Даже секретной записки под дверь не просунешь? — Галли потянулся — ровно настолько, чтобы его толстовка поднялась по краям.       — Да зачем мне это?       Парень зевнул и непринужденно потянулся.       — Ладно. Тем самым разобьёшь ему сердце.       — Ты сам-то не пробовал писать стихи? Смотрю, вдохновился и сделался знатоком поэзии и романтики.       Галли ухмыльнулся и небрежно положил руку позади него. Достаточно близко, чтобы Томас почувствовал её тепло. Мог бы почувствовать, если бы придвинулся или… лёг с ним рядом.       — Из меня поэт, как из Алби медик. Если и начну, то оскорблю весь континент.       — А ты попробуй. — Томас усмехнулся. — Может, и из Алби получится отличная медсестричка.       Оба хмыкнули, не скрывая усмешки.       — У меня только хрень получается. Раз уж ты не только кроссовки, но и тетрадь прикарманил, пиши там. Пусть от неё будет хоть какой-то толк.       — Я уже писал в ней эссе. По той книге, которая тебе понравилась, — Галли поморщился на последнем слове. — Хорхе сказал, что оно тянет на университетский уровень.       Юноша перелистал страницы, быстро найдя своё эссе, и, зачитав пару абзацев вслух, вскоре обнаружил несколько ошибок.       — Над ним ещё нужно поработать, — пробормотал он, перечёркивая слова. — Удивительно, имена перепутал… А здесь, вообще, не хватает символики и упоминания Второй мировой как скрытого фона. И как Хорхе воспринял это… сплошной бардак! Да и план-то у меня, оказывается, так себе… Вот чёрт…       Я слишком хаотичен. — закралась неприятная мысль пока он делал правки. — Какого чёрта я не заметил ошибки в прошлый раз? Даже с Галли скачу от одной темы к другой, а он такого не любит. Как он вообще ещё не ушёл? Стоп, это я пришёл к нему. Ну… Ну и что? Разве его бы это остановило — бросить пацана, который создает беспорядок в его голове?       И тут Галли ворвался в мысли, разметая все сомнения в сторону:       — Кто бы сомневался, что тянет. Ты же задрот. А тот чудила принял его, потому что сам такой же чудила, как и ты. Тоже, скорее всего, верит в живые деревья и прочее.       Томас взглянул на него из-за плеча, погружаясь в мерцание лампочек в его глазах.       — С какими словами ты зашёл сюда? — спросил Галли.       — «Ты ушёл, чтобы покурить?».       — Другое.       — Я сказал, что ель красивая.       — Именно. Мне же было важно просто включить свет.       Улыбка поползла по лицу, и Томас быстро отвернулся. Чёрт возьми, он говорит такие вещи редко, очень редко. Но метко. Аж щёки стали горячими. Кошмар. Ещё упасть к нему на колени не хватало! Приди в себя!       Он ущипнул себя за ногу, но в чувство привело совсем другое: странное завывание со стороны холла. Оба одновременно обернулись и вгляделись в темноту за аркой. Несколько секунд ничего не происходило, но затем свалилось что-то тяжёлое.       Раздался протяжный стон.       Минхо.       — Какой чёрт его дёрнул… — Сунув блокнот в карман, юноша выбежал и наткнулся на бесформенную кучу у подножья лестницы. Как оказалось, друг спустился покурить, но его планы нарушил гвоздь на последней ступени.       — Мелкий гад… — плюнул парень и поплёлся к входным дверям.       Томас проследовал за ним, вспомнив о куртке, — которая находилась в приятном теплом мраке шкафа на втором этаже — только в последний момент. За ней бежать уже поздно, поэтому он оказался снаружи в одном свитере.       Этой ночью было теплее обычного, облака висели низко к земле, шёл редкий снег.       — Покури пару минут, и я отведу тебя в твою комнату.       Как бы не так. Минхо рванул с места, Томас сначала испугался, не поехал ли он головой, но тот лишь разбежался и прыгнул в лёгкой одежде в снег, в самую высокую кучу.       — Господи боже… — вздохнул юноша и поплёлся следом, размышляя, как бы тот не отморозил себе что-нибудь, и как самому не подхватить ангину. Облако пара вырвалось изо рта Минхо.       — Ха-ха-ха! Как же хорошо!       Он брыкался в снегу как неумелый ребёнок, дрыгая руками и ногами, видимо, пытаясь встать, но оставил попытку, лёг неподвижно, не обращая внимания как снег забирается под воротник.       — О-о-х, голова кругом… Ха-ха-ха!       — Минхо, — позвал Томас, легонько ткнув того носком ботинка. — тебе лучше не лежать на холодном.       — Да-а-а… Вот это небо! Ох… Томас, жизнь не так проста. Она такая сука, эта жизнь, знаешь? Невозможно жить одному, а с кем-то жить ещё сложнее. Понимаешь, да? Решаешь не только за себя, но и за другого… Голова ломается, но ЧЁРТ! Жизнь без эмоций и любви — суровая, грязная яма полная дерьма! И вообще, кто мы такие без любви? Паразиты, жуки, тараканы! А с любовью мы живее всех на свете, как птицы, неразлучные с небом… Мы растворяемся в облаках… И сразу становимся такими красивыми, с чувствами, способными на большие жесты…       Неужто подслушал наш с Галли разговор, — Томас сидел на корточках, не зная, куда себя деть от нескончаемого потока откровений, но не мог не согласиться, эти слова задели за живое, коснувшись пыльных струн в глубине души. Он держал их таковыми вовсе не из-за чёрствости, но намеренно.       — Я вот говорю ему… Слышишь? Говорю ему — хочу уехать, забрать его, снять с ним квартир… -ИК!.. квартирку! А он — ни в какую, говорит, оставайся, работай, пока есть возможность. Сказал бы сразу, что не хочет меня видеть, и дело с концом… А я, сука, всего себя ему отдал, всего себя, слышишь?! Я о себе столько не думаю, как о нём… Ох, — Томас придержал его за плечо, когда тот стал принимать усилия, чтобы встать, но Минхо упал на бок и не двигался. — О-о-х, голова…       — Минхо…       Томас сжал челюсти. Мороз пробрался под свитер, ко всем открытым участкам кожи, внутрь, под рёбра, становилось тяжело дышать.       Всё сегодня крутится вокруг этой темы.       — Всё, хорóш, достаточно проветрился.       — НЕТ! НЕТ! Не трогай меня, не трогай… Я не хочу идти, внутри у меня развивается клаустрофобия…       Он начал брыкаться так, что снег ошмётками полетел в разные стороны, и один куль ударил Томасу по лицу.       — Да что ж ты в самом деле! — начал злиться он, отпрянул и застыл на месте.       Кристально чистый снег терялся где-то на горизонте и ударялся в чёрное небо как море в скалу. Среди ветвистых деревьев пестрел забор. Только по парящим облачкам пара было понятно, что Минхо продолжал дышать.       Томас с жалостью взглянул на неподвижную тушу парня. Сколько он знал Минхо, рядом был его «лучший друг», как подметили Эрис и Галли. Судя по характеру Минхо, он бы не стал переживать из-за первого встречного, они знакомы давно, и всё началось у них — также давно. Здесь не привязанность, узы, вот только какие — тягостные как тюремные цепи или, проверенные временем, рассчитанные на долгую и счастливую жизнь?       — Я не могу… — спустя время сказал Минхо хриплым голосом. — не могу…       Пришлось снова присесть. Томас оттянул ворот его куртки, сжал ладонь на плече и заговорил вкрадчиво и отчётливо:       — Ты переохладишься. Прошу тебя, нужно зайти внутрь.       Тот будто не слышал его вовсе. Чёрные волосы рассыпались на белизне сугроба, ресницы покрылись мелкой крошкой снега.       — Если он… — в который раз парень предпринял попытку выразить мысль, но она ускользнула. Он снова помолчал, и через некоторое время опять открыл рот: — Если он откажется от меня, я исчезну. Если его не будет, и меня не будет. Я уже не смогу как раньше… Меня не будет существовать.       — С чего ты взял, что он откажется?       Томас неловко погладил его по руке, не зная что ещё нужно сказать. Его хватило только на личное присутствие в этот момент. На вопрос, был ли он плохим другом из-за молчания, Томас отвечать не хотел даже самому себе, сердце итак билось очень-очень часто. Если начнёт комментировать, то скажет несуразно, и Минхо не поймёт.       — Как было раньше? — прошептал он и про себя подумал: как же мы с тобой вляпались, друг. У самого-то сердце скоро лопнет от чувств, но разум до сих пор притворяется, что ничего не происходит.       — Раньше… — отозвался Минхо и замолк. Глаза мелко подрагивали за закрытыми веками.       Ветер наверху шевелил кроны деревьев, тонко просачивался в щели, тихо посвистывая где-то над головой. Вдали тянулось одинокое совиное уханье, глухое и вытянутое. Ребята слушали настороженно, молча, пока вдруг за спиной не раздался тихий хруст снега.       Томас оглянулся. Галли выглядел спокойным, словно просто решил проветриться.       — Так, вставай, — с усилием Томас закинул руку друга себе за шею. Нужно помочь ему встать, иначе потом, когда Минхо очнётся, ему будет весьма нелестно узнать, что он предстал перед недругом в плохом свете. (Хотя, — тут же подумал Томас. — Минхо ведь мало волновало, что о нём подумают, когда он появился ранее в бредовом состоянии).       Снова бросив взгляд в сторону Галли, он обнаружил, что тот уже через несколько шагов будет рядом. Томас поднажал и еле поднял Минхо на колени.       — Вставай, друг, потом спасибо скажешь.       — Давай его сюда, — сказал Галли. — Помогу. — юноша мотнул головой, оставляя того в замешательстве, но спустя мгновение тот снова появился в поле видимости: — Ты себя переоцениваешь. — И, подойдя с другого плеча, парень вздохнул: — Пьянь ты ебучая, давай, вставай.       Пробираясь сквозь сугробы и оставляя цепочку следов, они походили на ледокол посреди заледенелого моря.       Руки дрожали от перенапряжения и холода, когда они пересекли холл и направились в душевую. Идти туда было не сиюсекундным решением — Минхо отморозил ухо, часть шеи и, похоже, кисть руки, пока лежал на боку.       Заставив снять верхнюю одежду, парни закинули его голышом внутрь душевой кабины. Минхо возмущался, но бросил это дело, когда тёплая вода приятно заструилась по заледенелой коже. Он закрыл глаза, его грудь плавно вздымалась, он дышал хрипло и тяжело. Сжал ладонь на груди в кулак и сплюнул в водосток. Галли тем временем удалился к унитазу освобождать желудок.       Томас оставил их и вышел в коридор, с надеждой помолившись, чтобы сюда сейчас никто не пришёл — уж очень не хотелось дополнительной головной боли. Дом уже спал, возможно, время близилось к двум часам ночи, а они вот, устроили ночную прогулку.       Он сел на пол, сделал глубокий вдох, потом выдох, голова снова закружилась, но в этот раз приятно. Прислонился к стене, слушая мерное журчание из соседней комнаты.       Холодный свет растёкся на пороге, освещая половину лица. Вторую поглотила тьма мрачного коридора. Бездействие и ожидание длились долгие часы. Или пять минут? Внутренний циферблат в полном раздрае… Голова гудит, то ли от спирта, то ли от разговора с Галли, то ли от холода.       — Всё, больше не пью. — Галли сел к стене напротив и закрыл лицо покрасневшими от холода ладонями.       — Всё же было нормально?       — Резко встал, и меня замутило.       От напускного веселья в столовой ничего не осталось: он выглядел утомлённым и размякшим, обычная резкость потускнела, а осанка потеряла свою напряжённость. Таким его Томас видел и после собрания, когда усталость пробилась сквозь стальную маску непоколебимости, и на свету заиграли человеческие чувства. От его сегодняшнего непривычного вида он улыбнулся, потом прыснул, и это не осталось незамеченным.       — Смешно тебе?       В ответ попытался не разжимать губы, но смех так и пробивался. Юноша не выдержал и рассмеялся, отворачиваясь.       Галли смотрел на него, не понимая, в чём дело, да Томас и сам не знал. В горле и груди щекотало смехом, и эхо убегало в обе стороны. Его ноги коснулась чужая и легонько ткнула носком в бедро.       — Я… просто счастлив. — честно ответил Томас. — Не считая того, что вы с Гарри чуть не поубивали друг друга, это была хорошая ночь. — и повторил, улыбаясь как не в себя и повторяя слова, от которых сильно отвык. — Я счастлив… Я счастлив.       — Не надо было заступаться. Этой истеричке только повод дай — не заткнётся.       — Ей здесь плохо. Её загнали в угол, — пожал плечами Томас. — когда меня избивали, я даже кусался, если пинать не удавалось. Да и тем более, ты меня прикрываешь, разве я не могу?       Тот промычал в ответ.       — А ты счастлив?       Галли выдохнул через нос, медленно и размеренно.       — Ты как рот открываешь, иногда хочется послать куда подальше.       Но он не пошевелился и не закрылся.       Томас улыбнулся, на этот раз мягче.       — Да брось, Галли, ответь честно хоть в кои-то веки.       По полу скользил морозный воздух, отталкиваясь то от одной стены, то от другой, словно большая змея, тихо посвистывал и заползал в щели. Веяло предостережением. Каким? Пьяный мозг отвечал — фиг знает, только, пожалуйста, не сейчас, когда никого рядом нет, они снова одни, и до них доносится тихая, успокаивающая морось.       Момент балансировал на грани чего-то невысказанного.       Галли снова провёл рукой по лицу, словно пытаясь стереть тяжесть ночи. Его пальцы задержались на виске, надавливая на него, словно там поселилась тупая боль.       — Объясни, что по-твоему это значит.       Что?       У Томаса слегка перехватило дыхание.       — Объясни, что такое «быть счастливым»?       Его руки обмякли на ногах, он смотрел на Томаса впервые за долгое время без раздражения, насмешки или ещё чего-то, что часто мелькало в голубых глазах, а просто, с ожиданием. Сюда бы ёлку с её жёлтыми фонариками, а не холодный свет с душевой.       — Не пялься, просто объясни. Итак весь вечер чувствую себя идиотом из-за тупых вопросов.       Осталось навести на них камеру — и сцена как в кино, ей-богу.       — Ну, счастье — это… Сегодня, когда ты пришёл вместе с Брендой, когда она обнимала тебя, пела, разве ты не почувствовал этого? Что сердце замирает от её прикосновений, одного её голоса, от того, как она светится изнутри, зная, что ты сидишь рядом с ней и слушаешь её? Всё, что она спела, точно принадлежало тебе, ведь вы вместе, и она явно любит тебя. А когда человек любит, это больше, чем счастье, это…       Он оглядел коридор в поисках слов для продолжения своей речи.       Давай, опиши то, что у тебя давно захоронено. Пришёл вспомнить что это такое к могилке, которую давно не посещал? Пытаешься вспомнить, каково это? Чувствовать счастье, а не тоску? Отчаянно.       — Любовь — сложное чувство. — выдал он и смахнул с себя секундное промедление. — Для каждого оно проявляется по-своему. Тот же Минхо не просто так раскис.       Томас клевал носом, но старался отвечать, не мямлить, хоть и понимал, что его слова теряют смысл из-за путаницы в голове. Он не стал озвучивать все те вещи, которые, как полагается, любил бы обычный человек — ведь тогда пришлось бы затратить целую вечность на перечисление, но отметил, что любовь, по сути, всегда привязывается к чему-то важному. Например, к животным, предметам, которые стали знаковыми в жизни. Но сильнейшая любовь всегда к другим людям, потому что ничего важнее дружбы, товарищества и преданности нет. Она проявляется в уважении, поддержке, заботе — даже в том, чтобы скучать по кому-то, с кем виделся всего пару минут назад.       — Это, разумеется, лишь мое мнение, — добавил он, решив немного уйти от откровенности.       Галли долго молчал, Томас даже испугался, что скоро выйдет Минхо и нарушит их сокровенный разговор, но тот всё не появлялся, а сердце наливалось мёдом и ожиданием, что же скажет заветный друг. Галли нужно было закурить, чтобы почувствовать себя лучше, а Томасу хватило просто поговорить с ним. Какое-то чудо, что их разговор всё ещё продолжался.       — Думаю, я могу такое… чувствовать. Может быть. Возможно, я отдалённо чувствую это сейчас.       — Я и говорю, люди помогают другим что-то чувствовать. — сказал Томас, думая о Бренде и её бесконечных улыбках, лучезарности и непрекращающихся прикосновениях. То её ручка ляжет на его грудь, то ножка на его бедро. Она знает как привлечь внимание и удерживать его.       — Твоя Тереза тоже такой человек? Тоже помогает чувствовать?       Томас непроизвольно поджал колени к груди.       — Тереза… — он задумался, пытаясь подобрать слова. — Она действительно важна для меня и она… ну, она заслуживает лучшего. Всего. Когда мы впервые встретились, общение закрутилось само собой. А потом присоединились ребята с её приюта, они тоже очень хорошие. — на этом моменте Галли фыркнул. — Пожалуй, я их очень ценю. — его как молнией прошибло, Томас выровнял спину. — Да, очень. Даже буку-Гарриет. — С этой их зацикленностью на играх, выпивкой и желанием жить. Они мне как кровные сестры с братом. — Но… — Он замолк, осторожно выбирая слова. — Я не знаю, это сложно. Иногда всё выглядит проще, чем на самом деле.       — Тогда всё понятно, — сказал Галли, кивая, как будто разгадав несложную головоломку. — Значит, всё в порядке. Я вот подумал, может, стоит сказать Бренде, как я скучаю по её… энтузиазму. Она всегда так кричит, когда мы вместе, и я жду не дождусь услышать её снова. Думаешь, девчонки такое любят? Хотя, она будет рада. Она каждый раз готова сделать это хоть здесь, в коридоре. — он хмыкнул. — Видимо получает кайф от того, что нас могут застукать. Странно, что не заметили раньше, она обычно не сдерживается, а с её комнаты хорошая слышимость. Даже сейчас было бы слышно, будь мы у неё. Когда придем наверх, сразу позову вниз.       Томас слушал его с открытым ртом, ему никак не удавалось разглядеть лица Галли, но очень, очень хотелось заткнуть. Внутри всё сжалось, будто скрутило внутренности. Он был готов сказать что-то резкое, но вместо этого почему-то просто кивнул.       — Да, я заметил, что у вас было. Поздравляю.       Галли тоже кивнул, а Томас отвернулся в другую от него сторону, к холлу с лестницей. Там, пожалуй, вид получше.       — Тогда почему ты притворяешься, что тебе на всё наплевать? Оказывается вон какой спектр эмоций можешь ощущать. — неплохо бы себе язык прикусить за такие вопросы.       Тот усмехнулся, но не слишком резко.       — Ты что, правда со своими занудами провёл все последние дни? — вдруг спросил Галли, поворачиваясь к нему.       — Да. А что, тебя внимательность подводит?       Тут пришла пора Галли противно ухмыляться.       — Даже не заходил в комнату?       — Должен был?       — Заходил или нет?       — Ну, забежал один раз, — пожав плечами, сказал Томас неопределённо. — А что?       — И ничего?       — Ты бесишь меня сегодня больше обычного, ты знаешь это? — вспылил Томас, сжав ладони.       — Ты ничего не заметил?       — Да что я должен был заметить?!       Тот откровенно рассмеялся, обнажая зубы, и посмотрел на него — дольше, чем следовало бы, с каким-то тёплым, искоса брошенным вниманием. Когда тишина затянулась, он сказал:       — Когда узкоглазый выйдет, сходим в двести четвертую.       Шум воды прекратился. Мгновение между ними было непрочным, как туман в холодном воздухе. Навстречу румяному Минхо Галли поднялся первым.       — Неужели, очнулся.       Минхо запротестовал.       — Окстись, я не готов видеть твою рожу.       — Выколи глаза, раз не готов, я-то тут причём. Шевелись, отведём тебя в комнату.       — Затухни уже, а! Сам дойду…       — Минхо, — Томас схватил его за плечо, глядя, как он шатается. Похоже, всё то время, что он был в душе, он просто дремал, но как-то умудрился самостоятельно одеться. — не сопротивляйся.       Они привели его не только до нужной двери, но и уложили на койку. Его болтовня разбудила соседа по комнате, Бена, Галли шикнул на него, а тот послал их куда подальше. Минхо скинул обувь на пол и, как только его голова упала на подушку, мигом заснул.       Парни вышли, и Галли, не церемонясь, закрыл дверь с хлопком, чем вызвал негодование как от Томаса, так и от Бена.       — Я же говорил, он не просто так себя ведёт. — сказал Томас. Несмотря на помощь, Галли относился к Минхо пренебрежительно, и даже сейчас с его лица не сходило выражение еле видной насмешки. Ньют — вот, что беспокоило Минхо, и не удивительно: они так долго пробыли под одной крышей, что возникновение трудностей — естественное положение вещей. Вот только Минхо переживал излишне тяжело, неужели всё так плохо? — У него проблемы.       Достигнув развилки на втором этаже, Галли потянул Томаса к двери его комнаты.       — Ну и? Что я должен был заметить? — спросил Томас, проходя вглубь и оглядывая поверхности мебели. Свет не включили, луна всё здорово освещала. Галли приоткрыл окно, опёрся поясницей на подоконник и указал на какой-то свёрток на постели Томаса.       И как он упустил его днём?       Это была небольшая коробочка, обёрнутая в слои сверкающей подарочной бумаги, которая переливалась всеми цветами в призрачном свете луны.       — Надо было брать синюю. — прокомментировал Галли, скрестив руки и наблюдая, но Томас его не слышал.       Когда в последний раз он получал что-то подобное? Что-то праздничное, блестящее, будто из детства...       Затаив дыхание, он аккуратно потянул за край, повторял движение снова и снова, пока изнутри не выпала небольшая бумажка. На ней было написано:

Поздравляем с Рождеством и Новым годом!

Пользуйся на здоровье!!!

От Бренды и Галли.

P.S. С прошедшим днём рождения,

человек-загадка! :)

      Его окатило волной мурашек. Взглянув на коробочку, Томас дрожащими руками открыл крышку и увидел сначала блики на чёрном экране, а следом — сотовый телефон, тот, на который заглядывался в магазине техники пару месяцев назад.       Он охнул и застыл.       — Я всё проверил, он рабочий. Включал и выключал несколько раз. — буднично заверил Галли сбоку. — Здесь сеть ловит плохо, но если постараться, можно отправить сообщение, даже если оно будет идти долго. Главное — выключать звук или ставить на вибро, и не светить им: Алби быстро заметит и сразу его заберёт. — он побарабанил пальцами по бедру, дыхание углубилось, и он тяжело вздохнул, будто на что-то решаясь. — На бумаге не поместилось, но я хотел…       Он не договорил, потому что Томас одичало кинулся ему на шею, на полную осознавая, насколько дико, чересчур это было и для него самого, и для Галли, но сказать сухое «спасибо» за такой грандиозный подарок было бы просто издевательством, а он и сказал, и повторил благодарность, кажется, даже несколько раз. Одна рука ощущала жар, исходящий от его кожи, другая — свежий холод ночного воздуха.       Это просто невероятно! Как он, нет, как они могли додуматься до этого?       Юноша наконец отлип (это было сделать легко, никто его и не держал), и с нескрываемым удивлением уставился на друга, который в свою очередь весь будто бы сжался, прячась от прикосновений, что родило следующую мысль: в их с Брендой отношениях не практикуются долгие, чувственные объятия.       Один — ноль, милая.       Парень скрестил руки на груди, защищаясь от неожиданностей, и отвернулся в сторону своей бывшей койки.       — Спасибо, Галли!       — Ты это уже говорил.       — А что ещё ты хотел сказать?       Его взгляд потупился. Он сглотнул, Томас проследил за этим движением и снова поднял взгляд к его глазам, которые тот зачем-то прятал.       — Не помню уже.       — Не поместился какой-то текст?       В воздухе пробежала незримая фраза: «Ты как рот открываешь, хочется послать тебя куда подальше».       — Да.       Они наконец сцепились взглядами. С окна подул свежий запах снега и леса. В коленях защекотало, а внутри начался самый настоящий апокалипсис, взрывались вулканы, и их горячая магма сжигала всю вплоть до костей. Стало так жарко, будто на него вылили ушат с кипятком. Хорошо хоть ветер остужает. Кажется, к щекам прилила кровь, сильно ли это заметно?       Галли не выдержал первый, отведя взор вбок, и выглядел так, будто собирался сказать что-то очень важное, но по какой-то причине не мог и от того бесился. Он тяжело вздохнул.       — Я не просто так это подарил. Точнее, мы с Брендой подарили. Это за ту драку, здесь. Я вёл себя как «задница», но в сто раз хуже, чем сегодня.       — И Бренда решила вложиться в твоё извинение?       — Ты понял, о чём я.       — То есть, ты правда извиняешься? — не скрывая улыбки, спросил Томас. К чёрту сегодняшние игры и ссоры, будь его воля — он бы никогда не заканчивал эту ночь.       На него бросили укоризненный взгляд.       — Типа того.       — И ты больше не будешь так делать?       — Теперь не буду, — он выудил из кармана мешочек и приоткрыл его, являя не меньше дюжины самодельных бумажных трубочек. — Спрашивал, чувствовал ли я себя счастливым? Так вот, — он встряхнул мешок. — как никогда прежде. Ещё сильная, сука, попалась: попробуй встать после одной затяжки — мозги как на вертеле кружатся. Держи, на чёрный день. Хотя не, держи две.       — Значит, ты снова «контролируешь» себя? — спросил Томас, наблюдая как Галли прячет самокрутки в ящике тумбочки. Завидев свои фигурки, он удивлённо выгнул бровь, медленно закрыл ящик и вернулся на место.       На вопрос Галли ответил предельно честно:       — Можно и так сказать. Работает как «глушилка». Пара затяжек — и свобода. Понимаешь, о чём я?       — А что Бренда думает об этом?       — Она только рада, что я спокойнее. Её бесит, когда я выхожу из себя.       — Её бесит, что ты… выражаешь эмоции?       И тут Галли посмотрел на него как-то странно, будто он озвучил какую-то чушь.       — Это не просто какие-то эмоции, — отчеканил он. — это пиздец. Я готов взорваться в любой момент, а это, — он сжал карман. — держит в узде.       Томас отвёл взгляд, сделавшийся в миг отстранённым. О, я понимаю тебя. Понимаю, как никто другой в этой двухэтажной коробке. Тебя это успокаивает, мне же приносит страдание, и ни ты, ни я не бросим это дело просто так.       — И ты меня прости.       — За что это?       Томас взял с тумбы будильник. Они недавно перестали работать, поэтому часовая стрелка указывала на девять, а большая на двенадцать. Когда Томас бросал их в Галли, те слабо звякнули, и будто с того момента механизм пошел под откос.       — Прости, что донимал тебя в тот день. Пострадали не только часы, но и твоя спина. Я хотел их вернуть, но как-то не представлялось возможности.       — Оставь себе. — Покрутив их в руках, Галли активировал какой-то винтик, поставил правильное время и вернул их. — Это будет моим четвёртым подарком.       — Четвёртым? — удивился Томас.       Галли указал на его постель, и только сейчас Томас заметил что-то ещё, блестящее и глянцевое. Это была тонкая книжка.       Ну нет… Не может этого быть…       Только приблизив глянец к глазам, он понял, что это тот самый журнал, который стал началом его самопознания и от которого он пытался избавиться, выкинув в магазине куда-то в далёкие задние полки.       — Памятный подарок. — Галли ехидно улыбнулся и направился к выходу. — Уж не знаю, что интересного ты в нём нашёл, но картинки вызывают вопросы.       Слава богу, что он плохо читает, — подумал Томас, став красным, как свекла.       — Это ты писал поздравление? — спросил он, когда они вышли в коридор. Подарки он заботливо завернул в одежду и спрятал в комоде.       — Попробуй сам ответить на вопрос.       — Сомневаюсь, что ты, имея проблемы с чтением, мог бы написать курсивом. — Благо, Галли в хорошем расположении духа, он просто улыбнулся. — К тому же там много восклицательных знаков.       — Вот и ответ.       — А… — перед тем как задать следующий вопрос, Томас осёкся. Об этом он не говорил никому, ни единой живой душе в этом доме. Как же Галли прознал про это…       — Хватит на сегодня. У меня даже виски выветрился. Настолько долго базарим.       Галли опередил его и зашагал впереди. Глядя ему в спину, Томас наглел в очередной раз за сегодняшнюю ночь, ведь аккуратно прихватил его за плечо, заставил посмотреть в глаза.       — Мой день рождения. Как ты узнал, что он прошёл?       Лицо парня разгладилось, стало непроницаемым. Не сводя взгляда и как будто заглядывая вглубь, он чуть наклонился и произнёс с тихой ясностью:       — Ты же знаешь, раз в месяц каждый должен ходить к психологу, чтобы фиксировать состояние. Но как он это зафиксирует, если ты никуда не ходишь и тебя до сих пор нет в системе?       Он до сих пор не сделал этого, даже когда Ньют попросил?..       Галли сделал паузу, наслаждаясь возникшими эмоциями на его лице, и продолжил:       — Я увидел дату в твоей медкарте. Она была в начале ноября. — Он выпрямился, и тон его стал чуть ироничным, почти будничным: — Хотел внести тебя, но решил, что свобода пока полезнее. Особенно если ободок ещё не начал душить.       Томас прикусил губу. Ресницы дрогнули, и он вдруг почувствовал, как всё внутри подступает к горлу — то, что не называлось словами. И пока он размышлял, его повели в общую комнату.       — Я бы никогда не сказал этого на трезвую бошку, но сейчас мне пофиг с кем делить койку, вниз я хрен спущусь.       В комнате царила тишина: свечи давно погасли, и ребята спали, тесно сбившись на откуда-то взявшемся матрасе, уткнувшись в подушки и сопя в темноте, словно слепые котята.       Томас приоткрыл окно, впустив прохладный воздух. Обернувшись, он вдруг застал Галли, стоящего лицом к нему, в тот момент, когда тот стягивал с себя футболку, оголяя плечи, грудь, живот. То, что он лёг с другими, да на один матрас удивляло так, словно прямо сейчас наступило лето. Он отвернулся к стене, обернувшись одеялами, и тяжко выдохнул.       Прикусив губу, Томас приблизился к спящим. И пока снимал футболку, вглядывался в его глаза, то ли веки дрожат, то ли он моргает, убедился, что второе, когда Галли приподнялся и проворчал: «Кого ты там разглядываешь в окне? Ложись давай!».       Томас ничего не ответил. Только молча скользнул под одеяло, стараясь не задеть ничьих ног. Сердце стучало в груди так громко, что казалось — его услышат. Он лёг спиной к Галли и лицом к стене.       Одеяла шуршали, кто-то тихо сопел во сне. Лунный свет пробивался сквозь приоткрытое окно и ложился бледным пятном на пол.       Томас чувствовал его рядом. Не слишком близко — но достаточно, чтобы воздух между ними стал плотнее и натянутее. Он сжал угол одеяла в кулаке и всё думал: а что, если его рука случайно коснётся спины, плеча — случайно… или нет? А если Томас сам подвинется? Совсем чуть-чуть.       Он зажмурился, пытаясь прогнать эти мысли. Сердце билось уже не от страха. Или не только от него.       Но Галли не двигался.       И Томас тоже не смел.       Однако всё-таки было кое-что сравнимо касанию. Он лежал, чувствуя, как к ним подкрадывается сон, а за спиной — тёплое, ровное дыхание. Оно не касалось кожи напрямую, но всё равно ощущалось как шёпот пальцев, не решившихся дотронуться. Такое тонкое, живое, почти родное.       Он прислушивался, как дыхание Галли становится всё спокойнее. И его собственное тише и медленнее. И прежде чем провалиться в сон, Томас вдруг понял: ничего не произошло. Но ощущение, будто кто-то был рядом — и остался, — не исчезло.       Жар окутывал со всех сторон, будто Томас лежал в печи с пылающим огнём, пламя лизало бока, но переусердствовало: алкоголь выветрился, уступив головокружению, от этого жутко хотелось снова подойти к окну и проветриться.       Закутавшись в несколько слоёв одеял, семь человек лежали на кем-то принесённых матрасах, разместившись прямо на полу. Пока мозг работал, Томас запечатлел их порядок: сам Томас у стены, потом Галли, Бренда, Эрис, Гарриет, Соня и Тереза. Все были настолько пьяными, что без лишних разговоров упали лицом в подушки и дышали в такт друг другу единым организмом.       Уже можно поклясться, что он в жизнь не притронется к любому виду спиртного? Не смотря на потолок, Томас точно знал: тот будет кружиться и вертеться перед глазами, словно карусель, на которую ты сел и теперь смотришь вверх. Он бы и открыл окно, впустив свежий морозный воздух, но было что-то особенное в его положении, где его прижало с одной из сторон крепкое тело.       — И часто у него так? — спросил голос Бренды. Он уже пять минут слушал разговор, начавшийся накануне раннего утра. Томас еле сдержался от случайного движения бровью или ещё чем, чтобы не выдать себя. — Ему часто снятся кошмары?       Сдерживаться стало крайне сложно, когда с той же стороны, ещё ближе заговорил другой голос. Тёплый выдох коснулся щеки и волос, щекоча кожу.       — Редко. Может, раз в месяц.       Какая откровенная ложь, — возмутился юноша про себя. Кошмары ему снятся, и очень часто, просто не все запоминаются, к примеру, как сегодняшний. Галли просто ещё не застал его в мокром поту поутру после очередного чуднóго сна. Хотя, с чего бы ему это делать… Да и как они говорят с одной и той же стороны? Судя по зажёванным окончаниям слов, Бренда опирается на него подбородком. Обнимаются что ли? Нашли время.       — Бедненький, хмурится. — теперь она тяжело вздохнула. — А когда снятся кошмары, он брыкается во сне? Сильно тебя задел?       — Нет, больше разговаривает.       Любопытно. Всё это время он болтал во сне направо и налево, и Галли это знал и даже не подал виду? Вдруг Томас наговорил такого, от чего потом вовек не отделаться, например, всякие непотребства? А ведь вполне мог выпалить что-нибудь странное…       Юноша с тяжестью подавил эмоции, заставив их не портить и без того неспокойную гладь лица.       — О чём обычно говорит? — шёпотом поинтересовалась Бренда.       Он и сам бы с интересом послушал о своей сонной болтовне, да как бы его разговоры не оказались запретными для ненужных ушей. Всё же сейчас секреты не хотелось раскрывать.       — Чаще городит всякий бред. Ничего важного.       Юноша удивился, с уверенностью ожидая, что Галли раскроет его с потрохами.       Но его слова могли быть правдой, Томас как-то слышал, что обычно речь во сне бессвязная, так что Бренда вполне может ему поверить.       — Интересный случай, я никогда раньше не слышала, как люди говорят во сне.       Ответом ей послужила тишина.       Наверное, Галли раздумывал что бы сказать, а может, просто хотел спать, а не вести несвоевременные разговоры.       — Мне жарко.       — Видимо, я тебя утомляю, — с горечью усмехнулась Бренда и отодвинулась от него.       — Ты серьёзно? Сейчас пол пятого. Ещё и спирт не выветрился, голова кружится.       Она снова хмыкнула. Не поверила. Через какое-то время девушка зашуршала простынями и одеялом, матрас пару раз прогнулся, и вскоре её дыхание стало глубоким и спокойным.       Галли тоже повернулся на спину, но Томас точно знал, что тот, несмотря на слова об усталости, не спит. За все те ночи, когда они спали в одной комнате, он точно мог различить состояния его бодрствования.       Лёжа в неудобной позе, Томас слабо пошевелил пальцами под одеялом. Одна рука онемела от долгого пережимания кровотока и теперь пульсировала, волнами посылая кровь к вискам и предупреждая хозяина: немедленно перевернись на бок, вытяни и расслабь руку! Рефлексы дали о себе знать, так он и сделал.       Он лениво потянулся, следом зачем-то почесал бедро, тихонько приоткрыл глаза. В темноте, под слоями одеял, еле прослеживались очертания юношеского крепкого тела. Не то чтобы он намеренно хотел его рассмотреть, глаза сами туда метнулись, и даже на миг заставили подумать, что всё, что он видит похоже на далёкий лесной пейзаж, с чёрными волнами холмов и перекатами деревьев.       Игнорируя взволнованное трепыхание сердца, Томас перекатился на бок, стараясь делать это естественно. Тепло чужого плеча встретило приветливо. Стараясь действовать ещё аккуратнее, юноша приник и грудью.       Желание, которое толком не объяснить даже самому себе. Просто так было нужно, чтобы, наконец, уснуть.       А то лёгкое головокружение совсем меня не укачивает. — с иронией сказал он сам себе, глубоко вздохнул и притих.       Сквозь матрас бегала едва доносящаяся вибрация редких разговоров, которые передавались сквозь стены как по проводам: кто-то из жаворонков не мог выспаться даже на утро Рождества. Но здесь тишина и тепло вновь убаюкивали. Было по-настоящему хорошо, впервые за этот долгий морозный месяц.       Внимание переключилось на человека рядом. Участки тела, которыми он касался его, перенимали жар и пульсацию сердца. В один миг показалось, что их сердца бьются в одном ритме: они то расходились, то сходились в единую линию…       Удар… Удар… Удар…       Постепенно сознание уплывало. Расплывчатая спираль медленно затягивала в свои сети, забирая в темноту и глубокую тишину. Всё глубже и глубже, по наклонной, едва успевая замечать, что путь удлиняется, время растягивается, как ленточная спираль, по которой он движется…       Мимо мелькали крохотные таблетки, знакомые часы, книги, деревянные фигурки, письмо… Всё превратилось в мерцающую пыль… И вот ещё немного, скоро он опустится вниз и…       Томас резко открыл глаза. Сердце колотилось с такой силой, будто кто-то только что вырвал его из очередного кошмара.       Он не сразу понял, где находится. В ушах звенело, и он слышал только собственное дыхание, прерывистое и частое.       Что такое?..       Он моргнул, вглядываясь в густую темноту комнаты. Всё было так же, как прежде: матрас, обрывки одеял, чьи-то вытянутые руки, чьи-то сбившиеся волосы. Никто не шевелился.       Все на месте… все спят.       Томас глубоко вздохнул, заставляя себя успокоиться. И всё же что-то было не так.       Именно тогда с одной из сторон комнаты раздался звук.       Скрип. Едва уловимый, почти неразличимый — и оттого ещё более чужой.       Будто кто-то передвинул стоптанный сапог по деревянному полу. Или приподнял что-то тяжёлое и медленно поставил обратно.       Томас застыл.       Это сон? Это мышь?.. Какая, к чёрту, мышь так громко бегает? Нет…       Он резко обернулся.       Но всё было по-прежнему. Сплошные чёрные силуэты — тихие, сбившиеся в кучу, дышащие вразнобой. Кто-то обнял кого-то во сне, запутавшись в одеяле, спасаясь от холода.       Томас заставил себя лечь обратно, придвинулся ближе к тёплому плечу, утонул в ощущении близости — и, выдохнув, закрыл глаза.       Он не знал — и не мог знать, — что совсем рядом, в той же комнате, в самой её глубине, где тень становилась чёрной и плотной, как ткань, кое-кто не спал, сидел тихо, не шелохнувшись и не моргая.