Пристанище

      Ранним утром Галли ушёл будто его и не было, и от ночной болтовни не осталось и следа. Он вскочил с постели самый первый, разбудив сначала Томаса с Брендой, — а потом и всех остальных, — откинул одеяло, прихватил вещи и исчез. Бренда убежала следом, бросив на прощание, что следующая вечеринка будет за ней. Приоткрыв один глаз, сквозь сон, Томас успел заметить что-то, что вызвало у него приятное урчание в животе, и только позже он вспомнил, чем это было вызвано: Галли оставил свою даму сердца без милых поцелуев или прочих нежностей.       Юноша окончательно проснулся чуть позже, в хорошем расположении духа, раскинувшись на просторной постели. От подушек и одеял пахло порошком, мылом и чем-то парниковым — чистой тканью, пропитанной чужим теплом. И снова, как вчера, внутри ожило тоскующее существо, отвыкшее от ласки, но жаждущее тепла, громких бесед, уюта…       Томас повёл щекой по подушке, выискивая последний, едва уловимый аромат. Этого было достаточно: один лишь взгляд со стороны выдал бы всё его отчаянную, немую нежность к этому предмету. Он зажмурился крепче, изображая глубокий сон, несмотря на громыхание бутылок со стороны.       В комнате царил хаос, который девушки пытались победить шумом и яростной, хоть и медлительной, суетой. Они двигались сквозь похмелье, швыряя мусор в мешки, сгребая подушки в кучу и собирая оставшиеся свечи. Из-под груды всего этого безобразия наконец-то явил миру свои очертания многострадальный диван.       Эрис предпочёл отлежаться. Он соорудил из одеял нечто вроде кокона и не подавал признаков жизни. Дышать в этой духоте можно было лишь благодаря окну, распахнутому настежь.       Томас провёл рукой по лицу, отогнав последние остатки сна, а также мысль о том, чтобы последовать примеру Эриса. К его собственному удивлению, голова была удивительно ясной. Он встал и без лишних слов включился в уборку, действуя методично и быстро. Ему удалось почти всё, кроме одного: засохший воск на полу оказался крепким орешком и наотрез отказался отдираться. Как оказалось, матрасы принесли из двести седьмой — комнаты Терезы, Гарри и Сони, — и, как они сюда попали, не знала даже сама троица. Пришлось поднять Эриса, чтобы они отнесли их обратно. После Томас тепло распрощался с друзьями и поспешил к себе, туда, где его ждали подарки.       Он отыскал в глубине комода свёрток в синей, чуть помятой обёрточной бумаге. И, точно как накануне, его охватил щемящий, по-детски безрассудный восторг. Неужели всё по-настоящему? Галли правда подарил ему телефон? То есть теперь у него, наконец, есть связь с миром? А если повезёт — может, даже интернет подключится…       Розетки в комнате не оказалось, значит, придётся торчать в общей гостиной, у того самого разболтанного гнезда, где они обычно грели чайник. Он с замиранием сердца нажал на боковую кнопку. Ладонь взмокла от волнения. И — о чудо! — экран вспыхнул холодным синим светом, выдал приветствие, а вслед за ним на чёрном фоне возникли долгожданные иконки и сорок три процента заряда. Он провёл пальцем по стеклу, ощущая лёгкую вибрацию. В телефонной книжке значился один-единственный номер. С именем «галли». С маленькой буквы.       Томас быстро напечатал:

Проверка связи

:)

10:13

      Он покрутил телефон и так, и эдак. Будто только вчера они были в Портедже и проходили мимо рядов сверкающих гаджетов: мечта, которая на тот момент была так далека от осуществления.       Однако кое-кто посчитал иначе.

Ещё раз спасибо

У меня никогда такого не было

10:14

      Разобравшись со звуком, он убрал звонок и оставил вибрацию. Проверил камеру, навёл её на окно, за которым простирался лес, и с удивлением заметил, как чётко она ухватила очертания сосен — тёмные силуэты на фоне тусклого неба.       Жаль весна не скоро. — подумал он. — Надоели ежедневные тучи.       Повторно осмотрев фото, он любовно убрал сотовый в карман. Вчерашний день, точнее вторая его половина, был как в тумане. Но волновала только пара вещей: достоверно ли письмо Эриса и правда ли, всё, что произошло вчера в столовой, у душевой и здесь, в этой комнате? Хотя, пофиг на письмо… Правда ли, что они с Галли болтали без умолку, а потом даже лежали в одной постели? Конечно, они делили её ещё с пятью людьми, но это можно опустить… Если всё так, то это, пожалуй… очень волнительно.       Карман внезапно завибрировал. проверка связи 10:17       Грузит не так уж и долго.       Ответом ему Томас загрузил недавнюю фотографию. Ползунок крутился семь минут, но потом картинка всё же проявилась.

*вложение*

красиво

10:24

      Ответ заставил подождать ещё две минуты: чудила 10:26       Снова это прозвище. Значит, всё было взаправду: они действительно разговаривали спустя столько времени порознь, когда Галли носился с Брендой, а Томас пропадал в библиотеке и играл в шахматы. ты написал ему? 10:26

Кому?

10:26

я для кого делал дозвон? посмотри историю звонков 10:27       Томас нажал на зелёную иконку с трубкой — и сердце у него ёкнуло. В журнале вызовов значился не кто-нибудь, а Чак. Галли звонил ему. Два дня назад, ровно в час дня. И не просто звонил — они действительно говорили. Целых три минуты!

И ты молчал?!

10:27

спустись в мою комнату 10:27

Зачем?

10:27

      Ответом послужили три точки, а затем пустота. Томас спустился по лестнице. С кухни тянуло сытным, тёплым ароматом жареного — то ли картофеля, то ли мяса — пряным и солоноватым. А из дальнего крыла, от сотой комнаты, воздух был совсем другим — чистым до стерильности. Тонкий запах порошка и свежих моющих с лёгким металлическим оттенком воды, будто где-то только что закончили драить пол. Не мудрено, если и сегодня Тревор с Магнусом встали спозаранку.       Почему же Галли не сказал ни слова о Чаке? Томас неоднократно напоминал ему о нём, но тот всё равно выбрал молчание.       У двери в сто тринадцатую комнату он замедлился — она была приоткрыта на пару дюймов, так, чтобы можно было избежать чужих глаз и одновременно с этим услышать тоненькие звуки металла. Изнутри доносилась музыка и тихий девичий голос, который что-то упорно доказывал, но будто пролетал мимо.       — Это дикость, понимаешь? Нельзя так поступать с людьми, особенно с девушками. Твоя сила в смирении, умении промолчать даже когда ты не прав, а не срываться и доказывать обратное. Твоя агрессия — ненормальна. И то, как ты набрасываешься на людей, на меня — ужасно.       — Это уже слишком. И не души меня, здесь итак нечем дышать.       — Как ты смеешь? — шутливо спросила она, раздался шлепок. — Пойми, я про другое. Это не адекватно. Просто признай, что ты не умеешь слушать. Что ты бываешь груб, и тебя не интересует мнение людей, а только своё. Ты даже сейчас меня не слушаешь… Я ведь хочу понять тебя, показать, что можно быть лучше, а ты… Расскажи, что произошло вчера. Почему ты был такой холодный? Я вся извелась…       Галли сидел у комода, лицом к стене, неподвижный, как вырезанная из дерева фигура. Прямо перед ним связка ключей и сотовый. Бренда плавно двигалась вокруг, касаясь плеч, головы, будто водила пальцами по струнам. Всё это выглядело… слишком личным. Слишком нежным. Но всё меняло её глубоко задумчивое лицо.       Томас вздохнул. Он уже собирался отступить, когда голос Бренды окликнул:       — Томас! Чего ты там стоишь? Заходи. Как самочувствие? Голова прошла? Бери пунш, он невозможно вкусный.       В руках у неё поблескивали ножницы, с точностью опытного стилиста девушка подравнивала Галли волосы. Её пальцы, тонкие и лёгкие — лежали у него на шее: то мягко сжимали, то медленно скользили вверх к затылку, потом вниз по спине, к лопаткам. Не просто прикосновения, а небрежная ласка.       Томас что-то пробормотал в ответ, прихватил по пути чашку с комода и занял своё обычное место — кресло у подножия кровати, всё ещё свободное и преданно ожидавшее только его. Он устроился, пытаясь выглядеть равнодушным, но взгляд всё равно цеплялся за них. За Галли — спокойного, послушного, как будто этот ритуал был ему привычен. За его светлую макушку, отливающую медью. За Бренду. За каждый изгиб её движений. Она едва изменила его стрижку, но, пожалуй, выглядело… лучше. Хотя, может, дело было вовсе не в волосах.       — Ты что, не с той ноги встал? — спросил Галли, не поворачиваясь: Бренда снова принялась за работу, и ему нельзя было двигаться. — Увидел номер?       Голос был спокойный, даже немного ленивый. Томас закатил глаза. Обязательно говорить таким пренебрежительным тоном?       — А ты что, ослеп с утра? Не видел, что я ответил?       Бренда метнула быстрый взгляд в сторону парня, и Томас, неохотно, краем глаза, уловил их немой диалог.       — Подойди.       Кресло под ним скрипнуло. Складывалось ощущение, что сейчас будут отчитывать. Чашку поставил перед ним.       — Ближе. — из кармана парень выудил небольшой лист. Томас недоверчиво выгнул бровь. — Инструкция. Если ты видел номер, тогда заметил, что он отличается по областному коду. Если позвонить с нашего — оператор сдерёт за международный в три раза дороже. Так что запоминай: сначала единица, потом код Монтаны — четыреста шесть, а потом уже сам номер. — Он ткнул пальцем в написанное: 1-406-XXX–XXXX. — Весь штат на одном коде висит, не промахнешься.       — Монтаны?! — воскликнул Томас. Этот штат находится на северо-западе страны, в сотнях миль отсюда! — Ты же не хочешь сказать, что Чак в Монтане?       — Чак… Это тот мальчик, которого мы подвозили, да? — спросила Бренда. Она застыла с расчёской в одной руке и с ножницами в другой.       Томас коротко кивнул, позлорадствовав, — приятно, что хоть в этом деле Бренда была в стороне. По всей видимости Галли не посвящал её в подробности их обсуждения.       Галли тем временем отпил немного пунша с его кружки.       — Узнаешь сам. Мы не успели толком поговорить. Он сказал, что у его опекунши почти никогда нет денег на счету, так что дозвониться до него — редкая удача. Звони по коду и не пропусти, если наберёт. Звук убрал? Алби задницу надерёт — будь здоров.       — А как же деньги на счету?       — Я закинул тебе пять долларов.       Томас подумал с опаской: лишь бы Чака не увезли против воли.       — Какой у него был голос?       Галли пожал плечами.       — Нормальный. Самый обычный.       — Ты уверен?       Тот помедлил, чуть прищурился.       — Ну… может, немного нервный.       — А посторонние звуки? Ты слышал что-то странное на фоне?       — Я каждый раз должен это повторять? Мальчишка больше к нам не относится. Он — не наш. Теперь у него есть опекуны. Одна женщина, точнее.       — Томас, всё будет хорошо. Наверняка она взрослая, рассудительная…       — Как же, рассудительная. — Томас ядовито усмехнулся, мысленно видя ту самую женщину с надутыми губами и жирной кожей, которой они с такой лёгкостью подсунули Чака. — Не понятно, что больше, её эго или грудь.       — Что, прости? — хохотнула Бренда, размахивая чашкой, в которой опасно накренилась сладкая жидкость. — Послушай, ей бы не доверили ребёнка просто так.       — Еще как доверили! — Томас не сдержался, его голос сорвался на повышенные тона, привлекая их взгляды. — Приют не просто «доверил», а скинул с рук! Того, кто неудобен, кто не вписывается... Или по какой-то другой причине. Этой женщине нужны не дети, а рабы, чтобы помогали по дому или еще чего похуже. Я знаю, потому что проходил это!       Она пожала плечами и продолжила возиться у Галли за спиной и как бы невзначай снова провела ладонью по его спине.       Скрипнув зубами, Томас отвернулся от них. Быстро набрав номер, он принялся слушать гудки, которые спустя три счета прервались, а оператор выдал: «Абонент мобильной связи, которому вы звоните, недоступен. Пожалуйста, оставьте сообщение после сигнала».       — Чак... Это Томас. Надеюсь, ты в порядке. Буду ждать твоего звонка... Пока...       — Ничего странного на фоне я не слышал. — будто сжалившись над ним, протянул Галли. — Машины… сигналка… автоматы с едой. Ты зря думаешь об этом, у парня всё хорошо. Тебе бы позаботиться о его друге.       — Милый, пожалуйста, не дёргайся — смотри ровно. — вставила Бренда, сосредоточенно подравнивая прядь. — Я тоже так думаю. У мальчика теперь новая жизнь. Может, это мама, может, сестра — не суть важно, как она себя ему преподносит. Главное, у него теперь кто-то есть. Значит, есть и шанс на будущее. Томас, — она не дала ему углубиться в размышления. Галли, словно поняв её намерение, встал и освободил место. — Давай я тебя приведу в порядок.       — Не нужно, я и сам отлично справляюсь.       — Я в этом не сомневаюсь. — парировала она. — Но у меня рука набита: в барбершопе я управлялась минут за десять. Присаживайся. Давай, не отнекивайся.       Он кивнул, будто по привычке, машинально, и сделал шаг ближе, позволяя Бренде посадить себя в кресло. Но внутри что-то не отпускало.       Во-первых, то, что он садился под её указку. Во вторых, он всё никак не мог выбросить Чака из головы.       Что, если это только видимость? Что, если эта «женщина» что-то задумала? Что, если её, так называемая, забота не безвозмездна? Как у тех, кто с улыбкой отводит детей подальше от глаз, а потом на телеэкранах по всей стране трубят о пропавшем ребёнке?       Томас слишком хорошо знаком с тем, как это бывает. Когда тебя гладят по голове со словами: «Надеемся, у нас ты обретёшь свой дом», а потом хрен там плавал! Сажают в автобус или отдают агентам — и с концами. Когда все говорят, что ты «попал в хорошие руки», а ты с каждым переездом становишься только тише, меньше и прозрачнее.       Чак был ещё ребёнком. Чёрт возьми, ему нет и четырнадцати. И если он сейчас один, без знакомых лиц, с редкой возможностью позвонить, и, значит, он точно чувствует это: как вокруг всё становится чужим и холодным.       «Ты зря думаешь об этом» — сказал Галли. Но разве можно не думать? Как будто можно выключить эту часть себя.       Бренда мягко потянула его за плечо, поправляя посадку.       — Ровнее, Томас. Я быстро.       Он молчал. И лишь сжал в пальцах листок с номером, как будто это был не просто кусок бумаги, а тонкая нить, связывающая его с Чаком.       Он тут же одёрнул себя.       Боже, какой же эгоист! Разве сам не желал отчаянно свинтить отсюда при первой же возможности?.. Может, Галли и прав, и я просто надумал? Может, у него всё действительно хорошо. Новая жизнь, новый дом, тёплая постель, горячая еда — всё то, о чём Чак мечтал перед отъездом…       Где-то позади раздался звонок. Галли взял трубку.       — Да? Кто? Финч? Сейчас найду. — он пошелестел бумагами. — Да, вижу. Его не было последнюю неделю. Надо узнать. Сходишь сам? Я поставлю ему отработку на субботу и воскресенье. Да похуй, разберутся. Не нам за это отвечать… Нет, у меня на сегодня другие задачи: выслушивать недовольства лентяев.       — Какой хорошенький, ты погляди! — девушка мягко приподняла Томаса за подбородок тыльной стороной ладони. — Конечно, ты и сам отлично справлялся, но я скоротала затылок, и немного вот здесь, — пальцы разворошили волосы на макушке.       Ладно, он готов признать: получилось вполне неплохо… Просто отлично. Свежо.       Томас опустил взгляд на пустую чашку у себя под носом: каждый выпил свою порцию. Его глаза автоматически перескочили на связку ключей, лежавшую на столе. Одного не хватало. Дождавшись паузы в разговоре, он поднял увесистое кольцо, позвенев металлом:       — Неужели ты некоторые растерял?       — К чему вопрос?       — Когда ты болел, я ходил в медкабинет, брал для тебя лекарство. Теперь этого ключа нет. Потерял?       Галли как-то странно на него посмотрел, без единой эмоции, отчего по спине Томаса пробежали мурашки, и он невольно заёрзал на стуле. Как же жаль, что ещё не придумали машину для считывания мыслей в чужих головах.       — Алби забрал ключи, — сухо ответил Галли. — У нас, смотрителей, больше нет к нему доступа.       — А, понятно, — быстро пробормотал юноша и отвернулся, чтобы скрыть разочарование, вспыхнувшее на его лице. Чёрт. Чёрт. ЧЁРТ.       Пока девушка, хмуря бровки, пыталась выяснить, почему Галли не обратился к ней за помощью во время болезни, Томас, пользуясь моментом, перебил её:       — Мне нужен ещё один номер. У тебя остались контакты Ньюта?       — …Болел, но мне сказал, что всё в порядке! — возмущалась Бренда, не обращая внимания на вопрос Томаса. — Почему об этом знал Томас, но не я?       — Потому что со мной всё в порядке, — сквозь зубы ответил ей Галли, мягко, но настойчиво снимая её руки со своих плеч. Повернувшись к Томасу, он бросил торопливо и едва слышно:       — Он не отвечает.       Скомкав газету с остриженными волосами и сунув под мышку папку, Галли на ходу кинул Томасу, чтобы тот не слонялся без дела и навестил некоего Финча, и направился к Алби. В последний миг, прежде чем их пути разошлись, пальцы Бренды едва уловимо потянулись к щеке Галли в надежде приласкать, показать чувства, обнять, но тот смотрел строго перед собой и не заметил этого мимолетного движения в воздухе. Даже забыл закрыть дверь, оставив это дело им.       И снова как с утра они оба убежали по делам, а Томас остался один посреди коридора. Где-то за углом до него донёсся громкий тарабанящий звук: это Галли тормошил коллег: «Подъём! Жду всех в холле через тридцать минут!». А следом — приглушённое руганью: «Сейчас за «пошел нахуй» получишь по шапке!..».       Энергичные шаги затихли вдали, оставив после себя гулкую, давящую тишину. Поскольку занятий не было, день растягивался впереди унылой и абсолютно бесцельной полосой, поэтому, как Галли и наказывал, нужно было срочно чем-то заняться. Чем угодно. Как назло всплыли строки из письма, а вдогонку к ним ухмылка и сказанное насмешливо: «А что, тебе понравилась эта поэмка?»       Первым делом он захотел посмотреть, что же такого планировал Галли в холле, но ничего не обнаружил. Следом постучал в комнату Скотта и Эриса. Где же ещё могли быть эти двое на утро после Рождества? Вероятнее всего, валялись в кроватях, отходя от вчерашнего праздничного безумия, — Малькольм довольный собой, что остался в комнате спать, а Эрис, что провёл праздник с друзьями.       Дубовая дверь ответила непробиваемой тишиной. Томас постучал ещё раз, уже настойчивее, прислушиваясь к малейшему звуку из замочной скважины. Ничего. Это уже становится привычкой, традицией. Он стучит — ему не открывают.       С лёгким нетерпением, он отправился на поиски. Именно в самом дальнем, уютном углу библиотеки, затерянном между высокими шкафами, сидели эти двое, эмоционально расплескивая IQ направо и налево. Здесь как и всегда пахло старой бумагой, но теперь всё пространство было пропитано чистящим средством. Те были по уши зарыты в фантастические романы. К удивлению, именно Эрис поздоровался первым.       — Присоединишься? — парень приветливо хлопнул ладонью по стулу рядом. — Читаем Азимова. «Конец Вечности».       — Садись, но читать не стоит. Вроде научная фантастика, а на деле — полная чушь, — буркнул Малькольм, даже не отрываясь от своего томика с потрёпанной обложкой. На нём снова был зелёный джемпер, не стеснявший его движения, и теперь он казался шире в плечах и смелее в высказываниях. Скотт презрительно сморщил нос, будто уловил дурной запах. — Мир плоский, сюжет как у дешёвки. Лучше читать про «чистую» науку или классику — хотя бы ощущаешь, что всё это происходит в реальности.       — Ты тот ещё сухарь, — фыркнул Эрис, с вызовом откидываясь на спинку кресла. — Тебе бы только про науку читать. Здесь же любовь, путь героя против системы! Разве не интересно то, что Харлан, человек из будущего, влюблён в женщину из прошлого и что ради любви к ней он пошёл против жестокости его мира?       — Эта система, против которой он решил пойти, не была жестока. — Малькольм наконец отложил книгу, его пальцы с упрёком постучали по обложке. — «Вечность» — не классический «злой режим», а система с благими намерениями, ставшая механизмом по-да-вле-ни-я. — он отчеканил каждый слог, врезаясь взглядом в Эриса. — Они свято верили, что творят добро, работали во благо общества, однако слепота принесла только вред, рушила судьбы. А любовь Харлана и его возлюбленной… — Мак махнул рукой, словно отгоняя назойливую мошку. — банальщина. Можно было придумать и поинтереснее. Эту книгу стоит читать хотя бы для того, чтобы увидеть, как Три закона робототехники работают в идеальной, отточенной писательской форме.       — Зачем ты вообще её читаешь, если тебе не нравится? — спросил Томас.       — Хорхе наказал писать по ней эссе.       — Тогда ты не отделаешься.       — Сядешь с нами? — поинтересовался Эрис.       — Это все звучит интересно… но я, пожалуй, воздержусь. — Томас отступил на шаг, отгораживаясь от их философского круга. Время сейчас было не для споров о вымышленных мирах. — Вообще-то, я искал тебя, Эрис.       Он взял парня под локоть и вывел из библиотеки. Едва они скрылись за дверью, как со стороны стеллажей донёсся едва слышный, но жадный скрип стульев — Томас тут же представил, как редкие посетители замерли, подставив уши навстречу их секретам.       Эрис всё так же безмятежно улыбался, но его спина была вытянута, как струна, а в уголках губ затаилось внезапное напряжение.       Томас, порывисто вздохнув, резко развернулся к нему лицом к лицу и выпалил на одном дыхании:       — Я знаю о письме.       Улыбка на лице Эриса дрогнула. В спине всё ещё сохранялась та же ровная осанка, но в глазах мелькнуло непонимание. Он заморгал, будто пытаясь стряхнуть с ресниц пыль неожиданности.       — Не совсем понимаю, о чём ты.       Томас сжал письмо в кармане, но не спешил доставать его.       — Письмо, где… ну, где говорилось, как «чешутся пальцы», как хотелось высказаться, как пытался забыть. Не припоминаешь?       — Прости, — он чуть наклонил голову, — может, если я его прочту, я вспомню. Когда ты его получил?       Но Томас резко прервал разговор — слишком хорошо знал, как работает подобная дедукция. Эрис не писал его. В лучшем случае — он не знал о его существовании.       Пробормотав что-то невнятное про извинения, Томас круто развернулся и почти бегом направился обратно в библиотеку, к Скотту. Азимов его откровенно достал: Мак совсем скис, застряв на последних страницах «Конца вечности», но когда перед ним упал сложенный в квадрат лист, он мигом оживился и поднёс его к лицу дрожащими руками. Следом, без тени сомнения, резким жестом скомкал письмо и сунул в карман.       — А, спасибо, — голос его сорвался на фальцет, и он с силой кашлянул. — я думал, что давно его выкинул, а оно, оказывается, было у тебя… Случайно, наверное.       Томас медленно опустился напротив. Значит, письмо принадлежит ему, вот только…       — Значит, оно твоё, — констатировал он, впиваясь в Скотта взглядом. — Но тогда… — Он сделал паузу. — Ты его написал?       — Нет! — ответ Мака прозвучал слишком громко, к ним повернулось несколько человек с замечаниями, но завидев старшего по библиотеке, тут же передумали. — Что ты! Это совсем не я!       Томас судорожно выдохнул, даже не заметив, что всё это время задерживал дыхание. Это был не его крест.       — Тогда от кого оно? — выдохнул он почти шёпотом, его тихий вопрос повис в пыльном воздухе.       Эрис, вежливо притворившись, будто ищет новую книгу, всё-таки не выдержал и вернулся к ним, бесшумно заняв место на соседнем стуле. Малькольм метнул в его сторону короткий, колючий взгляд, но лишь неопределённо пожал плечами.       — Оно просто… — Скотт заозирался, его глаза забегали по углам, выискивая невидимых шпионов. В зале было человек семь, но все оказались поглощёнными своими делами. Или умело это изображали. — Появилось пару дней назад… После вечернего душа. В кармане.       — Замечал что-нибудь странное?       Малькольм нервно прикусил губу. В его взгляде мелькнуло что-то уклончивое, крохотная, едва рождённая догадка, но он тут же её проглотил, отведя глаза в сторону ближайшего стеллажа.       — Вы что, серьёзно думаете, что я сдам вас? — внезапно подал голос Эрис, глядя то на одного, то на другого. Парень подумал, что они ему не доверяют. Конечно, это не так, но Скотт явно догадывался о том, в какую сторону смотрит его сосед по комнате. — Мы с тобой живём вместе уже несколько месяцев. Неужели ты думаешь, что я кому-то разболтаю?       Если бы дело было только в этом… — подумал Томас.       — Говори тише! — прошипел Скотт, но его лицо смягчилось. — Ладно, ладно… — Он ещё раз быстрым взглядом окинул зал, убедился в мнимом безразличии окружающих, и аккуратно, почти с благоговением, разгладил на столе смятый листок. Его пальцы потянулись к старой жестяной банке, доверху набитой ручками, карандашами и маркерами.       — Смотрите, — прошептал он, тыча пальцем в текст. — Чернила. Зелёная паста. — Томас наклонился ближе. И правда. Вчера в темноте надпись казалась обычной. Скотт кивнул на банку. — Писал этими самыми ручками! Может, даже здесь…       — Это место просто вдохновляет на романтику, — не удержался от саркастической шутки Томас. Сердце всё ещё прыгало от радости, что это письмо больше не относилось к нему. — Сидишь себе в уголке, пишешь любовные признания.       — Заткнись, — бессильно зашипел Малькольм, снова прикрыв лицо ладонями. Его уши постепенно приобретали ярко-алый оттенок. (Прямо как у Галли, когда тот злится, — Томас поскорее откинул эту несвоевременную мысль, возвращаясь к Скотту). — Это же кто-то из наших! Или из ваших? Тереза или другие две девчонки могли это написать?       Он с надеждой посмотрел на них по очереди, но парни тут же отмели его сомнения, одновременно помотав головами.       — О боги, что же мне делать…       — Для начала — перестань паниковать.       — И начни собирать улики, чтобы прийти к ответу. — Томас снова взял злополучный листок. — На что здесь можно обратить внимание? Кто может писать так же вычурно, будучи выходцем отсюда? Есть идеи?       — Нет…       Они втроём нависли над листом, вглядываясь в витиеватые символы, выведенные зелёной пастой.       — Поглядите-ка сюда, — Эрис взял другую ручку с красной пастой и стал что-то обводить по мере того как говорил. — Если присмотреться, у заглавной буквы «Я» очень вытянутая вертикальная черта, с резким изломом внизу, написана жёстко, с нажимом. Или вот, буква «р». — он обвёл кружками пару букв. — Тоже длинный, резко опускающийся вниз «хвост», часто выходит за пределы строки. Везде написана с нажимом. Буква «у»: опять длинный, глубокий «хвост». Написана с нажимом. Далее — «к», например в словах «книги», «как», «когда». Аналогично — боковая черта длинная, с сильным нажимом. У букв «т» верхнее подчёркивание вообще похоже на перекладину, только посмотрите на слово «тебе», она же покрывает всё слово сверху как какая-то шапка. В целом, здесь видно напряжение из-за сильного давления на буквы, плывут строки, меняется расстояние между словами.       Томас обменялся многозначительным взглядом с Малькольмом. Всё звучало настолько правдоподобно, что версия, будто Эрис всё это импровизировал, сразу отпала.       — Теперь пришла пора признаться, что работаешь в отделении полиции и ты здесь под прикрытием, иначе как ты это объяснишь?       Брови Эриса дёрнулись в короткой судороге.       — Да брось, это же элементарно, — отмахнулся он, но взгляд его упёрся в книжные корешки, избегая встречи с Томасом. — Просто начитался детективов. Или ты думаешь, я не способен заметить очевидное? — Он сжал губы и поспешил удалиться к дальнему стеллажу. Что-то здесь не так…       Скотт цыкнул:       — Видишь, что делает Азимов? Он портит людям настроение.       Томас всё ещё смотрел на книжный шкаф, за которым только что мелькнула спина Эриса, и недоумевал.       — Я ничего не понял, — признался он. — Что сейчас произошло?       — Забей. Он такой уже недели две. Язвит, когда придётся. Хотя, черт… — губы Скотта исказила неловкая улыбка. — Томас, кажется, я понял. Он становился таким, когда мы говорили о тебе. Помню, что он как-то раз подходил к Галли. Слышал об этом? — спросил он, завидев кивок. — Не знаю, какой чёрт его дернул это сделать, но, кажется, они повздорили.       — Понял, не продолжай. Письмо точно твоё?       Их взгляды встретились. Сквозь толстые линзы очков на Томаса смотрели внимательные голубые глаза. И лишь теперь, сидя друг напротив друга и заставив себя побороть привычную неловкость, не отводя взгляд чуть дольше, он заметил: голубой цвет был не чистым, а обрамлённым тонким коричневым кольцом вокруг зрачка.       Скотт вздохнул и страдальчески протянул:       — Писали точно мне.       — У тебя появился поклонник. Сначала члены в книжках, теперь признание в любви, — Ещё бы чуть-чуть и в Томаса бы полетела банка, но Скотт вовремя остановился от преднамеренного убийства. Возможно, виновато освещение, но на лице Малькольма пробежала паническая судорога. — Ты не хочешь ответить на письмо? Ради интереса. Оставить его на этом столе или что-то в этом роде?..       — Единственное, чего я хочу — это избавиться от него. Эй! — тот вдруг повысил голос, и Томас крупно вздрогнул. Как же осточертели громкие звуки…       Малькольм приподнялся над столом и указал на кого-то пальцем. Это оказался мальчик лет тринадцати, который умудрился пронести сюда чесночную булочку и теперь вымазывал страницу маслом.       — Ты! Да, ты! Совсем страх потерял?! Я заставлю тебя вылизывать это масло со страниц, мелкий негодяй!       Покидая библиотеку, к ним снова присоединился Эрис — уже с пополненным запасом книг, а Малькольм сокрушался о беспорядке в своём книжном царстве:       — Никакой дисциплины! Никакой дисциплины! Раньше, если замечали еду в библиотеке, — били по пальцам. А сейчас что?! Я стал слишком мягок…       Настроение компании вернулось на прежний лад, словно и не было недавнего сдержанного напряжения. Томас замолк, позволяя им снова перейти к прежнему разговору.       Внутри всё ещё тлела обжигающая и навязчивая мысль о письме. Невероятно, но кто-то втайне неровно дышал к Скотту — и теперь этот кто-то больше не способен молчать. Первая ли это попытка? Были ли другие? Расскажет ли о них Скотт, если спросить, или пошлёт куда подальше? Живёт ведь с Эрисом и ничего…       — Ты любишь реализм, но при этом ждёшь масштаб любви как в фантастике. И всё потому, что ты никогда по-настоящему не испытывал «романтической» любви, и не можешь оценить такую книгу по достоинству. — тем временем рассуждал Эрис с лёгким, почти невидимым для постороннего глаза оттенком насмешки, но Малькольм уловил его мгновенно: его брови медленно поползли вверх, выражая чистейшее недоумение. Показывал ли Эрис эту свою сторону Скотту ранее, Томас точно не знал, но видел его явный шок.       — Причём тут это? — нахмурившись, Малькольм медленно поправил очки, точно ввинчивал их на место. — Книгу можно написать и не испытывая подобных фантазмов.       Они свернули за угол, направляясь в сторону лестниц. В нос снова ударил резкий, чуть едкий запах моющего средства, который тут же перебило подгоревшим маслом.       — Тогда напиши, — бросил Эрис.       — Что? — Малькольм остановился, на секунду прищурился, будто проверял, правильно ли услышал.       — Напиши книгу.       Малькольм окончательно замер. Даже дыхание, казалось, стало осторожным. Томас отчётливо представил, что не будь сейчас джемпера, его изношенная полосатая водолазка в точности повторила бы его движения, сжала бы его в крепких тисках, отчетливо выдавая, как он горбится, съёживается, будто прячется.       Все трое застыли посреди пустого холла. Ступени лестницы виднелись всего в нескольких шагах, но воздух будто уплотнился, не давая сделать шаг. Эрис, как ни в чём не бывало, продолжил, ровным и почти ленивым голосом:       — С хорошей любовной линией, интересным, не банальным сюжетом. Может быть, только тогда я и признаю, что твоё мнение имеет вес.       Он протянул ладонь, предлагая очевидное — пари, но сделал это так, что жест выглядел как вызов. Томас заметил, как пальцы Эриса чуть дрогнули, ожидая ответа.       — Томас, поможешь нам? — парень кивнул на ладонь, на которую Скотт глядел как на протянутую гранату, и вдруг подмигнул Томасу.       — Только если Мак не против…       Стоило ему разрезать ладонью воздух, как со спины — со стороны арки, ведущей в столовую, — раздался сначала визг, затем громоподобный шум, словно кто-то бросил на пол с несколько десятков металлических кастрюль.       — ГДЕ ОНА?! ГДЕ?!       Пари сошло на нет, парни поспешили к источнику шума, и как только они ворвались внутрь, Томас обнаружил странную картину: несколько человек столпилось у кухонного бортика, а остальные сидели за скамьями с поднятыми в воздух ногами. У плиты застыл Фрай, замахнувшись поварёшкой, следом Томас заметил фигуру — чью-то высокую спину в клетчатых штанах и домашнем халате. Она стояла у продольной стены, отделяющей кухонный отдел от столов, и только когда фигура медленно повернулась, Томас с неожиданным изумлением узнал Алби. Тот держал в руке кружку с кофе и выглядел угрожающе сосредоточенным, словно наблюдал не за диковинным спектаклем, а за чем-то будничным.       Позади старшего по кухне туда-сюда метался Минхо, шлепая тапками, с растрепанными волосами, словно его только что разбудили. Третий куратор выглядел менее воодушевлённым. Он, стоя на четвереньках у стены, молча ненавидел всех кто загнал его в эту ситуацию, щурился, заглядывая под столешницы, плиту и бормотал ругательства под нос.       Томас, всё ещё одержимый мыслями о Чаке, аварии и письме, с изумлением наблюдал за этой клоунадой. Ему было не до суеты, и он не сразу сообразил, что обычная жизнь с её рутиной продолжается, пока он разгадывал некоторые секреты.       — Она там! Ловите её, ловите! — командовала Соня с высоты скамьи, указывая куда-то вперёд. Гарриет, которая выглядела слегка потрёпанной, пыталась разжать пальцы подруги со своего рукава, но у неё ничего не получалось, и она вздрагивала от каждого её крика.       — Не кричи мне в ухо, Соня!       — Да тише вы, — успокаивала их Тереза, но и от её причитаний не было толку. Соня никого не слышала, кроме себя.       — Я сейчас спалю эту кухню к чертям собачьим! — орал Минхо в ответ, не поднимая головы.       Столовая гудела криками, а из граммофона Хорхе, как ни в чём не бывало, тянулось неторопливое кантри. Еле сдерживая смех, Томас подошёл к девушкам.       — И снова доброе утро… Что здесь происходит?       — Кто-то подкинул мышь на наш стол, — бросила Гарри, не отрывая взгляда от ползающих кураторов. Как только Соня прикрикнула Минхо: «Да вон же она, забежала под мойку! Двигайся!», все инстинктивно прикрыли уши.       — Да где?! — гаркнул тот, переваливаясь с колена на колено.       — Как это, «подкинул»? Ты знаешь кто это мог сделать? — спросил Томас, хотя его пронзила крохотная догадка.       — Я отказываюсь в этом участвовать, — Фрай, с блестящим от пота лицом и в фартуке с надписью «лучше пересолить, чем недожарить», бочком выбрался из опасной зоны и, завидев Томаса, отсалютовал: — Здорóво, Томми! Пришёл помогать?       — Откуда здесь мыши? — спросил Эрис.       — Ну здрасте приехали, — с лающим звуком усмехнулся повар. — Только они да крысы обитают здесь на всю округу. Зимой для них это самый настоящий шведский стол! А вот эта леди, — он кивнул на Соню, которая как раз замахнулась дуршлагом, и тот громко проехался по кафелю, — глазастая, сразу заметила движение. Помню, сижу у себя в комнате — года три назад это было, — а эта мелочь, мышь, разумеется, без зазрения совести выбежала из угла, погрызла мой чемодан да убежала, потому что, видите ли, не вкусно! Но я уже не обращаю на них внимания — столько лет прошло, всё одно и то же…       — Конечно же она её заметила! Эту мышь кинули нам на стол! — глаза у Гарриет засверкали от нарастающего недовольства. — И это был тот придурок Кэмпбелл!       Перекрикивая гомон, Фрай принялся её успокаивать:       — Да он ушёл раньше, чем вы сюда пришли!       Девушка не унималась, Тереза принялась успокаивающе гладить её по плечу.       — Значит, нашёл другой способ нам досадить! Кого-то попросил.       — Но… если здесь водятся грызуны, это не гигиенично. — Эрис, как и Томас, скривился: нарастающий аппетит мигом пропал.       Фрай посмотрел на него как на умалишённого, но ничего не ответил, снова обратившись к Томасу:       — На раздаче ты был бы кстати. Честно говоря, только по секрету, — рожи Кэмпбелла и Грейса уже приелись. При-е-лись. Эти двое — как обезьяны с гранатой. Впустишь их сюда без присмотра — всё спалят. Отправил их выкидывать отходы двадцать минут назад, а этот, уж извилистый, Кэмпбелл, так и не вернулся. — он кивнул Гарриет, которая сощурилась при этих словах. — Ушёл двадцать минут назад и ещё не вернулся, слышишь? Зато мышь прибежала. Да-а, дела. А куда это ты такой нарядный? Да и постригся, что ли?       Алби будто только проснулся: пока все притихли, он заслышал последние слова повара, осмотрел Томаса холодно и оценивающе и сделал глоток кофе. Не сводя строгого взгляда с Малькольма, спросил:       — Сказал ему?       Малькольм хлопнул себя по лбу.       — Точно! Томас, забыл тебе сообщить: ты теперь второй ответственный за библиотеку. Вместе со мной. С седьмого января-       — АДАМ, РАЗУЙ ГЛАЗА! ОНА ПРОБЕЖАЛА ПРЯМО У ТЕБЯ ПОД НОСОМ! — вдруг заорал Минхо. — ЛОВИТЕ ЕЁ!       Минхо, Адам, Алби, Соня, Гарри, Тереза, Малькольм, Эрис и Томас, — все как один, скользили глазами по крохотному серому комочку, который стремительно направлялся в сторону выхода, и благополучно добрался бы, если бы не несколько вещей, которые произошли одновременно. Сначала кто-то вскричал:       — ЧЕГО ВЫ СТОИТЕ?!       Следом мимо лица Томаса со свистом пролетел тапочек Минхо и глухо шлёпнулся у арки. В дверях, с возмущённым «Какого хрена?!» возник Галли, с курткой на плечах. Завидев что-то живое под ногами, он едва не раздавил его тяжёлыми ботинками. Тереза, взмахнув дуршлагом для макарон, словно сачком для бабочек, метнулась к дверям, накрыла им мышь и, не колеблясь, выпустила за дверь.       Пока дверь со скрипом медленно закрывалась, в дом ворвалась настоящая какофония звуков — грохот, гомон и отборная ругань. Всё это завершилось тем, что тот же зверёк, словно на ракете, вскочил по ступеням обратно в дом и ринулся под лестницу, а следом в холл, подгоняемые криками, гурьбой ввалились смотрители, вдесятером тащившие один спортивный тренажёр.       Несколько секунд в холле стояла оглушительная тишина, которую нарушил только Алби, обведя всех уничтожающим взглядом:       — Дурдом.       — Полностью солидарен, — флегматично протянул Минхо.       — Зато теперь я точно спокойна, спасибо вам! — совсем повеселев, подхватила Соня. Она спустилась со скамьи и одарила широкой, сияющей улыбкой проходящего мимо Адама. Тот был ростом с Томаса, с каштановыми волосами, кареглаз и, судя по нахмуренному лицу, ужасно недоволен этим ранним хаосом. — Спаси-и-ибочки, наш дорогой защитник! — щебетала она, ничуть не смущаясь его угрюмым видом. — Ах, да, Адам, пока ты тут, у нас есть ещё одна маленькая просьбочка. В нашей комнате завелись тараканы. Точнее, один прикроватный и самый надоедливый — мы его Дженсоном прозвали. Поможешь геройски его вытравить?       Парень только тяжело вздохнул и удалился. Девочки прыснули ему в спину.       — Ещё немного — и он сдастся, — сказала Гарриет, следя за его уходом.       — Вы точно тараканов собираетесь травить, а не своих «защитников»? — спросил Томас. По его мнению, этот Адам и второй куратор явно не заслужили такого обращения.       Галли тем временем возобновил шествие, и его голос вновь прорезал воздух:       — Чего встали? Хватайте поручни и вперёд!       — А ты чего раскомандовался? Присоединяйся, помогай!       — Я показываю дорогу, идиот! — парировал Галли.       Тереза вернула дуршлаг на кухню Фраю, который уже вовсю погрузился в готовку и развеивал дым, образовавшийся от сгоревших котлет.       — Не будь занудой, — отрезала Соня, устраиваясь за стол. — Мы просто решили развлечься. Всё равно нас никуда не пускают.       К ней присоединились Гарри, Томас, Эрис и вернувшаяся Тереза. Малькольм куда-то испарился. Наверное, прячется от пари с Эрисом, — мелькнуло у Томаса.       — Даже вчера мы еле как от них отделались! Так что нечего бездельничать. Пусть побегают. — Соня придвинула к себе поднос, с которого недавно ела, и поморщилась при виде ложки, застрявшей в остывшей каше. — Что ж, значит, наемся на обеде… Гарри, список при тебе? Погляди туда — Зарт только что пришёл.       Томас повернул голову туда, куда она указывала: Зарт, в зимней укороченной куртке, на ходу отпивал горячего чая и между глотками разговаривал с работниками, а совсем рядом, еле держа поднос, чуть повернув бледное личико в его сторону, пятился… Лео! Словно испуганный крошечный зверёк, он на мгновение замер, оценивая направление для бегства, и, крадучись, начал осторожно пробираться к мойке, всеми силами стараясь избежать любого столкновения.       Надо же, сама судьба располагает к тому, чтобы закрыть многие вопросы именно сегодня.       Томас поспешил к нему, но стоило ему приподняться со стола, как тут, словно ураган, на них обрушился Минхо — всё ещё растрёпанный, каким Галли и Томас оставили его прошлой ночью. От него веяло похмельем и недосыпом: тёмные круги под глазами это выдавали безошибочно. Глядя на него, Томас и сам почувствовал лёгкое головокружение и сухость во рту. Он ждал пока тот полностью усядется, но Минхо и не собирался пропускать его, а быстро затараторил:       — Доброе утро тем, с кем ещё не здоровался, барышни. И тебе привет, Эрис, — добавил он. Томас закатил глаза. — Ты, — смотритель ткнул взглядом в Соню, — откуда родом? Только давай без глупостей, я знаю, что с Ленсинга. Где ты жила раньше, до вашего приюта?       Вопрос Минхо озадачил всех за столом.       — Я… со штата Мэн, — Соня прищурилась, будто ища ответ на дне своей кружки. — Город не помню. Что-то на «Л»… Жила там с родителями, Сарой и Карлосом Смит, до того как они разбились на самолете.       — То есть, ты родилась там?       Она пожала плечами.       — Этого я не знаю. Но как мне рассказывали, я жила там до шести лет.       — Надо же, — Минхо не моргнул, продолжая смотреть на неё так, будто пытаясь докопаться до какой-то истины.       Столовая постепенно оживала. В зал входили те, кто предпочёл на каникулах досыпать до полудня. Томас не винил их — с тех пор, как ввели строгие подъёмы на занятия, выспаться стало роскошью. Ещё пару месяцев назад никто и не слышал о режиме, и приходилось резко к нему привыкать.       Шум нарастал: голоса перекрывали друг друга, смех перекатывался от стола к столу, звонко звякали падающие столовые приборы. Кто-то горячо спорил, размахивая ложкой, но это не беспокоило Томаса, а скорее, оказывало обратный эффект. Наверное, так действовала музыка Хорхе, она успокаивала, сглаживала шероховатые шумы. И в этой мысли была странная ирония: ведь ещё недавно он на дух не переносил это место, мечтая лишь сбежать подальше, и таким же потерянным и готовым исчезнуть выглядел пару минут назад и Лео — пока Томас не упустил его из виду. Лео ушёл.       — Постой, — спохватилась Соня, и тут же, запоздало вспомнив о субординации, поправилась: — Точнее, постой-те.       Однако её попытка хоть как-то задержать собеседника запоздала. Минхо уже засобирался, всем своим видом показывая, что намерен исчезнуть с той же бесцеремонной скоростью, с какой и возник.       — Всегда готов спасти даму в беде, но не всегда — отвечать на её вопросы. Прошу прощения, мне нужно бежать.       Ему не хватало только шляпы, чтобы, подобно джентльмену из фильмов двадцатого века — в костюме в полоску и с сигарой, — эффектно приподнять её в прощальном жесте. Однако со стороны он выглядел максимум как мультяшный Багз Банни из «Looney Tunes», но с полным пакетом забот взрослой жизни.       Парень спрыгнул со скамьи. Томас, недолго думая, двинулся следом: он был уверен, что тот солгал о срочных делах и просто спешил ретироваться в тихое место, чтобы беззаботно бить баклуши. Минхо, звучно присвистывая, пятернёй растрепал чёрные волосы, лениво оценивая меню на столах. Но, завидев Томаса, дёрнулся и зашипел сквозь зубы: «Сучонок!».       — Тебе что-то нужно. — сделал вывод парень, устало закатив глаза. — Когда тебе что-то нужно, твое лицо становится до отвращения противным.       Томас хитро улыбнулся. Они пересекли вторую арку и вышли к коридорам, где не было ни единой души.       — Ты как никогда прав, Минхо. Мне нужен номер Ньюта.       — Ох, — схватившись за сердце, друг изобразил припадок. — А я уже подумал, что тебе интересно, как я себя чувствую, а оно вон как. Я стал тебе безразличен?       — Да, вчерашний поцелуй не растопил лёд. Конечности не отпали после депрессии на снегу, значит ты живее живого. Но у меня нет времени паясничать.       — Постой, не торопись. — куратор выставил перед собой руки. — Что за спешка? Да и к тому же, за всё своя цена.       — Ты сейчас серьёзно? — изумился Томас. Господи, опять ведёт себя как придурошный. — Мы с Галли спасли тебя от обморожения, а потом, по доброте душевной, довели до постели!       — Ладно, считай, что долг ты отдал… с процентами. — Минхо скрестил руки на груди и приподнял бровь. — Но номер Ньюта — это уже другая лига.       — Другая лига? — Томас фыркнул. — Он что, теперь королевская особа?       — Скорее, редкий экспонат. К нему так просто не подберёшься.       — А ты, выходит, его охранник?       — Можно и так сказать. А я в свою работу вкладываюсь по полной.       — Ага, вкладываешься, как же. — Томас кивнул на карманы пижамных штанов, в одном из которых точно лежала его раскладушка. — Ты его так прячешь, будто это не сотовый, а ключи от сокровищницы.       — И что, ты думаешь, я дам их первому встречному?       Томас возмутился:       — Да я тебя, между прочим, из сугроба вчера вытащил!       — Вот именно. — Минхо подмигнул. — И знаешь, иногда спасающие оказываются самыми опасными…       — Ладно, заканчивай уже. Я знаю, что ты не дал бы номер просто так, но я уверяю тебя: мне просто необходимо спросить Ньюта о его версии произошедшего, поговорить об Аве Пейдж. Ньют единственный, кто после аварии является вменяемым.       — Тебе что, заняться нечем?       — Есть чем, но–       — Ну вот иди и занимайся своими делами. Зачем тебе эта ерунда?       — Минхо!       — Нет.       — Только ты сможешь уговорить его! — а сам задумался: смог бы Галли вытянуть из Ньюта звонок, если тот, кажется, ему не отвечает? Ньют не желал разговаривать только с ним или это касалось и Минхо?       — Он тебе не ответит. — прервал его Минхо, вдруг сделавшийся серьёзным и непреклонным.       — Если у меня не будет возможности поговорить с ним, конечно, он не ответит. Это очевидно.       — Он не ответит, потому что, в первую очередь, у него сейчас дневной сон. Во-вторых, он не помнит о той аварии абсолютно ничего. Пустота. В-третьих…       Минхо прикусил губу, думая как бы ответить.       — Потому что вы в ссоре? — догадался Томас, а самому хотелось издать вопль отчаяния. Неужели придётся мирить их, как маленьких детей?       — Мы не в ссоре.       — Ты найдёшь деньги на квартиру! — взвился Томас, нагло преграждая ему путь. Это сторона личности Минхо немного тревожила. — Всё будет хорошо. Тебе не обязательно говорить с ним, просто дай мне трубку! Я задам кое-какие вопросы, и больше не буду тебя — вас — доставать.       Или он сказал что-то глупое, или попал туда, куда надо, ведь смотритель, Минхо, его друг, метнул в него взгляд — сомнительный и вместе с тем прожжённый, глубокий, будто на секунду что-то взвешивал.       — Как же у тебя всё просто, Томас. Уму непостижимо. «Всё будет хорошо!» — передразнил он, кривя губы. — «Я задам кое-какие вопросы, переворошу прошлое, напомню об автокатастрофе, о сломанных конечностях, ну а вы, как-нибудь держитесь!». Ах, да, точно, тебе же всего шестнадцать. Ты ещё не осознаёшь всей глубины проблемы. Нет уж, спасибо. Мы тут без твоих детективов как-нибудь обойдёмся.       — Да я хоть что-то делаю! — Сарказм Минхо скользнул по коже, будто нож по тонкому льду. Для него Томас был всего лишь упрямым, нелепым и наивным мальчишкой, обычным ребёнком. Но я ведь тоже видел смерть, — с горечью подумал Томас. — тоже пытался жить, пока остальные умирали. Но для него, — для них всех — это не считается… — Я пытаюсь разобраться. И вообще, мне уже семнадцать.       Минхо вскинул бровь, лицо его стянуло сарказмом.       — Семнадцать? Ого! Прости, совсем забыл купить тебе свечки и торт. Вчера ведь праздновали? Или ты просто забыл предупредить меня? Теперь я в ужасном положении… Как же мне теперь в глаза тебе смотреть? Я ведь тогда тебя на хер послал…       — Господи, прекрати! — Томас сжал кулаки. — У тебя что, СДВГ обострилось или мышь в голове плешь проела? Всё, что я прошу — номер Ньюта! От этого разговора многое станет ясно!       — Это ты прекращай, Томас! Ты задумался об этом только сейчас, а я с самой катастрофы, которая произошла херову тучу времени назад! Пойми, он ничего не помнит. — Былой расхлябанности Минхо как не бывало: с его лица исчезла игривость, и теперь он походил на раздувающуюся лягушку-быка. — Ты думаешь, я не спрашивал? Не помнит ли он чего-то? Не подкинули ли им в тачку какую-то взрывчатку или типа того? У нас никогда ничего не случалось с машинами, и вдруг она взорвалась посреди дороги! Конечно, всё это выглядит подозрительно!       — В-взорвалась?       Конечно. Ну конечно. Это было запланировано.       Они посмотрели друг на друга: Томас шокировано, но пытаясь раскусить любую выбивающуюся эмоцию, а Минхо с укором и желанием поскорее уйти. Терпения у него убавлялось, а тело будто целиком состояло из напряжения. И как Томас сразу это не заметил? Всё-таки шутки и сарказм — отличная маска. Фикция, костюм на театральной постановке. Но даже она когда-нибудь трескается.       — Это всё не случайность. Это последовательность. Это уб–       — Молчи. Не озвучивай того, чего не знаешь наверняка.       — Тогда просвети меня! — слова эхом отозвались в стенах. — С какой стати я только сейчас узнаю, что машина–       Ладонь Минхо грубо захлопнула его рот, обрывая вопрос на полуслове.       — Идите куда шли! — крикнул он двум зевакам, застывшим у выхода из столовой. — Нечего уши греть! Живо, живо!       Дождавшись их ухода, Минхо торопливо зашептал:       — Хватит орать направо и налево! С какой стати тебе вообще нужно что-то знать? Совсем скоро тебя здесь не будет, а потом живи и радуйся!       — Да постой же! Ты же знал, что в тот день, когда мы провожали Чака, я… уезжал?       Было видно, как Минхо хочет отмахнуться от него. Он скептически сжал губы, встав полубоком, словно уже не в силах выдерживать чужую настойчивость.       — Догадывался, но не знал, что это правда. Если бы Галли не прикрыл тебя, нам всем прилетело бы по шапке. Этот гондон сделал хоть что-то хорошее.       — И, как ты знаешь, Зарт якобы «не справился с управлением». Но я слышал будто внутри машины, может, внутри самого бака с бензином был песок или земля, — неважно! — и подозреваю, что именно это послужило причиной аварии! Тогда на собрании ты, наверняка, раньше всех сообразил, что эти случаи связаны?       Минхо упрямо смотрел в стену, делая вид, что Томаса не существует. Но его выдавленная поза, скрещенные руки — всё выдавало неестественность этого усилия, даже воздух казался густым и наэлектризованным. Он устало потёр виски. Что-то в его искреннем на вид нежелании придало Томасу смелости.       — Нам с тобой не место в этом приюте. — сквозь зубы проговорил он, ломая тягостное молчание. Кажется, броня Минхо начала спадать. — Раз уж мы стали свидетелями преступления, нужно вычислить, кто это был. Нельзя оставлять это просто так.       — Две аварии — это не преступление. Просто стечение обстоятельств. — голос Минхо звучал плоским, отстранённым тоном человека, который уже решил для себя, что это не его проблема.       — Если две аварии произошли из-за идентичного стечения обстоятельств, то это уже не случайность. Это план.       Парень замер на секунду.       — Ладно, допустим. — он неожиданно согласился и почесал подбородок. — Какая мне с этого выгода?       — Выгода? — голос Томаса сорвался на крик, но он тут же взял себя в руки, понизив его до сдавленного шёпота. — Выгода в том, что в следующий раз песок может оказаться в баке машины, где будет ехать Зарт, — хотя на него уже покушались, — или другой сотрудник. Может, даже ты. Или Ньют. Или я. Или мы все вместе. Это не игра, Минхо! Кто-то решил, что способен по своей прихоти прерывать человеческие жизни! Ты хочешь ждать третьего раза?       — Хм. «Кто-то»? — Минхо язвительно растянул слово, подняв бровь. — Опять за своё? Ну же, просвети меня, о, великий сыщик. Чью вину открыл твой зоркий взгляд на этот раз?       Взгляд Томаса автоматически скользнул за спину Минхо, ухватившись за старый светильник на стене, на котором ему тут же захотел повеситься. Всё внутри бухнуло куда-то в ноги от безысходности. Он почувствовал, как кожа на лице резко онемела и стянулась, будто после ожога.       — Да… — Томас процедил это сквозь зубы, глядя куда-то в пол. — Как детектив я никудышный, это ты верно подметил. Но ты… — он с усилием поднял на Минхо взгляд, — кажешься тем, кто всегда в курсе всего. Дай мне хотя бы направление. Куда смотреть? С чего начать?       — Я не знаю, — ответил Минхо, и в его голосе впервые за весь разговор не было ни намёка на насмешку. Была лишь плоская, окончательная констатация.       — Ты… ты издеваешься надо мной, — голос Томаса оборвался, превратившись в упаднический шёпот. Он не смог выдержать этого тона, этого взгляда, и резко отвернулся к стене, сжав кулаки. Невыносимо. Это было просто невыносимо.       За окном, утопая в стылой тишине, громоздились белоснежные нетронутые сугробы. Их ослепительная белизна резала глаза. Было ли это случайностью или чьим-то планом, но спустя мгновение, пробившись сквозь стёкла и растёкшись по полу пыльными трапециями, заиграли холодные и яркие лучи зимнего солнца. Это зрелище завораживало, и Томас немного успокоился.       Вдали, у ворот, показалась коренастая фигура Зарта, готовящегося к отъезду. Парень загружал что-то в багажник, пыхтел и иногда потирал ладони.       Минхо вздохнул где-то за его плечами, открыл маленькое окошко и свистнул в белоснежное безмолвие так, что водитель тут же приветственно взмахнул ладонью.       — Идём.       Они выбежали на улицу, на ходу натягивая куртки, и почти сразу погрузились по щиколотку в рыхлую белизну. Минхо шипел от недовольства: колкий снег то и дело кусал оголённые лодыжки. Томас же лишь сжимал челюсти, упрямо глядя вперёд. Он боялся, что любое его слово спугнёт хрупкую решимость смотрителя. Едва они приблизились к машине, как из-за неё показалась девушка с длинными, туго заплетёнными косами.       — Не переживай, про дверные стопоры не забыл, — кряхтел Зарт, роясь в багажнике. — Если всё-таки беспокоишься, положи список внутрь салона, у руля. Там точно не пропадёт, у меня прямо перед глазами будет! Ты это, не бойся меня, вписывай в следующий раз всё, что нужно. Я парень надёжный, меня не пугают женские штучки!       — Отвезешь меня туда?       — К-куда? В Бронсон?       Зарт лихо развернулся и с повадками активных домашних собак — в частности больших и золотистых, которые встречаются в больших таунхаусах — почесал макушку, с смахивая крошки снега.       — С радостью, но это не в моих силах… О! Я прямо-таки нарасхват! Чего моськи такие кислые? — воскликнул он.       Минхо молча открыл заправочную крышку, посветил фонариком в горловину бака и сделал вывод:       — Чисто.       Томас подошёл ближе и вгляделся в тёмное отверстие: вокруг были только следы от бензина, и никаких признаков чего-то сыпучего.       — Вряд ли Зарт — нужная мишень, — задумчиво произнёс Томас. От салона новенького джипа пахло ароматизатором. Вместе они переворошили внутренности авто, но под кривым взглядом водителя вернули всё на место. — Кто-то охотится за более крупной добычей. Например, если бы в машине сидело несколько человек…       — Но кто ему нужен? И зачем? — спросил Минхо.       Они не смотрели друг на друга, но оба чувствовали, что думают об одном и том же: при покушении логичной мишенью могли быть директора. Вряд ли Ньют, Галли, Зарт, Чак или Бренда, или сам Томас обладали таким же весом, как руководители.       — Хотел бы я знать…       — Эй, парни! Зачем вам нужна моя тачка? В ней точно нет ничего лишнего! Я никого к ней не подпускаю, и вы держите руки подальше!       Томас резко развернул смотрителя, не обращая внимания на его протесты и поток вопросов. Он быстро шарил по карманам мужчины, пока не получил шлепок по рукам — в последний момент из кармана появилась связка ключей.       — Просто ответь мне. — сквозь недовольство произнёс Томас, стараясь не повышать голос, чтобы не привлекать лишнего внимания. Но Гарриет и Зарт не отрывали от них любопытных глаз, так что его попытка остаться незамеченным не увенчалась успехом. — От чего каждый из этих ключей?       Минхо сначала посмотрел на него как на сумасшедшего, а затем сфокусировал взгляд на металлическом звенящем кольце.       — От моей комнаты, кладовок, ванной комнаты, подвала и от кучи всего другого.       — И ни одного важного… — разочарованно протянул юноша.       — Господи, ну и псих. Прекрати заниматься глупостями.       — Вы оба психи, облапали мою красавицу!       Минхо сжал челюсти и поспешил в дом.       Зарт и Гарриет переглянулись, когда и Томас молча поплелся в свою комнату. Ему нечего было ответить им.       Он ощущал себя в запертой комнате. Воздух был затхлым, застоявшимся. Ни малейшего свежего потока. И только пыль, пыль, пыль, оседающая толстыми слоями. Время от времени дверь приоткрывалась, он испытывал любопытство, но затем снова отступал. В голове плавало четкое осознание, что в его руках сосредоточена редкая возможность двигаться к правде. Но каждый раз, стоило ему приблизиться, словно чья-то тяжёлая ладонь резко и унизительно била его по затылку, обрывая все нити. Они не понимают. Они слепы.       Может, и во мне дело? Вдруг и я слеп? — спрашивал он себя, лёжа без сна по ночам, закинувшись окси, которых использовать реже становилось все сложнее. — Вдруг я неправ? Галли, Минхо, Алби, — все они считают меня шутом, видя попытки сбежать и обличить, все они тычут меня в мою же неправоту!       Он задыхался от собственных мыслей. Внутри всё стягивалось, будто железные обручи сжимали грудь. Он видел это у них все чаще и чаще, усталый взгляд, в котором прятался упрёк: «Опять ты. Опять твои фантазии». Если я ошибаюсь… если всё это только плод моей выдумки? Тогда я просто сумасшедший. Шут. Псих. Идиот. Неврастеник, зацикленный на мнимом зле.       Снова и снова эти слова крутились, пока не становились чем-то вроде приговора, глухо отдающегося в черепе. Они липли к нему, будто клейкая бирка, которую невозможно содрать. И чем чаще он пытался вырваться из неё, тем сильнее чувствовал: именно так его и видят.       А если они и правда правы? — думал он. — Если я и есть тот самый мальчишка, который только мешает? Я ведь ничего не довёл до конца: бегство сорвалось, теории сыпятся сквозь пальцы. Даже попытка что-то доказать — с доказательствами или без — звучит глупо…       И всё же что-то внутри него сопротивлялось что-то упрямое, жгучее.       Но ведь я вижу! — мысленно почти кричал он. — Я вижу, что всё не так, что чертов Крысун подозрителен, — разве это не очевидно?! — что он что-то промышляет, что именно он может быть причастен к убийству!       Он знал это каждой жилкой, каждым биением сердца, чувствовал всем нутром, как чувствуют приближение холода ещё до того, как открыли окно. Может, он один такой, но… если он опустит руки — кто тогда будет действовать? Кто?       Кто, если не я? — думал Ньют, бесшумно ступая босыми ногами по холодному полу больницы. Он опирался на передвижную капельницу, которая скрипела и тряслась, а колесико роликового зажима на ее трубке было закручено до упора, но он все равно чувствовал, как холодный раствор с витаминами поднимается по вене.       С каждой секундой его перемещение становилось всё опаснее.       Ему запретили выходить из палаты, запретили вставать и пить обычное молоко. Вместо него давали напиток с добавлением маковых семян, объясняя, что странный привкус и запах — точно от них, и никакие это не выдумки. От этого «молока» так и хотелось спать несколько дней подряд. Поэтому неудивительно, что после одной из таких «спячек» Ньют обнаруживал на своём теле зудящие отверстия от шприцов, сделанных аккуратно и почти незаметно, но явно с излишней верой в себя, считая, что они незаметные.       Люди в белых халатах улыбались ему искусственными улыбками, совсем как он сам когда-то. Но сейчас его от души воротило от всей этой медицины. Его бывшее поприще ставило над ним какой-то опыт. Какой — оставалось только гадать. Холод кафеля был ничем по сравнению с ледяным комом в груди. Он должен был быть давно свободен. Должен был уже ходить, опираясь на трость, а не на эту проклятую капельницу. Рентген, сделанный в середине декабря, не оставлял сомнений — консолидация перелома прошла успешно. Но заключение внезапно «затерялось», а новое, подписанное незнакомым ему профессором, внезапно обнаружило «остеопороз и необходимость продолжительной медикаментозной терапии». Терапии, которая превращала его в сонную, заторможенную версию себя самого. Его статус аспиранта-медика делал жалобы смешными, коллеги просто пожимали плечами: «Ньют, ты же как врач понимаешь, лучше перебдеть». А его единственная связь с внешним миром — телефон — вчера бесследно испарилась из тумбочки.       — Мистер Барнс, что вы делаете? — леденящий сердце голос заставил его остановиться. Нацепив благодушную маску, Ньют развернулся и растянул губы в неловкой улыбке.       — Прошу прощения, Доктор Райт, я хотел сказать Доктору Кристенсену, что у меня заело зажим, и, кажется, протекает физраствор.       Перед ним стояла приятная на вид женщина средних лет. Огненно-рыжие волосы были аккуратно убраны под белоснежную шапочку, а на округлом лице с румяными щеками играла тёплая материнская улыбка. Казалось, она только что сошла с рекламы детского питания, такой образцовый воплощение заботы и гигиены.       Но эта приятность была обманчива, как скрывающий вкус лекарства сладкий сироп. Чем дольше на неё смотреть, тем явственнее проступают иные черты: идеальная линия губ, не дрогнувшая ни разу за весь разговор, очки в тонкой оправе, и глаза — не глаза, а отполированные до блеска голубые камушки, в которых не жило ни капли настоящего тепла. В её ухоженности сквозила не просто опрятность, а стерильная, почти агрессивная чистота, от которой его тошнило.       Он сдержал позыв сглотнуть.       Она прекрасно чувствовала, что он врет, чувствовала это кончиками своих безупречно вымытых пальцев. Они продолжали смотреть друг на друга и улыбаться, точно две лисы в курятнике вежливости, прекрасно знающие правду о лжи друг друга. В ее губах, покрытых легким блеском, сквозило: «Я знаю, что ты лжешь, парень». А его улыбка отвечала: «А я знаю, что ты знаешь, что тут происходит». В этом тихом поединке взглядов пахло хлоркой и мятой жевательной резинки, сладковатым, ядовитым запахом абсолютного контроля.       — Доктор Райт, не подскажите мне, где мой сотовый? Кажется, я его где-то потерял.       — Ну что вы, мистер Барнс, я не слежу за вашими вещами.       Да неужели? — фыркнул про себя Ньют, но лишь неопределенно дернул головой:       — Очень жаль. Знаете, я бы хотел сделать звонок. Подскажите, где здесь стационарный телефон?       Она протянула к нему руку и направила его в комнату.       — Вам нельзя ходить, мистер Барнс. Вы ставите под сомнение готовность к своей выписке. Ложитесь, я принесу вам молока.       — Вы очень любезны.       Кушетка скрипнула под его весом. В тот миг, когда медсестра распахнула окно, откуда-то из глубины сознания, воспользовавшись секундной рассеянностью, выплыло яркое, осязаемое воспоминание. Его руки, его запах, как он облокачивался, постукивал пальцами. Он сидел здесь вот так же, неделю назад, и говорил что-то бессвязное и сбивчивое. Ньют тогда почти не слушал, но каждую его историю помнил, будто сам сочинил.       И тут он снова вспомнил: день назад был Сочельник. Первый раз они не вместе. Разум тут же, по накатанной, предложил спасительное алиби: «Он говорил, что завал на работе». Но где-то глубже, в самой груди, ныло знание, куда более горькое: он не приехал, потому что не захотел. Потому что их последняя ссора оборвалась на той ноте, после которой они смотрели на имена друг друга на экране сотового, но не звонили друг другу.       Под пристальным, давящим присмотром Ньют всё же сделал глоток. И ещё один. Молоко было холодным и обволакивающе-слизистым на вкус. Сквозь явный, горьковатый запах маковых семян пробивался какой-то другой, чужеродный, химический, сладковатый, словно припудренный плесенью. Хорошо поработали, — с горькой усмешкой подумал он. Даже его натренированные чувства не могли с ходу определить, в чём именно заключался этот гремучий коктейль.       Глотание отдалось тяжёлым, неестественным теплом где-то в глубине желудка. Но он заставил себя опустить пустую кружку и сделать вид, что покорность — его единственный ответ.       Он узнает. Неважно, случится это во время следующей вылазки в запретное крыло или глубокой ночью, когда все уснут, — он докопается до сути этой чёртовой чертовщины. Он поймёт, почему последнее, что застряло в его памяти, — не огонь или дым, а она: улыбка Авы Пейдж. Мягкий, печальный изгиб губ, мелькнувший над его лицом в клубящемся тумане впритык к отвратительной, ноющей боли, проплывающий вперемешку с мерцающими голубыми бликами — от мигалки? от экрана? — и едким, щекочущим ноздри дымом. Словно последнее, что предложила ему вселенная перед погружением во тьму, — непонятную жалость. И это было страшнее любой боли.       Её образ не давал ему покоя, был куда более мучительным, чем ноющая рана. И он докопается до истины, какой бы чудовищной она ни оказалась.