Пристанище

      — ЧТО ТЫ ТВОРИШЬ?! ЧТО-       Огонь боли мгновенно охватил руки, ноги и грудь. Слова застряли в горле колючим комом, превращаясь в беспомощный хрип. Томас рванул вверх, пытаясь сбросить это оцепенение, но тело стало неподъёмным, словно его заживо отлили из холодного мрамора.       — Нет! Нет!       Сознание пульсировало одной единственной мыслью: нужно убрать руки. Нож всё ещё внутри тела, сталь режет живое мясо. Томас должен что-то сделать, должен спасти Галли.       Голову дико мотало из стороны в сторону. Мышцы шеи превратились в натянутые до предела струны, глаза закатывались, а онемевший язык лип к нёбу. Тело окончательно предало его, застыв в конвульсии, пока мозг в панике выл: «Кто я? Где я? Что происходит?!». Ладони жгло нестерпимым жаром, колени выкручивало от тупой ломоты.       Сквозь невыносимую какофонию криков, натужный рёв мотора и ревущее в голове торнадо, удалось уловить едва слышный тонкий, кроткий женский голос:       — Мы можем вам помочь? Мой муж вызовет и полицию, и скорую, если нужно…       — Спасибо, не стоит! — тут же перебил другой, молодой голос. — Мы уже направляемся домой, ему скоро станет лучше.       — Нам совсем не сложно, правда, — настаивала женщина. — Не бойтесь нас потревожить…       — Карен, пойдём. — в разговор вклинился тяжелый, сдержанный баритон. Он пытался говорить шепотом, но каждое слово, пропитанное брезгливостью, резало слух не хуже лезвия: — Брось это. Посмотри на них, эти дети, кажется, бездомные. Не стоит с ними связываться, только проблемы наживем.       — Ты кого это бездомным назвал, ублюдок?!       Голова… Моя голова… Боль внутри черепа вспыхнула с новой формой, выжигая остатки сознания.       — Грейс, уймись! Простите…       Было слишком темно, чтобы различать лица, а собственные мозги представляли собой лишь клубящуюся, болезненную муть. И всё же, осознание медленно пробивалось сквозь пелену: Томас уже лежал с открытыми глазами, но мир оставался сплошным чёрным пятном, изрезанным расплывчатыми вспышками.       — Нам правда не нужна помощь, спасибо! — Томас непроизвольно поморщился: этот кто-то звучал отвратительно, почти неестественно бодро на фоне его собственного ада. — Так, парни, на счет «три» — потащили! Я возьму за плечи, вы — за ноги!       — Я к нему не прикоснусь! У него вся куртка в блевотине!       — Грейс!.. — в голосе Скотта послышалось отчаяние.       — Оставь его, Скотт! Господи… Просто… просто помоги мне поднять его.       Когда парни рванули его за подмышки и щиколотки, Томас зашёлся в глухом стоне. По телу, словно разряд тока, прошила острая, судорожная боль. В висках остервенело пульсировало одно единственное желание, чтобы его просто бросили здесь. Оставили в покое.       Почему я ничего не вижу… — холод обжигал кожу сквозь одежду, но настоящий ужас пришёл секундой позже. Томас внезапно понял: его глаза были открыты. Он, кажется, просто ослеп.       Его засасывало в воронку вопросов: почему тело не слушается? Где он? Сколько сейчас времени? Кто приехал на машине? Хотя ответ на последний вопрос, казалось, висел где-то на грани понимания, ведь кроме Зарта не было никого, кто мог бы примчаться сюда и даже в такой ситуации оставаться нарочито вежливым и обнадёживающе позитивным.       Томас то проваливался в тягучий, беспамятный сон, то снова выныривал, улавливая обрывки разговоров из передней части салона. Кто-то сидел рядом, крепко поддерживая его за шею. В нос бил едкий коктейль из запахов бензина, крови, пота и машинного ароматизатора, но никак не запах знакомого тела, который он так хотел услышать. Со рта сорвался стон разочарования, уныния похожий на мычание. Он не мог разомкнуть губы, будто набрал полный рот горячего томления и сожаления, вместе с этим внутри ещё сильнее заныло сердце.       Он сходил с ума раз за разом, когда нож вновь и вновь входил в плоть, с хрустом разрывая мышцы. Мозг дорисовывал картинки, как клинок проворачивается под давлением, чтобы удобнее проникнуть внутрь между рёбрами, Томас скулил, желая выкинуть это из головы, но не получалось. Мозг выключался, он видел вместо леса за окном догоняющие его зло улыбающиеся тени. Они пропадали на короткое время, но лишь тогда, когда пространство разрывалось от пронизывающего писка. Томас умолял выключить этот звук, цеплялся в рукав Скотта, пытаясь привлечь его внимание, но каждый раз, открывая глаза, моргая и пытаясь всмотреться в расплывчатое лицо рядом, он с ужасом понимал: он не мог пошевелиться. Все слова и движения были лишь галлюцинацией.       Кошмаром. От которого он наконец очнулся, когда его голова резко дернулась от толчка.       — Томас. Ты меня слышишь? — раздался голос. Чей он? — Вставай, мы приехали. В приют.       — Наконец-то! Чтоб ты знал, Скотт, я к тебе теперь и на дюйм не подойду! Уяснил? Я сваливаю отсюда.       — Давно пора, скотина! Нам без тебя только лучше!       — Подождите! Подождите! Не расходитесь! — Зарт? — Помните, нам нужно зайти всем вместе. Но перед этим сначала поставим Томаса на ноги.       — Отойдите… Я сам могу! — игнорируя переливающийся радугой снег, Томас вывалился из машины — его тут же поймали под руки. Он тяжело дышал через нос, стараясь отогнать головокружение и неожиданно возникший рвотный позыв, считал от нуля до десяти, чтобы привести себя в чувство. Правда ли, что они добрались до приюта? Всё кончено? А как же Минхо и Ньют, играющие в снежки, горящий приют и кровь на шерсти животных? Томас всё ещё в машине?       Стоп. Всё реально. Я в реальности. Я скоро буду в своей комнате, спать на кровати. Нужно просто смыть с себя головную боль… Головную боль? Кровь. Нужно смыть кровь. Но важнее всего — это могильный крест, который скоро… упадёт? Ньют и что-то ещё…       — Да, Томас, ты здесь, пойдём…       — Подо-подождите… Ох, меня сейчас стошнит…       — Идём, аккуратнее…       Малькольм закинул его руку себе на плечо.       — Как же ты так, Томми, а? — бормотал Зарт, когда парни, поддерживая Томаса с обеих сторон, направились к дому. — Неужели не увидел машины? Да и, может, всё-таки расскажите, почему вы все в крови?       — Скотт, падла такая, просто забыл, что если он собрался в лесу ночью тёрки затеять, то нужно брать с собой запасную одежду. Мало ли, до драки дойдёт. — плюнул Грейс.       Холл встретил их холодным одиночеством. Томас с трудом разлепил веки, которые против воли снова наливались свинцовой тяжестью. Казалось, приют замер в глубоком досыпании последних предрассветных часов, если бы не свежие грязные следы на ковре, не приглушенные голоса из глубины душевых и не безмолвная тень директора Пирса, медленно выплывшая навстречу из полумрака.       Он застыл у подножия лестницы, совсем не двигаясь, словно стал частью интерьера, его тёмной, вертикальной линией. Его руки были спрятаны в карманах брюк, а поза выражала такое абсолютное спокойствие, которое не смог пошатнуть ни внезапный взрыв смеха в коридоре, ни яростный окрик Бена, призывающий всех заткнуться.       Когда они вошли, мужчина не двинулся с места, лишь медленно повернул голову. Свет настенного бра падал так неудачно, что его глаза провалились в глубокие, угольно-черные провалы, и в этом мертвенном освещении лицо Дженсона пугающе напоминало обтянутый кожей череп.       Надо же, — вяло мелькнула мысль в голове Томаса. — Это очередная галлюцинация? Его и днём не сыскать, а тут явился посреди ночи, будто все это время ждал нашего прибытия.       — Отведите его в медпункт. — лишенный эмоций голос Дженсона разрезал гулкую тишину холла. Он не повышал его, и от этого каждое слово заставляло притихнуть и вслушиваться. — А вы двое, — он перевёл взгляд с Малькольма на Магнуса. — в мой кабинет.       Томас вмиг выпрямился, забывая обо всем, что его мучало. В кабинет?! Прямо-таки в его собственный кабинет, в святая святых, за закрытые двери? Неужели фортуна решила так извращенно ему улыбнуться?       — Я не причём! — тут же заверещал Грейс, делая шаг назад и выставляя руки перед собой. — Я оказался с ними случайно!       Дженсон не удостоил его даже мимолетным взглядом. Он продолжал стоять, словно монолит, подавляя группу одним своим присутствием, высасывая из воздуха остатки кислорода.       — Выполняйте, что я сказал. Живо.       — Я! — вдруг крикнул Томас, подскочив на месте, словно распрямившаяся стальная пружина. Адреналин, вспыхнувший в крови, на мгновение выжег и слабость, и тошноту. — Я очень даже при чём! Я виноват во всём, господин директор. И я пойду с ними.       — Томас, ты спятил?! — Малькольм дернулся к нему, пытаясь удержать за плечо, но Томас лишь упрямо выпрямил спину.       — Точно так, сэр! Господин директор! — Грейс сориентировался мгновенно, перекрывая их обоих истерическим голосом. — Из-за него всё и заварилось! Кто-кто, а этот виноват больше всех! С него и спрашивайте!       Дженсон медленно перевел взгляд на Томаса, который покачивался, еле удерживая себя на ногах. В иной ситуации, он почувствовал бы неловкость, но почему-то не сейчас.       — Если ты не намерен украсить мой холл своим бесчувственным телом, что я, признаться, не считаю хорошей идеей, — милости прошу. — Директор отошел в сторону, открывая им темный проем арки. Его лицо оставалось абсолютной маской бесстрастия, но было видно — вся эта ситуация его раздражала. Он кивнул Зарту: — Все, кроме тебя. Свободен.       Томас воодушевился, — место, которое он столько времени обхаживал, наконец-то открыто! Он был так счастлив, что позабыл про Скотта и Грейса, самый первый из всех скрылся в темноте и вскоре нёсся по коридору, игнорируя любопытные взгляды парней у душевых. Они его не интересовали — пусть пялятся. Он спешит в обитель тайн.       Прежде чем дверь отворилась, в скважине раздался металлический лязг; он длился слишком долго, покуда их не осветила вспышка света, которая тут же пропала — Томаса прижали к тёплому твидовому пиджаку, пропахшему кофе и деликатным мужским одеколоном.       — Томас! Малькольм, Магнус! Матерь Мария, вы целы! — к всеобщему удивлению Хорхе, не обращая внимания на то, что они с ног до головы в грязи, поту и крови, сгрёб их в тесные объятья, из-за чего Томас зажмурился, поддавшись головокружению и внезапной боли во всем теле.       Грейс, который никак не ожидал тёплого приёма, опешил и, чуть не свалившись на пол, отскочил как ошпаренный.       — Эй! Не трогай меня, мужик!       — Ну-ну! Рты закрыли! — Винс тоже был здесь. Усталый и потрёпанный, он занимал одинокий стул в углу. — Чёрт его дери, я задержусь здесь не больше, чем на десять минут. Начинаем!       И как только Дженсон умудрился загнать его сюда? — вдруг подумал Томас. — Предложил целый грузовик спиртного?       Дженсон вошёл в кабинет последним. Он не сел за свой стол, а лишь встал подле него. Пауза, которую он выдерживал, растягивала время, пока все топтались в середине комнаты, не зная, что делать. Томас оглянулся на диван: это было не столько желанием, сколько необходимостью. Все тело ломило от боли.       — Сядьте.       Было ли это результатом розовой адской таблетки или нет, но как Томас стал провалился в просиженную подушку у края, он не мог не заметить, как тело директора вытянулось, будто он доставал головой до потолка, как лицо его заволокло тенями. Холодная лампа позади него, очертила его фигуру ледяным веером света.       Хорхе в отличие от них остался на месте. Скрыв ладони в карманах, он вперился взглядом в ковролин и будто бы ожидал суда. Какие бы Томас ни ощущал муки совести, как бы он ни был благосклонен к латиносу, даже с помутнённым рассудком он понимал: на Хорхе лежала вина за пропажу подростков, и Крысун собирался испить из него все соки. Хищнически замерев, тот выжидал пока кто-то не вытерпит, поменяет положение тела, кашлянет или каким-то другим образом привлечёт его внимание, чтобы он мог тут же вцепиться, но этого не происходило, а Томас молил крохотную, единственную мыслящую горошину в его голове, взять контроль над всем его непослушным мозгом. Он сжал челюсти, пытаясь сдержать из ниоткуда надвигающуюся силу, а именно водопад дурацкого, неконтролируемого хохота.       Он прикусил щеку, когда к нему пришла несвоевременная мысль. Просто немыслимо: днём у них был выгул в человеческий мир, следом они превратились в снеговиков, пережили ночь в лесу, убегали от голодного медведя, позже Томас, который грациозно спародировал падение Бастера Китона, обзавёлся громадной шишкой на лбу — ощутил он её только сейчас, и она, к слову, начала набухать и пульсировать. Сейчас они будут получать нагоняй от великого Дженсона, ведь премудрый директор, о чудо, вспомнил дорогу до кабинета! И тот собирается отчитывать их, за то, что, видите ли, они нарушили правила. Томас же сидит в дупель обдолбанный какой-то хернёй с радугой на упаковке.       Малькольм ткнул его локтем, и по его многозначительному взгляду стало понятно, что Томас делал что-то не к месту подходящее.       — Ну и долго мы будем тянуть резину?! — сорвался Винс.       Дженсон метнул на него взгляд.       — Я понимаю, ваше время ценно. — деловито начал он. — Но, к сожалению, вопросы безопасности наших воспитанников ценнее. Вы присутствуете здесь как свидетель и представитель педагогического состава на время этого… разбора. Прошу запастись терпением. Или ваше присутствие здесь более необязательно?       — Ну, потеряли мы троих. Нашлись же, вон, живёхонькие сидят.       — Давайте уточним. Мы их не теряли. — вставил своё Хорхе, скрестив руки. На его лице явственно горело раздражение. — Вы попросили нас экстренно приехать, когда парни просто… вышли подышать свежим воздухом.       — И правда, в наших краях свежего воздуха в избытке. — без лишних эмоций парировал директор.       Хорхе сжал губы.       — Обязательно ли проводить собрание ранним утром? Сейчас от силы половина седьмого.       — Я предпочитаю ампутировать палец, пока гангрена не добралась до горла. Вы как врач должны меня понять. И раз мы разбираемся с этим сейчас, может быть, напомните условие, при котором я позволил вам находиться вне стен этого дома? — он направил взгляд куда-то в стену, прямо над головами Томаса, Малькольма и Магнуса, и Томас поёрзал, почувствовав, будто на него навели дуло ружья. Плечи сами собой напряглись, захотелось встать и уйти в угол комнаты. Однако директор явно требовал ответа от другого. Хорхе, просев под грузом чужой манипуляции, тут же взорвался, в миг становясь красным…       — Место, куда мы ездили, абсолютно безопасное! Я бы не рискнул иначе. И мы были аккуратны и почти не привлекали внимания. Я же объяснял ещё тогда, когда давал расписку! Между прочим, директор, мой документ находится у вас! Если не верите, проверьте свои ящички. Там же найдёте и свою роспись с согласием на выезд.       — Всё было под вашей личной ответственностью, — произнёс Дженсон, и его голос, растягивающийся по комнате точно спираль, приобрёл шелковистые, почти отеческие нотки. В уголке его рта дрогнула микроскопическая мышца, тень усталого разочарования, как от ребёнка, который настаивает на своих фантазиях. — Мы обговаривали условие. Не привлекать излишнего внимания. Совсем. — Он сделал паузу. — А вы устроили перфоманс. Вы выставили их на всеобщее обозрение. Это внимание привлекает определённые… институции. И их вопросы, если я вовремя не вмешаюсь, будут адресованы не мне, а вам. Вам, под чьей личной опекой они находились.       Порывистость учителя мигом сменилась нервной скованностью. Он боялся не выговора. Он боялся, что директор произнесёт вслух что-то, о чём знали только они двое.       — Повторюсь. Вы не проконтролировали ситуацию, а троих и вовсе потеряли. — выдержав микро-паузу, продолжал тот. — Устроили этот беспорядок. И дело уже не в моих «ящичках». Дело в папке, которую завели в полицейском участке. Их засняли. Ищут. И, знаете, кого ищут в первую очередь? Взрослых, которые их сопровождали.       Хорхе как мог старался спрятать подавленность, гордо подняв голову, но его выдавали глаза, обращенные вниз. Все это время Томас чувствовал прилив странных ощущений по всему телу, отдающий жаром в щеках и тошнотой в желудке, он боролся и с переживаниями за учителя, и с приступом веселья, настигнувшим его так невовремя. Он был поглощен туманным забвением и то выныривал из него, то нырял обратно, позабыв, что вообще здесь делает. Вскоре его настигла еще одна волна: смешанная со щекочущим чувством в груди и желанием разрыдаться.       Дженсон побарабанил пальцами по столу и, под вниманием нескольких пар глаз, бесшумно выдвинул ящик, извлёк из него два конверта и положил на край.       — Официальное уведомление из двух отделов полиции. Первое — о замеченном происшествии, прислано совместно с сопроводительным письмом. Второе — от обеспокоенной женщины, которой не посчастливилось встретить под колесами своего автомобиля преграду. — его пальцы сложились домиком перед грудью — в позе полного, недосягаемого спокойствия. — Можете ознакомиться.       Томасу не терпелось увидеть, что же там написано, но никто не спешил привлекать внимания. К счастью, Хорхе отважился подойти ближе и раскрыть конверт. Рядом с ним, вместе со Скоттом, тут же оказался и Томас, глаза сами побежали по тексту:

Официальное уведомление о нарушении общественного порядка несовершеннолетними

№ MI-333444555

Отправитель: Управление полиции города Мендон, штат Мичиган. Третье отделение полиции. Получатель: Администрация приюта «Family Piere»       Уважаемые господа,       Доводим до вашего сведения, что третьего января в 19:15 по адресу Восток-Мейн Стрит, дом 407, сотрудниками Управления полиции города Мендон был зафиксирован факт нарушения общественного порядка с участием несовершеннолетних воспитанников вашего учреждения.       По результатам проверки установлено следующее: группа несовершеннолетних в вечернее время, находясь в общественном месте, допускала действия, нарушающие общественный порядок, а именно:       1) Совершили мелкую кражу частной собственности, похитив с придомовой территории декоративную фигуру (садового гнома) стоимостью, не превышающей 250 (двухсот пятидесяти) долларов (нарушение MCL 750.356(4);       2) Громко выкрикивали оскорбительные выражения, тем самым нарушая тишину и покой граждан (нарушение MCL 750.170);       3) Совершали мелкие хулиганские действия, выразившиеся в демонстративных неприличных жестах в адрес прохожих (нарушение MCL 750.167);       4) Создавали обстановку общественного неудобства, вызывая недовольство со стороны местных жителей.       С учётом несовершеннолетнего возраста указанных лиц, на основании MCL 712A.2 (Компетенция ювенальной юстиции), материалы дела переданы в Службу по делам несовершеннолетних для дальнейшего разбирательства, просим администрацию приюта провести внутреннюю проверку по факту вышесказанных правонарушений, а также принять меры воспитательного характера в отношении причастных лиц.       Копия протокола об административном правонарушении, а также фотографии с места инцидента прилагаются к настоящему уведомлению.

С уважением,

Юстикс Р. Браун

Сержант Управления полиции города Мендон,

штат Мичиган

Номер жетона: 2456

      — Обратите внимание на фотографии.       Томас чуть не дёрнулся. Голос мужчины оказался прямо у него в ушах, разбегаясь по мембранам, но, подняв голову, он обнаружил его все так же сидящим на кресле.       Спокойно, Томас. — он медленно втянул воздух и выдохнул. — Это только кажется…       Снимки, сделанные из окна соседнего дома, и в самом деле имелись. На одном из них Бронски, завидев объектив, с вызовом демонстрировал в его сторону средний палец.       — Кража? — не веря глазам, просипел Хорхе. — Какой ещё садовый гном?..       — Например, вот этот? — Дженсон кивнул в угол комнаты.       Все, как по команде, повернули головы. У торшера, будто наслаждаясь зрелищем, лучезарно улыбался небольшой садовый гном. Весь этот допрос, казалось, не имел к нему ни малейшего отношения.       — Откуда он здесь?       — Сидел на одном из сидений вместе с вами. Не заметили?       Пока Хорхе сетовал: «Какие к черту садовые гномы зимой?!», Томас, не медля, вскрыл и второй конверт. В письме некая Карен Уильямс выражала тревогу: на шоссе Мендон-Роуд сбили подростка, которого она (или, скорее, её муж) в панике окрестила «помешанным». Женщина беспокоилась о состоянии юноши. Признание, которое должно было льстить, сейчас горело в руках Томаса стыдом. Дженсон сидел напротив, и Томас отчётливо видел, как тот упивался своим превосходством. Да, директор был обеспокоен вниманием полиции, но в этот миг он смаковал неловкость провинившихся и их осознание совершенной ошибки.       Следующие слова только подтвердили это:       — Каждый из вас понесет соответствующее наказание. По мере содеянного.       Ну ты и крыса, — пронеслось в голове, и во внезапно воцарившейся тишине эта мысль прозвучала оглушительно громко. Ладони взмокли, и Томас неосознанно сжал бумагу в кулаке.       Винс, севший на стул задом наперед и лицом к спинке, криво усмехнулся. Ему явно было что сказать, но он промолчал. Почему? Потому что любое слово было бы пустым звуком? Или, потому что у Дженсона были на него рычаги давления?       — Но сэр, господин директор, я не виноват! — запротестовал Грейс, протискиваясь к столу и оттесняя Томаса локтем. — Я, итак, батрачу везде, где только можно! Еле нахожу время на сон!       В дверь коротко постучали. Дженсон сделал короткий жест, указывая Винсу, чтобы тот открыл ее. Мужчина направился к выходу, и Томас, затаив дыхание, проследил за его движениями. Винс взял со стола пластиковую карту, провел ею вдоль почти невидимой щели на косяке, и только потом вставил в замочную скважину механический ключ.       Вот почему у меня не получалось ее открыть! — мелькнула мысль у Томаса. — Он приделал к двери электронный ключ!       — В этом виноват только этот идиот! Это Томас! Томас виноват! — не унимался Грейс, уже обращаясь к вошедшему старшему куратору.       Юноша закатил глаза и выдохнул: «Самое подходящее время, чтобы зайти, да, Алби?». Если старший куратор узнает, что виноват именно он, Алби его убьёт. Томас уже приготовился к тому, что в спину вопьется привычный цепкий хват, но Дженсон, заметив куратора на пороге, вдруг передумал. Он жестом велел Алби ждать за дверью, и Винс плотно прикрыл её.       — И кто из вас Томас? — поинтересовался Дженсон.       От прежней строгости не осталось и следа. Директор расслабленно откинулся в кресле и с наслаждением наблюдал за происходящим, будто за дешевым представлением.       Томас с трудом оторвал взгляд от двери, за которой остался Алби, и уставился на директора. Он никогда не питал теплых чувств к старшему куратору, но сейчас даже ему стало его жаль. Публичное унижение, — а это выглядело именно так — Дженсон устроил специально. Из личной неприязни.       — Ну, я, — выдавил юноша.       В голове лихорадочно заметались мысли. Последствия ещё можно было бы обратить вспять, но пятно на его имени — уже нет. Перед глазами, как киноплёнка, пронеслись все его проступки за последние пару недель (о том, что было начиная с августа, он старался даже не думать).       Интересно, — подумал он. — Где проходит грань жестокости этого человека? Пока что он лишь играется с нами, словно с коллекционными безделушками. Но что будет, когда ему наскучит?       Дженсон всё это время смотрел на него.       — Посмотри на меня, мальчик.       Прежде чем он успел что-то сделать, вмешался Хорхе, бросив на них беглый взгляд:       — Пусть все трое идут в лазарет. Видно, что им нужно лечение и отдых.       Он слышал за своей спиной тяжёлое, хриплое дыхание Малькольма, которое то приближалось, звуча прямо в ухе, то уплывало куда-то вдаль. Время тоже плыло, сжималось в тугой комок между ударами сердца, растягивалось, и тогда все звучало оркестром как сквозь толщу воды.       Томас вперился в пол, считая, что никакого отдыха ему не видать. Не тогда, когда тянет блевать прямо на зелёный ковролин. Он не заснёт, даже если сильно захочет, а если и получится, то снова упадёт в сон со свиньями и горящим домом, которые оставались в памяти яркой картинкой.       В лучшем случае, — подумал он, чувствуя, как мысли путаются, — у всех моих видений есть какой-то смысл. В худшем — это просто игра воображения на фоне яркой «конфетки».       Было ли игрой воображения чувство, что в это мгновение он стал главным объектом внимания? Все почему-то смотрели на него, и пока Хорхе вновь заговорил, втолковывая что-то про их состояние, душ и медпункт, Томас в замедленном забвении обвёл взглядом стол и стену напротив в поисках чего-то, что могло бы его привлечь. Но всё, что он разглядел, это до скрипа блестящая поверхность, где каждая вещица лежала строго параллельно другой. Эта геометрическая правильность казалась насмешкой, когда внутри у него всё давно перекосилось и поплыло.       Чуть повыше, на стене, висела картина в медной раме. Она была тяжелой и зависла у директора прямо над головой. Еще немного и нить, на которой она держалась, лопнет. Томас на миг засмотрелся, пытаясь воспринять её сюжет.       Картина была слишком светлой для этого кабинета. Пятеро людей склонились над столом в тесной мастерской, и весь свет, казалось, лился откуда-то изнутри, от их обеспокоенных лиц.       В центре, в накинутом белом хитоне, находился мальчик. Лет десяти, не больше. Он вытянул вперёд худую ладонь и смотрел на неё с удивлением и тихим ужасом, будто видел впервые. Из маленькой раны крови натекло уже порядочно, она тянулась тонкой ниткой по запястью, капала на босую ногу и пятнала деревянный пол.       Женщина рядом, наверное, мать, склонилась к нему, почти касаясь щекой его волос. Лицо у неё было спокойное, но руки… Томас отметил, что ее руки застыли в воздухе, не решаясь прикоснуться. В отличие от нее, один из старших без страха сжимал его пальцы. Красный цвет его одежд горел среди всех этих телесно-зеленых тонов, и взгляд сам тянулся к нему, а следом и к оружию позади. Среди плуга и лопаты он разглядел лестницу, на которой притаилась голубка.       Томас хотел отвести взгляд, но не мог. Все цвета пульсировали и светились, а мальчик по центру гипнотизировал его взглядом тоски и смирения.       Странный выбор для кабинета. Слишком не вяжущийся с самим Дженсоном.       — Что с твоими глазами? — вновь окликнул его голос.       — Интересная картина.       Дженсон словно нехотя оглянулся, взглянул на неё так, будто видел впервые, или в тысячный раз, но без всякого интереса.       — Да. Символов много, а суть одна: жертва неизбежна. — Он перевёл взгляд на Томаса. — Но я не о ней. У тебя красные глаза.       — Я случайно попал ему грязью. — неожиданно подал голос Малькольм. — Мы подрались. Из-за старой ссоры.       — Какой же?       — Девушку… не поделили.       — Надо же. И как её имя?       Тут даже Винс не выдержал и взглянул на директора с немой, но красноречивой гримасой: «Неужели вы это серьёзно?»       Прицепился… — Томас лихорадочно перебирал в памяти имена, пытаясь выбрать то, что не породит новых проблем, но вдруг в его ногу довольно ощутимо ткнулся чей-то ботинок. Первым порывом было оттолкнуть наглеца, но мозг тут же просигналил: Подсказка! Если Малькольм толкает его — значит, имя имеет к нему прямое отношение. Почти все девушки в их окружении имели к Томасу отношение, но «встречался» он лишь с одной.       — Мы никому не скажем, — с лёгкой, язвительной улыбкой проговорил Дженсон. — Говорите одновременно. На счёт три.       — Тереза, — хором выпалили парни.       Брови директора театрально взметнулись к потолку, но Томаса не покидало стойкое ощущение, что тот просто мастерски над ними издевается.       — Ну конечно! — воскликнул Дженсон, разводя руками в показном удивлении. — Наша холодная королева. Там и правда есть за что побороться… Я подумываю отправить её обратно в Ленсинг. Что скажешь, Томас?       Не этого ли она хотела?..       — Это было бы… замечательно.       Дженсон лукаво сощурился.       — Вот как. У вас разлад? Она же в отличие от тебя умоляла меня не отправлять её туда.       — Но… — он замолк. Сколько раз он был свидетелем жалоб Гарриет, как она хочет поскорее покинуть это место? Она спит и видит, как уезжает отсюда, а Тереза… умоляла Дженсона оставить их здесь? Что за чертовщина…       — Что скажешь?       Он не нашёл, что ответить.       — Что ж, — пальцы мужчины в очередной раз побарабанили по столу. — ступайте.       Стараясь стереть из головы липкий тон его голоса и пронзительный взгляд, Томас с противоречивыми чувствами направился к двери. Прогресс был ничтожен: маньяк-директор покопался в его голове и дал понять, что Томас — лишь коврик под его лакированными туфлями, об который удобно вытирать ноги. Единственным позитивом были секрет замкá и то, что их наконец отпускают. Но Хорхе… Томас украдкой взглянул на учителя. Тот стоял, опустив глаза, и вся его поза кричала о поражении. Ему сейчас влетит по полной. И всё из-за меня. Он ограждал нас от разговора с Дженсоном. Если бы как-то помочь ему…       — Думаю, вы со мной согласитесь, что облажались по полной. За полную потерю контроля и нанесение ущерба репутации учреждения — вы лишаетесь жалованья на три месяца. Мистеру Винсу, за недостаточный надзор, — удержание четверти оклада. — раздался за спиной ровный, методичный голос, заставив Томаса замереть у самого порога. Юноша резко обернулся, не веря своим ушам.       — Вы что, с ума сошли? — сорвалось у него прежде, чем он успел подумать. — Он ничего такого не сделал, чтобы его так грабить! И он хоть что-то делает, в отличие от некоторых!       Взгляд Дженсона мгновенно зацепился за него, игнорируя его перекошенное от возмущения лицо.       — Томас! — Хорхе поднял руку в предупредительном жесте. — Не надо. Я полностью осознаю всю ответственность и не нуждаюсь в защите.       — Но лишать зарплаты на три месяца — это нечестно!       В комнате повисла густая, звенящая тишина.       Директор кивнул.       — Верно. Зато честно оставлять детей на произвол судьбы в лесу, где водятся дикие животные.       — С нами всё в порядке! Правда, немного задело, но это я виноват! Признаю! Он тут ни при чем, — Томас кивнув в сторону Хорхе, потом заметил застывших у двери парней. — Вообще никто не виноват. Только я.       — Верно! Верно! Это он! — поддакнул Грейс, и под тихое «заткнись» Скотта, заскрипел зубами.       — Отлично. — холод сошёл с лица говорившего, и его черты разгладились. — Значит, вы сознались.       — Ну… — так, пожалуй, будет лучше. — Вы смягчите наказание для профессора?       Резкая трель разорвала тишину, заставив всех вздрогнуть. Юноша лихорадочно огляделся. Телефонный звонок. Но откуда? Дженсон тоже на мгновение замер, и в этом коротком замешательстве Томас успел заметить тень искреннего недовольства, будто тот не хотел показывать им телефон и где он находится.       Аппарат обнаружился у левой стены и оказался неказистой коробкой, скрытой плотной тканью. Ни одна мышца не дрогнула на лице директора, когда он, приблизившись, деловито ответил на звонок. Разговор длился минуту, и отвечал он так, как подобает богачам, получающим добрые вести об удачной сделке.       Наконец он положил трубку и улыбнулся образовавшейся тишине, где было слышно только их дыхание. Тиканье часов вдруг напомнило о старике Элморе, но этот звук был гипнотическим и тяжёлым, будто внутри механизма была вовсе не стрелка, а небольшой перочинный ножичек, отстукивающий по дереву.       — О нет. — если бы Томас не следил за ним, то не услышал бы как он, намеренно заглушая шаги каблука о дерево под ковролином, подошел почти вплотную к их образовавшемуся кругу. — Нет, нет, нет. Профессор будет закрывать свои ошибки как подобает мужчине. Самостоятельно. Со всеми последствиями. Он лично поедет в лагерь и закроет весь ущерб, что причинил нашему банку.       Хорхе молчал, и почему-то складывалось впечатление, что он знает, о чём идет речь.       — Я оплачу.       — Несомненно. И не забудьте про дома, которые были повреждены после нападения медведя. Думаю, это тоже не станет для вас проблемой.       Томас прикусил щёку, стараясь держаться на плаву диалога. Снова медведь и, скорее всего, тот же самый. Худа ещё хуже? Хорхе, который, казалось, считал так же, затих, но его выдавали трясущиеся руки. Он закрыл лицо ладонью и отошел к окну, приоткрыв его, впуская в легкие холод. Директор отвернулся к столу, сжав ладони за спиной.       — Пять месяцев.       Из угла донесся вздох: «О, черт». Винс побарабанил пальцами по ножке стула.       Эта фраза была брошена слишком просто, будто Дженсон уже давно отпустил их и разговаривал сам с собой, и Томас в непонимании качнув головой, еще раз прокрутил слова в голове.       Кто-то сжал его за плечо и подтолкнул к двери.       — Постойте…       — Молчи, Томас. — шепнул Скотт.       — Пять месяцев?! — он рванулся, выворачиваясь из хватки так резко, что плечо пронзило болью. — Зачем тогда вообще работать в этой дыре, если не будет зарплаты?!       Дженсон медленно повернулся. Теперь он стоял вполоборота, но этого хватило, чтобы Томас увидел его пустые, вымороженные, не обещающие даже быстрой смерти глаза.       — А ты нахал, Томас, — голос его был тихим, но в нём звенела закалённая сталь, готовая расколоть любое сопротивление. — Смеешь перечить, когда следовало бы хранить молчание? Я запомнил тебя еще в октябре, когда ты позволил себе подобную вольность. — Взглядом тот царапал его тело: шею, грудь, руки, будто фиксируя каждую деталь для будущего досье. — Мне доложили, что на днях ты устроил здесь полнейший хаос. Это так?       Хорхе шагнул вперед, заслоняя Томаса собой.       — Он ударился головой. Не думает, что говорит-       — Да, он ударился головой! — поддакнул Скотт.       — Нет, не так. — Томас вздернул подбородок, чувствуя, как вскипает под кожей кровь.       Дженсон расщедрился на ухмылку.       — Ну как же. Несколько десятков подростков носились по дому, точно безмозглые животные. Крушили окна и двери. Ломились в чужие спальни. — Он сделал шаг вперед. — А ты не в курсе, когда, кажется, был во главе? Или я не прав, Томас Эдисон?       — Директор-       — Я ещё с ним не закончил.       Хорхе осекся на полуслове.       — При всем уважении… — начал он снова, но теперь в его тоне слышалась не просьба, а отчаянная попытка вытащить Томаса живым. — Я настаиваю. Томас, Малькольм и Магнус должны немедленно встретиться с парнями из медпункта. У всех зияют дыры. У двоих — в головах. У одного — на лице. Вы всегда сможете продолжить допрос, но позвольте ему хотя бы привести себя в порядок.       Дженсон даже не повернул головы. Он смотрел только на Томаса и смотрел так, будто препарировал его заживо.       — Подобная смелость, — произнес он медленно. — или, что вероятнее, отсутствие ума, показывает, что Томас в полнейшем порядке. — короткий, пренебрежительный кивок подбородком в сторону парней. — Не удивлюсь, если все это — бутафория. Кроме грязи, пожалуй. Обычное привлечение внимания. Подростковая истерика, рассчитанная вызвать жалость.       Что-то внутри, что всё это время никак не находило выхода, даже в его вспышках, тут же лопнуло. Весь страх, вся паранойя, весь кислотно-радужный хаос в голове сжались в одну ослепительно-белую точку ярости.       — Ах ты, ублюдок! — выплюнул он, рванувшись вперед.       Он не успел сделать и шага: чья-то рука закрыла ему рот, одновременно впиваясь пальцами в челюсть так, что зубы клацнули. Вторая рука перехватила его поперек груди, прижимая к чужому телу, лишая возможности двинуться.       — Проведёшь пару дней в лазарете. — прошипел Хорхе ему прямо в ухо. Не глядя на директора, тот, кого он защищал, за кого готов был наброситься на Крысуна, тащил его к выходу, как нашкодившего щенка. Как оборванца с помойки. Как самого последнего лжеца и предателя в этой комнате.       Томас дернулся всем телом, пытаясь вырваться, но его держали крепко. Тогда он извернулся, отмахнулся от зажимающей рот ладони и, уже стоя одной ногой в коридоре, прокричал через плечо:       — Вы злитесь, потому что мы привлекли внимание полиции, и вовсе не потому, что были в опасности! Прячетесь от органов, директор? Отвечайте!       Винс поднялся с места, Томас сделал еще одну попытку вырваться, но из темноты возникли другие руки и с очень знакомой болезненной хваткой, повисли на плечах, удерживая его на месте.       Ему хотелось драться, бороться, кричать на этих слепцов, которые ничего не видят у себя под носом. Вокруг же обман! Сплошной обман! И Дженсон порождает его каждый день!       Он уже не помнил, с каких именно слов началась их перепалка, осталась только слепая ярость. И когда вынырнул Хорхе, Томас почти выплюнул ему в лицо: «А вы?! Вы тоже прячетесь от полиции?!», но прикусил язык. Металлический привкус заполнил рот, и в то же мгновение чья-то сила выдернула его из толпы, швырнув вглубь коридора.       Пышущий злобой, с перекошенным лицом, Алби вцепился в ворот куртки Томаса так, что окровавленная ткань впилась в шею, и потащил за собой.       — Алби, ты слышал разговор. Нужно вызвать полицию.       — Молчи.       Старший не повёл его на второй этаж. Они шли длинным коридором, пока не оказались у знакомой двери, той самой, у которой Томас стоял пару дней назад с собакой на руках.       — Нет, постой… — сердце бешено колотилось о рёбра, желая как можно скорее вырваться и броситься в эту самую комнату, прямо объятия горячих рук, но Томас с жалостью понимал, что Галли был последним, перед кем он хотел предстать в подобном виде. Грязный, с ног до головы в крови, блевотине и грязи. Обдолбанный в хлам. — Не нужно к нему…       Старший, не церемонясь и не беспокоясь о его комфорте, разорвал сонную тишину ударом кулака в дверь, и Томас дёрнулся от этого громоподобного грохота.       — Прекрати вырываться! — тот вновь стукнул по двери, пока она не открылась и перед ними не предстал Галли. Передние пряди волос спадали на глаза, он был взъерошенный и злой.       Живой…       — Какого хера?! Алби? Чё за…       Томаса повело вперёд, и он, сжатый и сгорбленный, стукнулся лбом о чужую ключицу.       — Вот, тебе на передержку. Нянчись. Его нужно показать медикам, а следом — в лазарет.       — В чём дело?       Но Алби стремительно удалился, также быстро, как и пришёл. С другого конца коридора всё ещё доносились восклицания и рёв воды в душевых, и, скорее всего, парни уже перетёрли кости поздно прибывшему бунтарю. Слухи о нём утихли спустя три месяца после заселения, но он знал, что они возобновились вновь. Томас убеждал себя, что ему всё равно. Однако, едва разобравшись с одной отработкой, он тут же влип в другую. И если бы всё случилось не по его воле, оправдывать себя было бы куда проще.       Прибившись в угол как брошенный пёс, он обнимал себя руками, глядел в одну точку, боясь пошевелиться, посмотреть ему в глаза. Может, — думал он, — Галли вернётся к кровати, заснёт и забудет обо мне? Да, это было бы лучшим исходом, ведь худший — происходит в эту самую секунду.       Галли, до странного молчаливый, смотрел на него в упор, то опуская настойчивый взгляд на грязные ботинки, то поднимая к его лицу.       Томас отвернулся к углу.       — Я хочу уйти. — прошептал он.       — Что произошло? — спросил тот, и Томас услышал в его голосе явное недовольство. Внутри всё болезненно дёрнулось и заскулило.       Он считает, что я во что-то вляпался. Опять. И он, конечно же, прав. Опять.       — Всё как обычно. Я облажался.       — Что произошло?       — Я хочу уйти в комнату.       — Мне похер, что ты хочешь. Ты слышал мой вопрос.       Томас развернулся так резко, что перед глазами всё поплыло, а в висках запульсировало.       — Это опять я, понятно? Опять я виноват. Можешь быть доволен, что я опять облажался. — отчеканил он, вкладывая в каждое слово всю кипящую смесь злости и стыда. — Для наказания я готов закрыться в своей комнате и запереться в ней как в башне! Пусть меня морят голодом, заставляют ходить на отработки, — на которые, по всей видимости, я буду ходить до самой смерти! Пусть! То, что я сделал, запомнится всем на долгие годы, будете сыты по горло! Наверное, стоит вырыть себе могилку на будущее? Под тем дубом у озера, самое уютное местечко, не находишь? Я откинусь здесь, сдохну, обещаю. Может, уже в земле и побратаюсь с Грейсом, а то вживую наши отношения немного хромают…       — Что ты несёшь?..       — И вообще, — Томас поискал свой телефон в карманах и открыл номера быстрого набора. — я вызываю чёртову полицию. Прямо сюда.       Галли сделал короткое движение, за которым Томас не успел уследить. Тот оттолкнул его к стене, будто отмахиваясь от чего-то, что неприятно, чтобы огородиться и одновременно привести в чувство взбунтовавшееся существо.       Томас отшвырнул его руки подальше и еле сдержал слёзы.       — Не смей!       Он отпрянул в угол, стукнулся головой, отлетел в сторону, ближе к окну. Комната показалась ему меньше и ýже, стены вокруг начали медленно сжиматься и давить. Голова шла кругом. Он впился ногтями в кожу, прямо под волосами, в надежде почувствовать что-то большее, чем головокружение, но ощутил вспышку боли, потому что надавил на больное место, и жар по всему телу, будто под кожей был кипяток, а не кровь. Телефона в руках уже не было.       Твою ж мать!       Он сильно сжал челюсти, откинул прочь куртку и свитер, распахнул окно, вылезая по пояс навстречу холоду в одной футболке.       — Эй, эй, эй!       Он подавился воздухом, когда Галли перехватил его за пояс и оттянул назад, заставляя сесть на кровать.       — Не трогай меня!       — Ты меня вынуждаешь!       Он с усилием различил очертания кресла с красной обивкой, которое было убрано к противоположному углу, подальше от глаз. Оконная рама с грохотом захлопнулась, и Томас, поймав момент, упал на колени, судорожно оглядывался в поисках пропавшего сотового.       — Сядь, блять!       — Где он… Где же…       — Где что?       — Где мой телефон? — огрызнулся Томас. — Ты точно видел, куда он упал!       — Ты не доставал его, идиот.       — Ну конечно.       — Посмотри на меня.       — Иди в жопу, блять.       Он вскочил так резко, что мир вновь кувыркнулся. Стены качнулись, и Томас замер, хватаясь за воздух, пока реальность снова не встала на место.       Мысли хлестали через край, как вода из прорванной трубы. Как еще можно дозвониться до них? Нужно поставить всех на ноги, всех! Позвонить в полицию, пожарникам, вызвать скорую помощь. Этого ублюдка нужно брать, пока он еще расхаживает в кабинете. Срочно, срочно, срочно! Вот только его телефон куда-то пропал.       Галли его не поймет, он на стороне Дженсона, к тому же его телефон не работает. Томас отправил ему столько сообщений, а те так и не пришли…       Он вдруг застыл и перевел взгляд на Галли. Тот всё ещё по-злому смотрел на него.       — Хотя, нет. Нет, никуда не иди. Где твой сотовый?       — Ага, разбежался. — плюнул тот.       — Я знаю, он у тебя.       — Нет. — Галли снова доказал, что он на стороне Крысуна. Он предал Томаса. Может, не предавал, но всегда был на его стороне.       — Почему ты врёшь мне? — с обидой спросил Томас.       Педанты! Сговорились… Нужно срочно найти Минхо!       — Я не вру! Когда я тебе врал? Сначала успо-       Но Томас уже соскочил со своего места. Минхо точно встанет на его сторону, точно поймет. Осталось его найти, наверное, тот как обычно бездельничает где-то здесь, на втором этаже…       Его с силой толкнули к дверному косяку, он замешкался, но короткая вспышка света — исчезающий в замочной скважине ключ, — вырвал у него короткий возглас.       — Нет!       — Агх! Прекрати царапаться!       После громкого щелчка наступила тишина. Томас громко дышал, Галли повернулся к нему, откинувшись спиной на дверь и заслоняя выход.       — Галли…       — Быстро сел на кровать. Или на кресло.       — Ты… Ты запер меня. Просто взял, сука, и запер! — он ударил ладонью по двери. — Я сейчас же уйду отсюда, понял?! Уйду, блядь, и никогда не вернусь.       — Придурок… Что за чушь ты порешь? Иди сюда.       — Не трогай меня! — крикнул он, отбрасывая его огромные руки, на лету превращающиеся в кулаки. — Не трогай, говорю!       — Что, уйдёшь в таком состоянии? — бросил Галли и тут же придержал дверь, когда Томас вновь вцепился в неё. — Кому ты собрался звонить?       — В полицию!       — Зачем?       — Потому что Дженсон урезал Хорхе зарплату. — невозмутимо ответил Томас. — Посылает его разобраться с медведем самостоятельно! И еще этот телефон, и странный ребенок на картине. Он что-то скрывает! Он сменил замок на двери!       — Сядь, расскажи спокойно.       — Говорю же тебе! Мне нужно позвонить!       Нет… Так ничего не выйдет. Он не понимает, не понимает… Томас яростно вцепился в его кулак, в котором скрывался ключ.       — Мне… мне просто нужно выйти. Мне нужен воздух. Пространство. Открой, а? Ну не смотри так, просто немного приоткрой, и я быстро уйду, а? Ну? Я быстренько. Не держи её. Галли… Галли, не держи. Не держи! Сука… Открой, слышишь? Слышишь меня?!       — Закрой рот, если не хочешь, чтобы сюда сбежался весь дом.       Томас поперхнулся воздухом.       — Ты охренел?!       Макушку пригвоздило к стене, Томас поперхнулся от боли, перед глазами расплылись радужные круги, но его рот тут же запечатали ладонью.       — Не ори, — спокойно, даже слишком, отозвался Галли и немного ослабил хватку, когда до его ладони дотронулась слеза. — Что… Гхм. Что с твоими глазами? Они обычно не такие чёрные. Ты что-то принял, да? Эта хрень вроде успокаивает, тогда почему ты ведёшь себя как сумасшедший?       Отцепив его ладонь в сторону, Томас шикнул:       — Твоя трава только успокаивает! Убери руки от меня!       — Я тебе хуже не делаю. Так сейчас будет лучше, даже когда ты разбудил весь дом.       — Да посрать мне! И лучше для кого?! — Томас снова взвёл кулаки. — Лучше для тебя, чтобы я опять молчал? Чтобы ты опять командовал мной, как какой-то собакой?       — Чего?.. Я всегда спасаю твою задницу, если ты не заметил, — ответил Галли, выпрямляясь.       — Спасаешь? — Томас хохотнул, но в голосе прорезался надрыв. — Закрывая дверь и загоняя меня, как скот? Ты хоть слово такое знаешь? Скот? Понимаешь, что со мной сейчас происходит? Понимаешь, почему мне срочно нужно выйти? Нет, нет, чёрт возьми, я не могу тут сидеть. Со мной всё в порядке. Отпусти меня.       — Нет!       — Отпусти!       — Нет.       Тогда Томас сделал попытку оттолкнуть его. Пальцы обожгло его горячей кожей, он втянул воздух в легкие, стало очень жарко. Всё это время Галли бегал за ним без футболки, и сейчас он весь степенно пылал, точно печь в жаровне. Яростное сопротивление таяло в красноватом сиянии его кожи. Взгляд невольно прикипал к тому месту, где всё чаще, всё отчаяннее билось его сердце.       Этот жар объял его целиком, мелкими бугорками передвигаясь от места соприкосновения пальцев к его коже, по руке до своей загнанной в угол решета души. Он глубоко вдохнул, пошевелил пальцами, которые почему-то стали красными и нагретыми. Но они не отнимались от его тела, будто примагнитились. Он опустил ладонь ниже, чувствуя, как подушечки пальцев перенимают биение сердца, дыхание, как повторяют очертания мышц под бархатной кожей. Время растягивалось между ними, растекалось по телу, Томас еле ловил ртом воздух, боясь, что задохнется от испепеляющего взгляда напротив.       Он бы мог простоять так вечность. Лишь бы понять, реальность это или нет. Нужно было срочно вернуть себя в настоящее, даже если оно таяло, как след на разгорячённой коже.       Перед тем резкий шум пригвоздил его к стене, и последнее, что он увидел, были пальцы на его животе, ниже уровня пупка. Они сползли вниз на несколько дюймов, прежде чем полностью исчезнуть. В пространство вонзился громкий грохот, Томас отлетел от очага своего стеснения и перестал дышать.       С коридора донёсся женский голос.       — Галли?       Тот выпрямился и выругался.       — Отстань от меня!       — Ты что, охренел?! Я пришла не к тебе, а к Томасу! Мне сказали, что он здесь.       — Пошла нахер отсюда! Даже разговаривать с тобой не собираюсь! Иди трепаться в другое место!       Томас отлип от стены, поспешно прошёлся по комнате, вновь и вновь хватая себя за волосы. Руки, губы и пространство, всё дрожало, а он задыхался, пальцы подрагивали от возникшей вибрации, в груди всё жгло, ныло и теснило, как будто изнутри что-то распухло и теперь лезло наружу.       Галли ругался с Брендой у двери, может, стоит попробовать попросить у неё помощи?       — Бренда! Это Томас! Я-       — Она уже ушла. — констатировал Галли с абсолютной серьёзностью, которая тут же взбесила.       — В каком смысле? Она же только что была здесь!       — Она ушла пару минут назад. И, вообще-то, это была твоя девчонка. Не узнал?       — Знаешь, что, — Томас пригрозил ему пальцем. — я запомнил. Когда тебе понадобится помощь, я кину тебя, прямо как ты меня!       Тот почему-то разозлился и взвыл, запустив ладони в волосы.       — Да успокойся же ты! Сколько можно?!       — Отойди!       Томас бросился к двери, обеими руками вцепившись в ручку, но Галли перехватил его за живот, толкнул вбок.       — Ты… — начал он, но не закончил. Руки опустились, сжались в кулаки.       — Галли, выпусти меня. Где он?       — О чём ты?       — Не строй из себя дурака. Где. Он.       Тот с невозмутимым выражением пожал плечами.       — Не знаю, понял? Не знаю.       — Агх! Где чертов ключ?!       Он дёргал дверь, как будто хотел вырвать её с петель. Стукнулся плечом, ударился о косяк, попытался просунуть пальцы в щель, хотя прекрасно знал, что это бесполезно. Паника пульсировала в висках, шумела в ушах, сносила остатки разума, точно ураган.       — Чёрт, Галли, пусти! — Он уже почти кричал, голос срывался на хрип. — Ты не имеешь права! Ты не можешь решать за меня оставаться мне здесь или нет!       Тема о болезненном нахождении на краю мира смешалась с неверием Галли, что Томас сможет его покинуть. Да и сможет ли он уйти? Нет. Нет, пока это место держит его плотными тисками привязанности.       Галли схватил его за руку, дёрнул на себя, пытаясь оттащить от двери:       — Успокойся! Успокойся, кретин! Совсем двинулся?! Разве не слышишь, что за дверью уже собралась твоя толпа фанатов?       — Отвали! — Томас вывернулся, локтем ударил в бок, случайно или нет — уже неважно. — Отдай мне чёртов ключ!       Он вцепился в карман джинс Галли, пытаясь вырвать его и наконец уйти отсюда, но тот резко толкнул его к стене, прижимая горло локтем, от чего глотку засаднило.       — Прекрати, блять! Приди в себя! Ты не соображаешь!       — Это ты не соображаешь! Какого хрена ты меня здесь держишь?! — захрипел он.       Юноша чуть не сорвался с места, пальцы болели от напряжения, цепляясь за всё подряд, ища спасение. Всё вокруг расплывалось, подсознание подсказывало, что он и правда ведёт себя как последний дурак, но ведь это того стоило, он пытался найти Минхо, спасти Ньюта от могильного креста и… что-то ещё. У него огромное множество незаконченных дел.       — Тише, тише…       Теперь он не мог освободиться, его сомкнули чужие ладони и не отпускали ни под каким предлогом, даже когда скрутили до красных пятен на коже.       Наверное, так будет лучше. Нужно лишь позволить.       Он закрыл глаза, будто хотел выключить сразу и мир, и бесконечный поток хаотичных мыслей. На мгновение его затрясло. Было только тяжёлое, болезненное дыхание.       — Мне больно, отпусти… — конечно, это было бесполезно. Кисти рук уже наливались красным. — Не держи меня! Погляди, что ты сделал. Агх! Да посмотри ты! Тебе просто повезло, что ты сильнее, что бы ты делал, если бы… — Томас болезненно прикусил губу, ведь подсознание не подбросило подсказок. — Ладно, посмотри на меня, посмотри! Я спокоен.       — Ну да, как же.       — Всё, я не сопротивляюсь, — Томас разжал пальцы и поднял ладони в смирительном жесте.       — Пиздишь.       — Я абсолютно спокоен. Можешь делать со мной, всё, что захочешь.       Медленно, очень медленно Галли отстранился от него, рвано и глубоко дыша. Он всё ещё не доверял, и крохотная капля сознания, подавленная наркотиком, кричала: «Не отпускай! Держи, во что бы то ни стало!». Не известно, как он всё же сообразил, что Томас собирается сделать, произошло ли это во время, или за секунду до побега, но Томас, уже собравшийся пуститься в бега с ключами в ладони, оказался грубо прижат спиной к чужой груди. Галли грубо сдерживал его поперёк живота и шеи, зная, что именно к шее Томас потянется быстрее всего.       Ему не хватало воздуха, горло будто стянуло тисками. Он вцепился в его руки, силясь расцарапать кожу, но всё тщётно. Галли умудрился пронести их до комода. Врезавшись бедром так, что раздался громкий скрип ножек о пол, тот глубоко втянул воздух, порылся в вещах и выудил что-то на свет.       — На, смотри! Это тебе нужно? Это?!       Мир, ходивший ходуном, в голове принимавший форму торнадо, медленно начал сходить на нет. Все красочные бугорки и дрожащие лепестки цветов на разноцветных стенах начали пульсировать чуть медленнее.       Томас не мог осознать: он действительно видит то, что протянуто ладони? Или это вновь игра его мозга? Пульсирующие волны с короткой периодичностью ползли прямо к очень знакомой металлической коробочке.       Рука на его шее исчезла. Он простоял так по ощущениям несколько долгих, горячих, кусающих за внутренности, секунд.       — Как ты нашёл?       — Твою книгу я и правда брал. — с одышкой сказал Галли. — Она лежала под кроватью, но я так и не открыл её. Потому что вот эта хрень, намного интереснее.       По металлу пробежал короткий блик. Со рта сорвался рваный вздох.       — Я заметил ещё тогда, когда съезжал. Мысли о ней не давали мне покоя. — его дыхание щекотало щеку. — Я ведь догадывался. С того самого дня, когда ты спиздил таблетки со стола Ньюта. Узкоглазый не заметил, а я всё видел. Я не знаю откуда во мне нашлось столько терпения, но я ждал, пока ты сам расскажешь. До последнего думал, что это неправда. Пока не стал замечать тебя шатающимся у двери в медкабинет.       Мир продолжал медленно вращаться, отказываясь вставать на место. Но Томасу было уже все равно. Электрический разряд прошил тело, когда он, вопреки всем самовозведённым правилам, сильнее прижал руку Галли к сердцу, каждую секунду лавируя на грани безумия.       Изо всех сил сдерживая желание развернуться и прильнуть к нему, Томас замер, ощущая спиной жар его груди. Тот, должно быть, даже не понимает, что творит сейчас. Если бы понимал, то отшатнулся бы в ту же секунду.       Томас так тщательно скрывал свой секрет, а сейчас тот, глубоко дыша, признался, что знал всё с самого начала. Томас плохо скрывается, или Галли просто очень наблюдателен? Впрочем, сейчас это уже не умаляло ни того, ни другого.       Немыслимо.       Галли точно думает о том, как он мог довериться, как мог водиться с кем-то, кто подобен грязи под ногами. С тем, кто постоянно устраивает конфликты, кто врет, ноет о жизни и крадет, кто несет в себе одни лишь проблемы.       С тем, кто употребляет. Кто прямо сейчас ведет себя как сумасшедший и сдерживается из последних сил, чтобы не выброситься в окно.       Сугробы доставали почти до оконных рам, приземление обещало быть мягким, но даже так его мозги разобьются всмятку.       Всё трещало и клокотало, будто кто-то бил в колокол, он нахмурился, прикрыл глаза, стараясь унять болезненную дрожь, и она затихла, когда Галли вновь заговорил. Левитируя на грани сна и реальности, Томас сжимал его за предплечье, часто моргая, разглядывая свои побледневшие пальцы на его золотистой коже. Он больше не мог сопротивляться, его тело сделало выбор за него.       — «Лучше недосказать, чем вообще не говорить». Так ты, кажется, мне рот закрывал? Ты не доверяешь, да?       — Кому? — очень тихо спросил Томас, гадая, как тот вообще это запомнил.       Его резко развернули. Галли вцепился пальцами ему в плечи и с силой встряхнул.       — Кому, кому! Пораскинь мозгами! Какого хуя ты не доверяешь мне?!       — Я доверяю тебе.       — Тогда в чём дело, Томас? Почему не сказал?       Вместо ответа он посмотрел на него исподлобья. Он не должен был этого чувствовать, но горячая волна блуждала с самых ног до головы. Откуда взялась эта смелость не отрываясь смотреть на него так откровенно? Бледные веснушки на его лице можно было пересчитать одну за другой, золотистые кончики ресниц подрагивали, а зрачки то расширялись, то сужались…       — Или я не стою твоего доверия?       — Я писал тебе. Мне было очень плохо. Но ты не получил моих сообщений.       Без лишних слов Галли довёл его до кресла. Голова безвольно дёрнулась, он спрятал лицо в ладонях. Знобило.       Они молчали несколько секунд.       — Ну?       — Ну…       Томас вжался в спинку кресла, когда руки Галли сжали подлокотники по обе стороны от него.       — Ты доверяешь мне или нет?       — Доверяю.       — Тогда почему не сказал?!       — Почему сам не спросил?! Если ты все знал и видел, почему молчал?       — Потому что я хотел, чтобы ты сам мне об этом сказал, балда! Я думал, что сделал достаточно, чтобы ты доверял мне. Я думал… — он резко выдохнул и отвёл взгляд, сжимая челюсти так сильно, что по щекам заходили желваки. — Я думал, что если тебе станет плохо, ты скажешь мне об этом. Что ты придёшь ко мне. Но вместо этого ты скрываешься, глотаешь какую-то дрянь и шатаешься по ночам так, будто тебе вообще всё равно, что с тобой будет. Если бы Алби не притащил тебя ко мне, ты бы продолжал молчать!       — Нет, я бы сказал. Может, позже…       — Ой, да не пизди ты! Сказал бы… Когда? Ты хоть понимаешь, как ты выглядишь сейчас? Всерьёз думаешь, что это незаметно?       Томас, наверное, мог бы ответить. Сказать что-нибудь в своё оправдание, вытащить наружу десяток аргументов, ведь у него в большинстве случаев находились слова, когда нужно было защищаться. Но сейчас они будто растворились.       Сознание затянуло густым и вязким туманом, словно он выпил слишком много тёмного пива, а потом зачем-то запил его водкой. Голова была лёгкой и пустой одновременно; комната чуть покачивалась, как палуба, и мысли расползались в разные стороны, не желая складываться во что-то цельное.       Поэтому он лишь едва заметно кивнул, наблюдая за Галли, и за тем, как его нервы трещат по швам.       — Что, опять язык проглотил?       Не получив ответ, он вздохнул, выдвинул ящик, достал книгу-тайник, и, поискав нужный отсек, достал самокрутку. Посмотрел на неё с секунду и бросил обратно.       — Ладно, я бы тоже не стал разбалтывать. Но ты знал обо мне, что я курю. И всё равно, блять, не сказал. Мы ведь с тобой похожи, у тебя своё, у меня своё. Ну? Разве нет? Я все ждал, когда ты скажешь. Столько месяцев прошло! И ни одного слова. Зато заваливаешься под утро с красными шарами, глаза выкатываются, в дырявой одежде, будто всю ночь волки драли… Может, блять, откроешь рот и объяснишься?       — Медведь.       — Что?       — Это был медведь, а не волки.       Томас рискнул поднять глаза: тот о чем-то размышлял, разглядывая его куртку.       — Скажи спасибо, что ты и так потасканный. Иначе я бы тебе сейчас врезал. Еле сдерживаюсь.       Как бы Томас ни старался игнорировать расстояние между ними, он не мог смириться с мыслью, что ему приходиться вжиматься в спинку, чтобы не совершить что-либо опрометчивое. Он чувствовал буквально все: касающееся кожи чужое дыхание, его колючее внимание, которое до горячих жгутов в животе сжимало его в объятьях.       — Кто сделал это с тобой?       На мгновение он ослабил контроль, глаза сами поднялись и сразу наткнулись на хмурый взгляд. По телу прошла дрожь, маленькое мгновение вдруг стало длинным и тяжёлым.       — Сделал что?       Галли сжал челюсти и тяжело вздохнул.       — Почему ты в крови? — процедил он.       — Это тоже я. И кровь моя. Кажется. Или Грейса. Не знаю.       — Грейса?       — Он возомнил себя Джокером и решил расхерачить Скотту лицо. — Томас провёл пальцем по щеке, и рука бессильно упала на колени.       — Блять, тебя не было всего лишь день. — Галли наконец отстранился, сел на кровать и сжал пальцами переносицу, будто пытаясь собрать мысли. — Почему рядом с тобой всё всегда идёт наперекосяк… Стоит тебе где-нибудь появиться, и вокруг уже всё разворочено, будто ураганом прошлось.       Как всегда, в точку. — его сердце сжалось от тоски и боли. — если я приношу один хаос, и он приносит только разрушение, сносит все на своем пути, то лучше навсегда загасить его. Закрыть себе рот и сидеть ровно.       — И как давно это началось?       Ну всё.       Томас что-то промычал под нос, но закашлялся, отвернулся от его пронзительных глаз, но тот все смотрел и смотрел. Он сглотнул горечь, но слова встали костью в горле, поэтому, перед тем как открыть рот, он вдруг засобирался.       — Куда это ты?       — Я… Я это… Мне нужно…       Весь воздух вышел из легких, когда его жестко усадили обратно.       — Да сколько можно?! Сядь!       — Не трогай меня!       — Ты опять начинаешь?       На его плечах сжались чужие ладони. Томас отчаянно вцепился в его предплечья, когда глаза защипало от подступающих горячих слёз. Его, точно сломанную марионетку, схватила ловушка чужих рук.       — Галли, пожалуйста, не трогай меня, — он замотал головой. — Я не могу. Не могу больше сдерживаться… Не могу… не могу… Я больше не могу быть здесь. Мне тяжело. Ты бы знал, как мне тяжело…       — Ты хочешь сбежать отсюда? Опять? Всё же было нормально! На улице снега по колено. Куда ты, блять, собрался в такой мороз?       — Нет, нет, я не могу быть здесь, с тобой.       Лицо Галли вытянулось от шока, но в это же мгновение оба вздрогнули: кто-то ломился к ним в комнату.       — Галли! Галли!       — Сука… — выдохнул Галли, даже не думая отвечать. — Вытри слёзы, — шепнул он нехотя. — А то подумают, что я тебя мучаю.       — Это то же самое. Ты не даёшь мне выйти.       — Открой, я знаю, что вы внутри!       Галли цыкнул и повёл головой.       — Потом поговорим!       — Ну уж нет, открой сейчас же!       — Еще одна нашлась. Открой, да открой… Иди. Поговорим позже.       Но в двери уже заворочался ключ. Галли отпрянул, прошипев что-то про «блядский второй ключ», и скрестил руки на груди, когда в комнату ввалилось пятеро. Томас шмыгнул носом — взволнованные лица друзей заставили его очнуться.       Озябший и смертельно усталый, разрисованный после ночного приключения, Малькольм стоял позади, нависая над всей группой. Всё это время он ждал, когда откроется дверь, чтобы убедиться, что Томас в порядке. Именно перед ним хотелось извиниться в первую очередь.       Позади Бренды, которая держала ключ точно факел, он разглядел прибежавших сюда в пижамах Соню, Эриса и Гарриет, всех с одинаковым испуганным удивлением в глазах.       Тереза застыла спереди всей группы. В ней не было ни малейшего изменения. Хотя после их последней встречи прошло всего несколько дней, ощущение было такое, будто минула вечность. Томас увидел, как по её лицу пробежала тень шока, потом растерянность, следом их заменил неуловимый испуг. Но всё это длилось долю секунды. Затем её синие глаза полыхнули знакомым огнём.       — Томас! — она бросилась к нему, и в ту же секунду Галли схватил её за плечи, дёрнув назад. Густые чёрные волосы взметнулись, хлестнув по лицу. Она кинула на него дикий взгляд. — Руки убрал, козёл!       — Уберу, когда успокоишь свою шизу. — рявкнул Галли. — Посмотри на него! Он жив, здоров, не убит. А чего ты добилась? Устроила на весь дом истерику, вломилась в мою комнату, куда тебе вход воспрещён. Ты бы ещё всех кураторов притащила. Лишь бы драму раздуть, да, мисс «Я-всех-вижу-насквозь»?       — Притащу, если понадобится, мудак. — процедила она, вырываясь из его рук и игнорируя Бренду, которая безуспешно пыталась их растащить. — Томас — мой парень. Я люблю его и беспокоюсь о нём. Если ты в курсе, что это значит, то отпустишь меня, сейчас же!       — Ой, да пусти её. — пренебрежительно бросила Бренда. На ней была длинная футболка, и Томас точно помнил её на Галли. — Я всё ещё хочу вернуться в свою постель. Чем раньше, тем лучше.       С этими словами она выудила из комода первую попавшуюся футболку и бесцеремонно ткнула ею Галли в грудь. Ей явно претило то, с каким спокойствием он демонстрировал свою наготу.       — Минута, поняла? — сказал Галли и скомандовал: — Остальные, пошли вон с моей комнаты! Бренда, выведи их и закрой дверь. Нечего им глазеть.       — Да пошёл ты нахер! — Томас опешил, заслышав от Терезы очередное бурное ругательство. Очертания мебели и лиц друзей проступили ещё чётче. — Какая к чёрту минута?! Если тебе достаточно всего минуты, то я искренне сожалею. Не тебе, конечно. Ей.       Тереза кивнула на Бренду и, пока те переваривали намёк, рванулась вперёд, отбросив от себя чужие руки. Она рухнула перед Томасом на колени, и голос её мгновенно переменился, жёсткость исчезла, и осталась только дрожь.       — Томас, что с тобой? Почему на тебе кровь?       Видеть её глаза и знакомые черты было так странно, будто перед ним предстала очередная галлюцинация, которая даже не должна была появляться. Он сжал её плечо, в надежде развеять сон, но девушка восприняла это по-своему, сжав за шею в тесных объятиях, а затем коснувшись его губ чужим, равнодушным поцелуем. Он был почти невинен, без лишних движений и языка, но чужероден и в какой-то степени неприятен — она молчала о своей связи с Алби, о том, что где-то пропадает, может, даже избегает Томаса, и он был почти уверен: она что-то замышляет. Он должен был поговорить с ней уже давно, и Томас желал этого ещё вчера утром, когда они уезжали, но сейчас — желания копаться в её объяснениях не было. Как и желания идти к ней навстречу. Он чувствовал себя отверженным, недостойным её снисхождения.       Он разжал губы и в порыве размышлений прикусил её нижнюю губу, вызывая у девушки сдавленный писк. Она отстранилась, но промолчала, сжав челюсти. В её глазах заплескалось что-то тёмное.       Бренда в стороне округлила глаза, но воздержалась от комментария, но вот Галли уже вцепился в локоть Терезы.       — Всё, кыш. — поторопил он, поднимая её с пола. — Нечего тут топтаться.       Тереза дёрнулась от его прикосновения, стала вырываться так рьяно, что Бренда даже заступилась и перехватила её.       — Легче, легче, Галли. — держа девушку в отдалении, но сжимая её за плечо, произнесла Бренда и только потом, отводя взгляд, тихо добавила: — Ты делаешь ей больно. Почему она не может остаться с Томасом? Она имеет полное право.       — Потому что у нас ещё куча дел. Нам не до разговоров. — под резкое улюлюканье в коридоре Галли выдворил их наружу и крикнул толпе: — Чего уставились?       Собравшиеся — человек десять, пятнадцать — вытягивали шеи, чтобы лучше разглядеть комнату, кричали «Что с ним?» и «Он опять что-то натворил?», звали Томаса, вынуждая выйти и рассказать о похождениях, но он врос в кресло, тело стало свинцовым, тяжёлым, будто на него нацепили несколько килограммов металла. Галли опять что-то выкрикнул, пригрозив всем сложнейшей отработкой на периметре приюта, и захлопнул дверь с неконтролируемой силой.       — Спасибо.       Вместо ответа Галли сжал губы и нахмурился. Ну, давай же, — думал Томас, наблюдая за тем, как он ищет что-то в ящике комода. — хоть как-то покажи, что недоволен. Вздохни, ругнись, скажи, в конце концов, что не так. Его настроение резко переменилось, и даже при остатке наркотика в голове Томас был способен это понять.       — Что-то случилось? — зачем-то поинтересовался он, глядя на его напряжённую спину.       Ему протянули набор средств для душа: шампунь, бритву и гель с губкой. У него было и своё, но он не захотел подниматься наверх, а Галли слишком настойчиво протягивал свой набор прямо ему в руки.       — Стой. Возьми лучше это. — он забрал у него поролоновую губку и заменил её на жёсткую махровую мочалку.       Коридор на удивление встретил тишиной, значит Галли выглядел достаточно устрашающе, разогнал зевак так, что никто не рискнул остаться поблизости. Дорога к душевым показалась ему дольше, чем когда-либо, стены и пол удлинялись, но он будто стоял на месте, бесполезно передвигая ногами.       Прошмыгнув мимо Бена, который стоял на контроле у арки, юноша быстро забежал в душевые и обомлел, когда на него с зеркала, еле видными под застывшим слоем крови, посмотрели полные страха глаза. Не думая ни о чём, он сбросил одежду, заперся в кабинке и только тогда позволил себе выдохнуть: наконец-то тишина и спокойствие. Наконец-то один.       Он сошёл с ума. Иначе как объяснить кровь на плечах, липкое ощущение вины и чёткое, почти холодное понимание, что он сделал что-то, чего уже не исправить. Какие теперь будут последствия? Дженсон просто так с него не забудет. К нему добавятся преподаватели и весь чёртов приют, который будет ходить ходуном от слухов и перешёптываний. Нужно просто держать лицо, бороться с желанием убежать и никогда не показываться.       Он открыл глаза, натыкаясь на стены душевой кабины. Несмотря на сопротивление этому желанию, он уже спрятался от всего мира и не было ни одного человека, с которым он хотел бы разделить драгоценное уединение.       Из угла, где стояли стиральные машинки, донёсся грохот. Томас дёрнулся, как загнанный зверь, и только когда понял, что это Галли, рвано выдохнул.       — Твои вещи. — констатировал он. — Чего не включаешь воду?       Томас отошёл подальше от душевой лейки и на пробу повернул рычажок: было опасно включать его резко, так как на него могла обрушиться застоявшаяся в трубах ледяная вода. Она грелась долго, минуты тянулись, Томас поймал себя на мысли, что втыкает в стену, пока его руку щекочет все еще далёкая от тепла вода.       Желание поскорее избавиться от грязи и крови подтолкнуло его вперёд. Он зашипел и выругался, когда холод стал проникать сквозь волосы, прямо на рану на голове. На кафель стекала грязь, земля, странная желтизна вперемешку с кровью, он разглядывал это слишком долго, чтобы вспомнить, что он не один. Что-то скрипнуло, и Галли откашлялся.       — Я не выпущу тебя из кабины, если не расскажешь, что случилось.       — Я же всё рассказал. — хрипло ответил Томас.       — Думаешь, из твоего бреда что-то понятно?       — Разве я виноват в этом? Это ты нихрена не понял. — получилось как-то резко, и он немного смягчил тон. — Долго рассказывать.       — У нас полно времени.       Томас рвано выдохнул, у него не было сил вытаскивать воспоминания не о самых лучших приключениях. На удивление, Галли не стал давить, хотя этого было предостаточно в его комнате, и десятью минутами позже, Томас уже ловил через верх перегородки забытое им полотенце. Позднее он натягивал мешковатые спортивные штаны и футболку, которые тоже были не его.       — Я настолько жалко выгляжу, что ты и одеждой делишься? — спросил он, чувствуя себя и польщенно, и нервозно одновременно. В нос ударил знакомый запах тела, и в голове в миг зашумело. Сегодня он испытал весь спектр эмоций, и наконец пришла очередь смущению. Оно было таким ярким, что пришлось прятать горящие щёки, Томас сделал вид, что никак не может досуха вытереть волосы полотенцем, которое до этого еле держалось на бёдрах.       — Без лишних разговоров. Одевайся, нужно подняться наверх.       Томас не знал, что хуже — холод, с тихим свистом рвущийся в душевые, или холод Галли, который хлестнул стальной пощёчиной. В это непростое время ему хотелось тепла. Чертовски хотелось объятий, от которых внутри всё отпускает и одновременно подпитывает желание жить. Но ждать от него чего-то подобного, это как надеяться, что тот вдруг станет джентльменом, бросит курить или завяжет с выпивкой — одинаково бесполезно.       Минуя сквозняки и единичные любопытные взгляды, они подошли к комнате двести четыре. Галли дёрнул за ручку, но чтобы открыть дверь усилий не понадобилось, она уже была открыта.       Они переглянулись, а когда ступили на порог, увидели того, кого Томас никак не ожидал увидеть в своей комнате. Разве Галли не решил этот вопрос? Как так получилось, что Эрис уже разложил вещи по ящикам и теперь заправлял новое постельное бельё?       Юноша издал сдавленный звук, не найдя сил поинтересоваться, какого чёрта тот здесь забыл, однако Галли сделал это за него:       — Пожаловался кому-то сверху? Какого хуя ты здесь делаешь?       — Томас! — игнорируя гостя, Эрис изобразил большую обеспокоенность. — Мы за тебя очень переживали, искали в лагере. Где ты был? Автобус–       — Если бы переживали, то нашли бы! — перебил его Галли, вдруг сжав Томаса за локоть. — Идём, у нас ещё есть дела.       Голова гудела так, будто на неё надели кастрюлю и теперь били по ней ложкой. Эрис казался не таким уж страшным — куда хуже предстоящий разнос, который он наверняка получит за всё подряд. Алби с Беном не упустят случая приписать ему ещё парочку грехов.       — Думаю, Томасу стоит отдохнуть, — парировал Эрис, подходя ближе, но не подпуская Галли слишком близко. Только теперь Томас заметил, как сильно тот изменился за эти месяцы: задор исчез, уступив место спокойной, уверенной силе. Казалось, будто Эрис стал совсем другим человеком. Этот парень, пытающийся сейчас ему что-то навязать, был вовсе не тем, кто когда-то обсуждал с девушками привлекательность Минхо и подталкивал Гарриет сделать первый шаг.       — Как это понимать?! — все трое вздрогнули, когда с порога на них обрушился Малькольм Скотт. Он также был свеж и чист после душа, от него подуло ходившим по рукам шампунем. Но шрам все еще пылал яркой алой полосой. — Какого хрена в моей комнате теперь живет Магнус Грейс? С тобой я еще разберусь! — он обиженно ткнул пальцем в сторону Эриса. — А ты, Галли? Как ты это допустил? Ты же знаешь, что я не выживу с этим психопатом под одной крышей! Он же на людей кидается, а я должен с ним в одной комнате спать?       — Кто тебя разукрасил?       — Грейс, мать твою!       Томасу отчаянно хотелось найти «выключатель» для этого шума — мерзкого гудения, заполнившего черепную коробку. Внутри распирало что-то едкое; он не мог понять, была ли это застарелая злость или предвестник нервного срыва. Хотелось сбежать обратно в душевую, запереться в тесной кабинке и просто исчезнуть.       Он сглотнул, пытаясь увлажнить пересохшее горло. В столовую тоже не спуститься, стоит там появиться, и он превратится в мишень для сотен взглядов. Бежать было некуда. Только сейчас он осознал, каким благословением было одиночество. Раньше он мог рухнуть на кровать в любую минуту, не боясь чьего-то присутствия. Теперь даже пропахшие дешевой травой стены казались утраченным раем.       Пропахшие стены… Томас прищурился, заметив над комодом странную щель, которой точно не было раньше. Узкая и вертикальная, она напоминала глубокие срезы на старых деревьях. Он знал, что дерево трескается от времени, но эта прореха на стене вызывала какой-то болезненный, неуместный интерес. Убеждая себя, что раньше он просто был невнимателен, Томас заставил себя отвлечься и прислушаться к разговору, который уже перерастал в открытый конфликт.       — Я к этому не имею ни малейшего отношения, ясно? — процедил Галли, теряя терпение. — Его спрашивай.       — Мы еще поговорим, но что мне делать прямо сейчас? — не унимался Скотт, его голос сорвался на фальцет. — Он же ненормальный! Ты прекрасно знаешь, что он со мной сделал!       — Я попробую уладить этот вопрос, — отрезал Галли.       — О, неужели ты решил снизойти и приложить «достаточно усилий»? — огрызнулся Эрис, едва скрывая презрение. — В прошлый раз ты не сильно горел желанием что-либо делать.       — Знай свое место и не смей мне дерзить! — Галли резко обернулся к нему. — Я старше тебя и, в отличие от некоторых, здесь имею вес.       Взгляд Томаса то и дело соскальзывал обратно к расщелине. Чем дольше он всматривался, тем причудливее она становилась: казалось, она пульсирует и расширяется, будто кто-то намеренно раздвигал дерево изнутри, желая стать незримым наблюдателем. Стена вот-вот должна была лопнуть, разлететься в щепки под этим напором. Тьма внутри щели приближалась, или это сам Томас сжимался, становясь крошечным и беззащитным? По телу пробежала ледяная судорога, так жертва чувствует за спиной горячее дыхание хищника. И в этот миг из вязкого мрака выкатился громадный стекловидный глаз. Перебирая паучьими лапками, нечто уставилось на него диким, нечеловеческим взглядом.       Глаз застыл. Эту бесконечную, мертвую секунду они просто смотрели друг на друга. Томас не мог дышать; он видел, как в глубине зрачка отражается его собственное перекошенное от ужаса лицо. Затем, без малейшего предупреждения, тварь резко подалась вперед. Глаз, окруженный шевелящимся комком черных лапок, с мокрым шлепком вырвался из расщелины. И в тот самый миг, когда он прыгнул Томасу прямо в лицо, склера под зрачком лопнула, обнажая влажный, подергивающийся рот, усаженный рядами мелких, иглоподобных зубов.       Томас закричал, но звук застрял в пережатом горле. Животный, первобытный ужас выбил остатки разума. Чьи-то пальцы стальным кольцом сомкнулись на его предплечье, пытаясь удержать, но Томас, ослеплённый ужасом, дёрнулся с такой силой, что едва не вывихнул сустав. Голос позади крикнул: «Томас, что случилось?!», но он, вырвав руку и не разбирая дороги, бросился к двери, врезавшись в Скотта.       — Разве это не прекратилось?       Голос парня дрогнул, а выражение искреннего испуга на его лице полоснуло Томаса по нервам. Он с силой оттолкнул его, едва не сбив с ног, и бросился в коридор. Но уйти не удалось: его перехватили чьи-то ладони и стальными тисками сомкнулись на плечах, намертво прижимая локти к бокам. Томас кожей почувствовал знакомую силу этих рук, узнал этот хват, который означал силу, агрессию, но сейчас он видел в нём только ловушку. Он забился в чужой хватке, дико вырываясь от того, кому ещё минуту назад доверял больше всех на свете.       Мир вокруг вновь поплыл. Перед глазами потемнело, к горлу подкатил липкий ком тошноты, с разных сторон с противным скрипом стали открываться двери, выпуская в коридор любопытных детей и подростков. Чужие голоса жалили, как рой насекомых. Галли собственническим жестом подхватил его под руку, почти перенося на себя, и потащил к лестнице.       — Скотт, не стой столбом! Потом сочтёмся, — бросил он через плечо, а затем прибавил, уже рявкая на толпу: — Расходитесь! Не на что тут смотреть. Живо по комнатам!       — Да, да! Расходитесь!       Томас очнулся уже в тишине, нарушаемой лишь его собственным прерывистым дыханием. Знакомый запах дерева и пыли подсказал, что они в комнате Галли. Томаса осторожно, но твердо усадили на край кровати. Галли опустился на корточки прямо перед ним, нарушая все границы личного пространства. Горячие, мозолистые пальцы обхватили его подбородок, заставляя приподнять голову, и Томас зажмурился так сильно, что перед веками поплыли искры. Его колотило, плечи мелко подрагивали, а в ушах всё ещё стоял влажный шелест паучьих лапок.       — Я не знаю, что это было… Я никогда такого не видел. Оно набросилось на меня, прямо из-за стены.       — Тише, тише. Посидишь здесь?       — Куда ты? — Томас тут же инстинктивно вцепился в его руку. Мысль о том, чтобы остаться одному в четырёх стенах, казалась сейчас смертным приговором.       Галли помедлил, затем достал из кармана ключ.       — Я закрою тебя здесь, — заметив, как расширились от испуга глаза Томаса, он поспешил объясниться: — Это только для того, чтобы к тебе никто не вломился. Меня не будет всего пару минут.       Он поднялся и стремительно вышел, дважды провернув ключ в замочной скважине. Томас замер, но уже через секунду сорвался с кровати. Сердце колотилось о рёбра, когда он подлетел к двери и дернул ручку. Заперто.       Внезапно шаги в коридоре стихли. Затаив дыхание, юноша прижался лбом к холодному дереву. Ему показалось, что Галли услышал его паническую проверку и теперь стоит там, по ту сторону, раздумывая, не вернуться ли. Но мгновение спустя половицы вновь заскрипели, шаги быстро удалились, пока совсем не растаяли в тишине. Томас остался один. Он медленно оглядел комнату Галли, которая в полутьме казалась холодной и угловатой. Мороз пробежал по щиколоткам, заставляя кожу покрыться мурашками. Не в силах больше стоять на открытом пространстве, он забрался в глубокое кресло в углу, подтянув колени к самому подбородку.       За окном занималось тяжёлое серое утро. Небо, беспросветно затянутое тучами, не обещало солнца, лишь вязкие стальные сумерки, которые медленно и неохотно вытесняли ночную тьму.       Галли вернулся быстро, как и обещал. По ту сторону двери послышалась возня, металлическое лязганье ключа, и наконец замок поддался. Он вошёл, неся с собой запах кухни. Перед Томасом опустилась тарелка, от которой валил густой пар: щедрая порция горячего супа с разваренной фасолью и кусками говядины. Только когда его желудок отозвался требовательным спазмом, Томас осознал, насколько был голоден.       — Неужели сегодня на завтрак подают суп? Не стоило…       Галли придвинул тарелку почти вплотную к его рукам.       — Меньше слов, больше дела. Ешь до конца.       — Честно говоря… Меня сейчас вывернет прямо здесь, — выдохнул Томас, прикрывая рот ладонью.       — Это от пустого желудка, — возразил Галли. — Когда ты ел в последний раз?       Томас поджал пальцы ног, силясь вспомнить вчерашний день. Мозг выстраивал оборону, но сквозь нее все равно просачивались образы из леса.       — Кажется… перед отъездом.       Галли нахмурился еще сильнее, его брови сошлись у переносицы в одну жесткую линию. Он резко поднялся, и на немой вопрос Томаса, куда тот собрался, лишь коротко качнул головой, предпочитая промолчать. Снова щелкнул замок, отделяя Томаса от остального мира, но одиночество длилось недолго. Галли вернулся спустя пару минут.       На тумбу рядом с Томасом опустилась кружка с обжигающе черным чаем и небольшая, завернутая в шуршащую фольгу плитка тёмного шоколада.       — Шоколад? — Томас не смог скрыть удивления, к которому мгновенно примешалось неловкое смущение. — Откуда он у тебя?       — Ещё до Рождества купили на стоянке, когда заправлялись.       — Ты же не хочешь сказать, что забрал её у Бренды?       — Сдалась она ей, — отмахнулся Галли, усаживаясь обратно и пристально наблюдая за тем, как Томас неуверенно касается обёртки. — Она не любит тёмный шоколад. Слишком горький для неё.       Галли потянулся было к пустой тарелке, которую Томас, сам того не заметив, осушил до самого дна, уже собирался забрать посуду и уйти, но вдруг замер. На мгновение его рука напряглась, Галли, почти бесшумно отпустил край тарелки, и тут же отвёл взгляд.       — Ну, чего замер? — он кивнул на кружку, голос снова стал сухим и деловитым. — Пей.       Некоторое время они сидели в тишине. Томас мелкими, осторожными глотками отпивал чай, чувствуя, как обжигающая жидкость медленно прокладывает путь вниз. Тошнота, терзавшая его всё утро, наконец начала отступать, оставляя после себя лишь выжженную пустыню и звенящее напряжение в голове.       Звон в ушах мешал ему думать. Мысли носились в черепе слепыми мотыльками, сталкиваясь друг с другом. Томасу отчаянно хотелось заговорить, хотелось сказать «спасибо», за суп, за горький шоколад, за то, что Галли сейчас здесь. За то, что не высмеял, а запер их обоих в его комнате, создав подобие крепости.       Он хотел объяснить, что с ним происходит. Рассказать про эту проклятую таблетку, лес, ужасные видения, про то, как его кошмары стали живее реальности. Хотел попросить прощения за свое безумное поведение и за то, что Галли пришлось видеть его таким.       Томас открыл рот, судорожно втягивая воздух, но в горле будто застряла острая кость. Язык стал неповоротливым, словно сделанным из неотёсанного куска дерева. Каждое слово, которое он пытался сформировать, распадалось. Он просто не мог «сотворить» мысль, облечь этот ураган в ясную речь.       Он снова опустил взгляд в кружку, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Галли удивлял его, терпеливо сидел совсем рядом, и Томас кожей чувствовал его ровное дыхание. Ему казалось, что если он сейчас не заговорит, то возведёт между ними вечную стену.       Уставившись на тёмный остаток чая на дне кружки, Томас замер. Галли тоже не шевелился, и ждал, когда он сделает последний глоток. Как бы ни было трудно разлепить губы, как бы ни путались мысли в клубок, Томас начал говорить.       Слова выходили бессвязными, он вытаскивал их из памяти по крупицам, рассказывал про бесконечно долгую дорогу в автобусе, про то, как они подъехали к дому, как Хорхе из последних сил пытался сдерживать подростковые порывы разнести там всё к чертям. Рассказал, как Бронски и Хьюз навели шороху, мечтая проучить одного неприятного типа.       Галли слушал молча, и в этой тишине Томас запинался, перескакивая с одного на другое. Он упомянул, как они со Скоттом столкнулись с самим главой дома, но тут же захлопнул дверь перед самой важной частью. Он умолчал о Генри, умолчал и о чувствах, которые испытал там, просто потому, что не мог выставить их перед Галли.       — Началась драка. Грейс цапнул Скотта по лицу перочинным ножом. Оттуда и шрам.       Он говорил всё быстрее, путаясь в хронологии. Рассказал, как позже наткнулся на сына владельца, и тот, словно между делом, предложил ему небольшую таблетку. Томас непроизвольно дёрнулся, запустив руку в карманы, но тут же вспомнил: на нём были чужие спортивные штаны, а таблетки остались в его грязных джинсах, в двести четвертой комнате.       Затем последовал сбивчивый рассказ о сломанном автобусе и о том, как им пришлось тащиться пешком через зимнюю мглу до ближайшего туристического лагеря. Галли слушал это с каким-то пугающим, тяжёлым интересом. В его взгляде читалось что-то, чего Томас не мог разобрать, не то ярость, не то сдержанное сострадание.       — Я принял её уже перед сном, — выдохнул Томас. — Просто… для меня это нормально. Ощущать головокружение, кайф… Я всегда думал, что контролирую ситуацию. Что я сильнее любой дряни, которую глотаю. Но в этот раз… В этот раз произошло что-то ужасающее. Я чувствовал себя… — он запнулся, и его пальцы судорожно вцепились в пустую кружку, — как будто я провалился в сон. Все кошмары, которые когда-либо мне снились, вдруг стали реальностью. Я увидел то, что было со мной раньше, далеко в прошлом.       Он зажмурил глаза, когда в сознании вспышкой пролетела гримаса ужаса, яростно повторяющая: «Я предупреждал тебя… Предупреждал…».       Галли сидел неподвижно, и в этой его непоколебимости Томас отчаянно искал спасения. Ему нужно было, чтобы кто-то сильный схватил его за плечи и вытряхнул из этой воронки, пока она не поглотила его окончательно.       Пальцы Галли осторожно, но настойчиво разжали его собственные, забирая пустую кружку. И тут Томас, не до конца веря в происходящее, почувствовал в следующую секунду, как тяжелые ладони легли ему на плечи, затем скользнули ниже, подхватывая под руку. Галли действовал с непривычной аккуратностью.       Сам того не осознавая, Томас вцепился пальцами в его плечо и позволил усадить себя на кровать, чувствуя, как мягкий матрас прогибается под его весом. Только спустя несколько секунд, он запоздало пробормотал:       — Что… что ты делаешь?       — Ложись, — коротко бросил Галли.       Он выпрямился и резким, слаженным движением задернул тяжелые занавески, отсекая серый утренний свет. В комнате мигом стало темно.       — Нет, — Томас нахмурился, пытаясь оттолкнуться ладонями от покрывала. Слабое сопротивление отозвалось дрожью в коленях. — Нет, ты что… я не могу остаться здесь. Галли, это твоя кровать. Ты никого к ней не подпускаешь, ты… ты же сам говорил.       Галли прервал его на полуслове:       — Ложись. Я могу дать тебе тишину и спокойствие только здесь. В моей комнате.       — Не в лазарете?       — Там полно народу.       В темноте его безапелляционный голос звучал низко и густо, заполняя собой всё пространство. Он не просил, а требовал, и это было единственным спасением, которое Галли мог предложить. Томас почувствовал, как остатки сопротивления тают под тяжестью его суровой заботы.       Он замер на краю матраса, глядя на ровно заправленную постель как на что-то запретное. Он слишком хорошо знал, насколько Галли щепетилен в вопросах чистоты и порядка, ведь тот всегда косо поглядывал в сторону Томаса, чья кровать вечно была завалена вещами или смята. Сама мысль о том, чтобы нарушить эту безупречность, казалась банальным святотатством.       Галли уловил это колебание. В полумраке его силуэт казался ещё массивнее.       — Просто ложись, — повторил он, на этот раз мягче. У Томаса загорелись уши. — У тебя есть целый день впереди. Меня не будет в комнате.       Томас поднял на него непонимающий взгляд.       — А где же ты тогда будешь? — искренне поинтересовался он. — Ты же вроде… Ну, ты говорил, что не получаешь зарплату целый месяц. Тебе же некуда идти в такую рань.       Галли на секунду замялся, глядя куда-то в сторону зашторенного окна.       — Найду, чем себя занять. — буркнул он, пряча руки в карманы. — Главное — спи.       — У меня волосы мокрые.       — Ничего страшного.       Все больше удивляясь его непоколебимости, Томас неловко забрался на кровать, стараясь производить как можно меньше шума. Он осторожно откинул край тяжелого одеяла и так же скованно закутался в него, подтягивая колени к подбородку. Ему пришлось прикусить губу, чтобы сдержать внезапный порыв эмоций: вся постель, каждая ниточка ткани и изгиб подушки насквозь пропитались запахом тела хозяина. Этот запах подействовал сильнее любого снотворного, вытесняя вонь гнили из его памяти.       Галли уже развернулся, собираясь бесшумно выйти и оставить его в темноте, но когда его рука коснулась дверной ручки, Томас вдруг подался вперед.       — Постой! — его голос прозвучал громче, чем он ожидал. — Пожалуйста… посиди со мной. Хотя бы немного. Просто… пока я не усну.       Он сам испугался собственной смелости, но тишина пустой комнаты пугала его сейчас гораздо сильнее. Ему нужно было знать, что его «якорь» всё ещё в паре шагов от него.       Тот застыл у двери, его рука на мгновение сжалась на ручке, прежде чем он медленно обернулся. Подошёл к кровати и, вопреки ожиданиям Томаса, проигнорировал стоявшее в углу кресло. Словно передумав в последний момент, Галли сел у его ног. Кровать жалобно скрипнула под его весом, но тот, не обращая на это внимания, откинулся спиной к стене. Он свесил ноги вниз, и его тяжелые ботинки глухо коснулись пола.       Какое-то время они сидели в полной тишине. Томас чувствовал, как матрас натянулся, создавая между ними ощутимую физическую связь. Это присутствие работало лучше любого лекарства: звон в голове начал затихать, уступая место тяжелой, сонной неге.       Галли смотрел прямо перед собой в пустоту темной комнаты. Его плечи, обычно напряженные и поднятые, теперь чуть расслабились. Наконец, он нарушил молчание, и его голос, лишённый привычной иронии, прозвучал спокойно и сдержанно:       — Пару лет назад был один случай. — начал Галли, не отрывая взгляда от стены напротив. — Я тогда был тощим, жрал в два раза меньше, чем сейчас. Повздорил с узкоглазым. Мы тогда знатно друг друга разукрасили. Он выкрутил мне руку, а я в ответ подправил ему нос. В общем, я заперся в двести четвертой, весь в его крови. Тогда пришёл Ньют и притащил мне самокрутку, — он криво усмехнулся. — Довольно самонадеянно для медика, не находишь? Просунул под дверь маленькую трубку. Я скурил её до самого фильтра. А потом мы… поговорили.       — О чём? — тихо спросил Томас.       — О том, что пора завязывать с драками. Что нужно брать себя в руки, — Галли потёр шею, и его голос снова стал безразличным. — Потом он долго затирал про то, что нужно учиться заводить друзей, работать в команде, вся эта чепуха… Даже спустя столько времени я до сих пор считаю, что это — срань собачья. Никто, кроме нас самих, нам не поможет. Нас вышвырнули сюда как мусор, бросили гнить. И единственный способ не сдохнуть — надеяться только на свои чёртовы мозги. И если ты спасаешься своим способом — это не делает тебя плохим. Изгоем? Может быть. Но они никогда не поймут, что ты… — он коснулся своей груди, точки, где билось сердце. — чувствуешь. Никогда не поймут, что испытывал в прошлом.       Томас поймал себя, что затаил дыхание. Галли говорил о чувствах?       — Спасибо, что рассказал. За еду, поддержку и-       — Господи, — Галли сжал переносицу двумя пальцами и усмехнулся. Он чуть повернул голову, глядя на него искоса. — Тебя не было всего день, а я уже и забыл, какой ты неженка.       Томас скривился.       — Из-за чего вы с Минхо на самом деле поссорились?       Галли замолчал. Его губы медленно растянулись в тонкой, дьявольски хитрой улыбке, которая могла предвещать скрываемый грязный секрет. Он прищурился, словно смакуя воспоминание, и понизил голос:       — Скажем так… я позволил себе слишком косо посмотреть на Ньюта.       Он сделал акцент на имени медика так отчетливо, что воздух в комнате, казалось, наэлектризовался. Галли прекрасно знал, на какую кнопку нажать, чтобы сорвать Минхо с катушек, и сейчас он открыто признавал это перед Томасом, не называя вещи своими именами.       — То есть ты знал, что между ними что-то есть, и продолжал его провоцировать? — Томас приподнялся на локте, глядя на него во все глаза.       — Ну да, — Галли небрежно пожал плечами. Он медленно провёл языком по губам и вдруг ехидно прищурился: — А что между ними по-твоему?       Томас болезненно прикусил щеку изнутри.       — Ты прекрасно понимаешь, о чём я.       — Нет. Не понимаю. Зачем бы я тогда спрашивал? — тон Галли стал подчёркнуто обыденным, почти скучающим, но в глубине зрачков плясали чёртики.       — Да ладно тебе! Кэмпбелл не просто так говорил, что ты знаешь этот приют как свои пять пальцев. Ты в курсе всего. И про них…       — Про что «про них»?       — Прекрати. Ты понимаешь, о чём я.       — Совсем не понимаю.       — Ты смеёшься надо мной.       — Может быть, совсем немного. — он обнажил зубы, не скрывая улыбки. — Не трепыхайся, а то кровать загорится. Так что ты хотел сказать?       — Ну… — Томас замялся, подбирая слова, которые застряли где-то на полпути.       Галли невинно моргнул. Это была самая фальшивая невинность, которую Томасу доводилось видеть: взгляд Галли буквально впивался в него. Он расплылся в до странного будоражащей лисьей улыбке. Пока Томас мучительно соображал, как поприличнее обозначить связь медика и куратора второго этажа, тот с видимым удовольствием ловил каждый его стеснительный взгляд.       — Давай, договаривай, — подначил он, подавшись чуть вперёд.       — Ты знаешь, что я хочу сказать!       — Понятия не имею.       — Хватит так улыбаться! Я имею в виду, что они…       — Трахаются, — бросил Галли, обрывая его на полуслове.       — …В отношениях. — выпалил Томас одновременно с ним.       В воздухе повисла звенящая пауза. Томас почувствовал, как к лицу прилила кровь. Почему, черт возьми, эта тема оголила его самого так, будто он только что вывалил наружу свой самый постыдный секрет? Галли выглядел до омерзения самодовольно. Он склонил голову набок, не скрывая широкой ухмылки, и негромко произнёс:       — Почему каждый раз, когда дело касается потрахушек, ты становишься красным как рак? В чём дело? Проблемы в личной жизни? Поэтому твоя подружка ходит такая напряжённая?       Томас судорожно провел ладонью по горящей щеке, мечтая провалиться сквозь матрас.       — Тебе кажется, — буркнул Томас, стараясь придать голосу хотя бы подобие твердости. — Просто они в отношениях. И Минхо его ревнует ко всем столбам. Вот что я хотел сказать, и ничего более.       Он перевел дыхание, надеясь, что жар в щеках понемногу спадёт.       — Ньют — главная причина, по которой он иногда ведёт себя как псих. Он переживает за него больше, чем за самого себя. Помнишь рождественскую ночь? Минхо напился ещё до того, как прийти к нам. Сначала орал, что они поругались, а потом выяснилось, что Ньют просто перестал отвечать на звонки.       — Он и мне не отвечает, — после паузы сказал Галли.       Томас нахмурился, чувствуя, как в груди шевельнулось нехорошее предчувствие.       — Думаешь, что-то случилось?       — Если бы с ним что-то стряслось, узкоглазого бы здесь не было. Он бы уже разнёс этот приют по кирпичу или сорвался с места, наплевав на все правила.       — Оказывается, ты очень наблюдателен.       Тот пожал плечами.       — Живём бок о бок много лет.       Томас подтянул одеяло повыше, всматриваясь в профиль Галли. Вопрос вертелся на языке уже давно, и сейчас, в этом полумраке, он наконец решился:       — Минхо вообще знает, что вы с Ньютом всё ещё общаетесь? Когда я только приехал, он смотрел на тебя так, будто хотел придушить на месте. Неужели всё дело только в этой… ревности?       — Дело в его тупой башке. Вот и всё, — отрезал Галли тоном, дающим понять, что они закрыли тему.       Тот поднялся с кровати. Томас почувствовал, как внутри всё упало — он уже успел расстроиться, решив, что тот всё-таки уходит, не выдержав расспросов. Но Галли лишь сделал шаг в сторону и что-то поднял с пола. Он протянул руку, и на раскрытой ладони Томас увидел небольшую металлическую коробочку.       Томас сел, в ту же секунду к горлу подступил знакомый горький ком, тошнота вернулась мгновенно, но теперь она была искусственной, порожденной одним лишь видом этого предмета. Психосоматика сработала быстрее, чем Томас успел моргнуть.       — Хочешь поговорить об этом потом?       Рука замерла на середине, так и не дотронувшись. Он помнил только отчасти, что там лежало, прошло столько времени…       Галли терпеливо ждал его решения. В итоге Томас предложил Галли самому открыть ее. Почему-то при его присутствии ему было легче воспринять ее содержимое.       Тот сел совсем близко, по правую руку. С него не сходило выражение, будто он давным-давно знал, что скрывается под этой металлической крышкой. Томас боязливо заглянул внутрь, и в ту же секунду реальность пошатнулась, прошлое захлестнуло его ледяной волной. Содержимое коробочки выглядело как его личная свалка. Там лежала старая лимонная конфета, намертво присохшая к выцветшему фантику, шприц без упаковки и две колбочки с мутной жидкостью: «Кетамина гидрохлорид, 50 мг/мл» и «Натрия оксибутират, 200 мг/мл». Под аптечным адом виднелся край потертой фотографии, безжалостно сложенной в несколько неровных квадратов.       Но будто бы было что-то еще? Неужели все это время он верил в несуществующий набор таблеток? Он отчетливо помнил, как они лежали здесь вразнобой. Или его собственная память начала стирать лишние детали?       Томас судорожно перевел дыхание, стараясь не смотреть на стекло флаконов (от одного их вида во рту разливалась горечь), дрожащими пальцами выудил снимок и медленно развернул его.       — Это моя мама... — прохрипел он. Голос сорвался, когда он жадно впился глазами в молодое лицо на фото.       Женщина обладала какой-то эфемерной, фарфоровой, будто кинематографичной красотой, которая встречается только в старых фильмах. Бледный овал лица в обрамлении пышных волос, и глаза, буквально горящие на снимке. — Я начал забывать, как она выглядит на самом деле. Оказывается, у неё не чёрные волосы, а каштановые. И глаза совсем не синие, а карие.       — Так вот от кого эти щенячьи глазки. — негромко сказал Галли, разглядывая фото вместе с ним. Когда Томас закрыл коробочку и положил на тумбу, тот проследил за ней взглядом. — Что в колбах?       — Кое-что посильнее травы.       Он снова откинулся к стене и скрестил руки на груди, больше из неловкости, чем из надобности, и размышлял об эффекте, которые могут нанести безобидные на вид склянки. Томас видел как двигаются шестерни в его голове, но не стал расширять эту тему. Корить себя за расплывчатый ответ не хотелось, всё-таки он не соврал, но Галли выглядел так, будто собирался вернуться к этому разговору.       — Я бы не хотел, чтобы ты узнал, каково это на самом деле. Поначалу кажется, что ты вот-вот взлетишь, но потом... некуда деться от стыда и кошмаров. Галлюцинации преследуют тебя повсюду.       Его передернуло, когда перед глазами вспыхнула тошнотворная картина, где он вонзил кинжал в его грудь.       — Галлюцинации — это?..       — То, что ты не должен видеть. — аккуратно пояснил Томас, подавляя трепет. Галли доверял ему настолько, чтобы признать свое неведение, хотя не выносил чувствовать себя глупым. — Например, как сейчас в комнате. Я увидел какую-то странную тварь, вылезшую из-за стены. Она накинулась на меня и была чертовски реальной. Вы, конечно, её не видели.       — Может, и тот медведь — часть твоих фокусов в голове? — Галли вскинул бровь.       — Нет, он был настоящим. Скотт и Грейс тоже его видели, — Томас заметил, как тот скептически качнул головой. Галли до сих пор отказывался верить, что Томас умудрился шататься по лесу в компании этих двоих. — Но то, что произошло до и после медведя… Кстати, тебе пришли мои сообщения?       В темноте загорелся экран раскладушки.       — Пришли только этим утром, час назад, — констатировал Галли, открывая их чат. Он вгляделся в текст, и его брови медленно поползли на лоб.       — Что там? — игнорируя протестующий стон мышц, Томас придвинулся ближе. *5 вложений* Они дошли? *вложение* А это? Автобус сломался Мы в какой-то дыре… Мы тут надолго Хорхе травит байки про йети и вендиго ○.○ Я не знаю адреса Но это какой-то лагерь Мы остаёмся здесь на ночь зжесь темно очень темно ч не чутвую рук но птшу млжншь мебе предствлить я с млклмом и мвгнуслм вмксте"№%::_)((*?:%;№ он выщкл из дерева! он бежтт зв мнлй он бежит!!!!! как ты? мы в лесу я не знаю почему я пищу пищу пищз пишу где ты сейчас ? Знаю что в комнате с брендо1 да? Это хорошо просто супер я же здесь совсем один хочу спать, но меня тошнит мы блять в какой-то дыре ты мог поехать с нами теюя здесь не 0ватает я бы хоьел ьебя видельь здесб рядом мо мгоц кстаби старик родарил скотьу кольца предствлчешь???? Хочц таклу получено в 07:40       — Что случилось между «Мы остаёмся здесь на ночь» и вот этим? — Галли кивнул в экран.       Томас прочистил горло, он, хоть и с трудом, смог разобрать последние сообщения и сейчас горел от стыда и смущения. Между бессмысленным набором символов, проглядывалось кое-что слишком личное, почти интимное. Мысли, которые в здравом уме он запер на десять замков, под действием дряни вырвались наружу, превратившись в несдержанные мольбы.       — Говорю же, галлюцинации.       Галли медленно закрыл раскладушку, но напряжение никуда не исчезло. Томас чувствовал, как бешено колотится сердце, каждое отправленное ночью слово теперь жгло его изнутри. Он и так медленно сползал в обрыв, отчаянно цепляясь за крохи благоразумия, но теперь казалось, что один единственный неверный вдох, и он окончательно рухнет в руки Галли. Это пугало больше, чем любая тварь из галлюцинаций, потому что эта тяга, эта странная зависимость была настоящей. Но осознать её до конца, нащупать дно и дать этому чувству имя Томас не решался, боясь, что оно окажется таким же болезненным, как его прошлое.       — Все видели меня здесь, — наконец тихо произнес он, пытаясь сменить тему и сбежать от этой удушающей интимности. — А теперь я ночую в твоей комнате, комнате куратора. Пойдут слухи. Да и Алби будет искать меня, чтобы отчитать.       — Алби сам привел тебя ко мне, — Галли равнодушно пожал плечами, глядя на закрытую коробочку на тумбе. — Этот факт помешает ему сказать что-то против. А насчет слухов... И что с того? Пусть трещат. Моя репутация выдержит еще пару грязных сплетен.       — Ты меня пугаешь, — честно признался Томас. — Твоя уверенность кажется почти непробиваемой. Хотел бы и я быть таким спокойным.       — Это травка так действует.       — Нет, я о другом. Ты же поначалу злился, не понимал, что происходит, я видел. Но потом... — Томас запнулся, подбирая слова. — Успокоился, взял себя в руки и помог мне.       Галли ничего не ответил, отвернулся в другую сторону, уставившись в стену, и в жесткой линии его плеч Томас считал нежелание продолжать. Томасу хотелось спрятаться, завернуться в одеяло с головой, чтобы скрыть горящее лицо, но он заставил себя остаться на месте.       — Кто еще знает о тебе? — глухим голосом заговорил Галли, не оборачиваясь. — О том, что в коробке.       — Тереза… Она видела как я... Как только приехала.       — Ха. Ну конечно.       Томас долго смотрел на его профиль, почти полностью скрытый мраком. Ненависть Галли к Терезе всегда казалась ему чрезмерной, но сейчас в ней сквозило что-то личное, ядовитое.       — Не нужно было просить тебя присмотреть за ней, — юноша виновато разгладил складку на одеяле. — Вы, кажется, успели поругаться еще сильнее.       Тот молчал, и эта тишина подтолкнула его к небольшому признанию. Томас набрал в грудь воздуха, чувствуя: если не заговорит сейчас, то не решится уже никогда.       — Галли, — позвал он почти шепотом. Этого еле слышного звука хватило, чтобы тот напрягся, едва заметно ведя плечом в его сторону. — Я не уверен, было ли это моей фантазией... Но, кажется, ты спрашивал, доверяю ли я тебе. Ты должен знать, что да. Я доверяю тебе. Больше, чем кому-либо здесь. Поэтому я и писал тебе весь этот бред ночью. Мне было чертовски важно увидеть именно тебя. Я был совсем один, Галли. Мне казалось, что я навсегда застряну в том лесу, в своих кошмарах, и... мы больше никогда не встретимся.       Галли оцепенел. Томас видел только его профиль, но заметил, как сгладилась жесткая линия челюсти и расслабились веки. Взгляд, устремленный куда-то сквозь стену, на мгновение утратил свою привычную колючую остроту, и вся его напускная броня будто осыпалась.       — Наверное, я попрошу очень дикую для тебя вещь.       Решение пришло мгновенно, мозг верещал от ужаса: он и так находился в постели Галли, окутанный мускусным, чисто мужским ароматом. Он буквально купался в его внимании, но теперь, когда грань была почти стерта, хотелось большего. Чего-то, в чем Галли не заподозрил бы скрытый подтекст, но что позволило бы Томасу наконец перекрыть этот внутренний голод.       — Что? — голос Галли был тихим, рокочущим где-то в груди. Он всё еще не оборачивался, но Томас видел, как сбилось его дыхание.       — Тебе это не понравится.       Прошло несколько долгих, мучительных секунд, за которые он успел трижды пожалеть о сказанном и столько же раз задохнуться от ожидания. Галли медленно, почти нехотя, повернул к нему голову, и их взгляды встретились в полумраке. В этой близости время будто остановилось. Томас сглотнул, прежде чем решиться озвучить свою просьбу:       — Можно я обниму тебя?       В комнате стало так тихо, что был слышен только бешеный стук его собственного сердца. Тело само сделало движение вперед, сокращая дистанцию на едва уловимые миллиметры, словно его потянуло невидимым магнитом. В короткий миг, застывший между ними, Томас увидел, как потемнел взгляд напротив, как отразил сомнение и, наконец, какое-то глухое, неизбежное решение. Юноша приготовился к чему угодно: к резкому отказу, к издевательской усмешке, к тому, что Галли сейчас просто встанет и уйдет.       — Как... как нам это сделать? Как будет лучше?       Томас неверяще замер, несколько раз растерянно хлопнув ресницами. Он не ожидал такой покорности и искренней растерянности от человека, который обычно всегда знал, что делать.       — А что, если... — он запнулся. — Что, если ты сядешь сбоку от меня? Так будет удобнее.       Галли послушался беспрекословно. Он медленно сменил позу, садясь почти вплотную. От него шел такой жар, что на мгновение стало нечем дышать. Секунды тянулись, невыносимо длинные и звенящие, и Томас чувствовал, что еще мгновение этой тишины, и он просто сломается.       Решившись, он медленно поднял руки. Пальцы едва заметно дрожали, когда он положил ладони на широкие плечи Галли, смыкая их в замок на его шее. В ту же секунду желудок будто совершил кульбит, а тело на мгновение стало невесомым, словно он начал летать. Дыхание сбилось, превратившись в рваные, неглубокие вдохи, и Томас до боли зажмурился, надеясь, что Галли не заметит этой дрожи.       Кожа на его шее была горячей, почти обжигающей. Томас почувствовал, как резко изменился ритм его тела: ровное до этого дыхание вдруг стало глубоким и тяжелым. С каждым вдохом грудная клетка Галли сокращалась чуть быстрее, будто он боялся дышать, а плечи под ладонями Томаса стали каменными. Он не отстранялся, но было слышно, как он с трудом сглотнул, и этот звук в полной тишине комнаты прозвучал оглушительно.       Томас зажмурился, медленно подался вперед и наконец опустил подбородок Галли на плечо, замирая в этом хрупком, одностороннем объятии.       Прошла минута. Затем вторая. Галли сидел неподвижно, застыв каменным изваянием. Томас чувствовал, как его собственное эгоцентричное упрямство берет верх: он не собирался отстраняться первым. Он продолжал сжимать пальцы на его шее, навязывая это тепло, несмотря на оглушительную, почти болезненную неловкость, повисшую в воздухе.       И когда тишина стала почти невыносимой, Томас наконец почувствовал это. Чужая, огромная ладонь медленно, словно преодолевая невидимую преграду, легла ему на спину. В ту же секунду сердце совершило безумный рывок. Оно забилось так сильно, что казалось, Галли чувствует каждый удар своей грудью. Томаса охватил панический страх, он стал самим этим сердцем, казалось, что лучше уже некуда, но спустя еще несколько бесконечных секунд его ладонь почти неуловимо скользнула ниже, опускаясь на талию.       Томас потерял связь с реальностью. Все мысли, страхи и вопросы просто выключились, оставив после себя оглушительную пустоту. Он перестал анализировать, перестал ждать подвоха, верить в то, что это — здесь, в полумраке комнаты, на кровати, в кольце сильных рук — происходит наяву. Он с гораздо большей легкостью поверил бы в то, что снова шатается в том же лесу. Те кошмары, твари, вылезающие из-за деревьев, кровь казались ему куда более логичными и реалистичными, чем это внезапное, сокрушительное тепло. Галлюцинации были привычными, но не эти объятия, показавшиеся ему живительным источником в жаркой пустыне.       Он зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли цветные пятна, и уткнулся носом в жесткую ткань футболки Галли. Вена на его шее всё еще колотилась, как пойманная птица, но теперь этот бешеный ритм казался ему не признаком страха, а единственным доказательством того, что его чувство живое.       Галли выдохнул, и его вздох коснулся уха Томаса, опалив чувствительную кожу на шее. В этом жесте было столько невысказанного, что у Томаса перед глазами всё окончательно поплыло. Но стоило ему прикрыть глаза, готовому раствориться в этом тепле, как тишину вдребезги разнес резкий, требовательный стук в дверь.       Они оба вздрогнули. Пальцы Галли на секунду до боли впились в талию Томаса, прежде чем он резко, почти с силой разорвал объятия. Воздух между ними мгновенно стал ледяным. Томас остался сидеть на кровати, оглушенный этой внезапной пустотой. Его кожа всё еще горела там, где секунду назад были чужие ладони. Галли поднялся рывком, намеренно избегая смотреть Томасу в глаза. Его лицо в одно мгновение превратилось в непроницаемую маску.       Он подошел к двери и приоткрыл её лишь на узкую щель, загораживая Томаса.       — Ты отвел его в лазарет? — голос Алби звучал глухо, в нем сквозила тяжелая измотанность.       Галли промолчал секунду дольше, чем следовало. Его спина, которую Томас видел из глубины комнаты, все еще была напряжена.       — Галли?       — Всё в норме, — отрезал Галли. Его голос мгновенно вернул свою привычную металлическую жесткость, не оставив и следа от недавней растерянности. — Я отведу, когда он перестанет дрожать как осиновый лист.       — Ладно, — выдохнул Алби, явно не желая сейчас вникать в детали. — Поторопись. Нужно обсудить новый план Дженсона на январь.       — Сейчас подойду. Дай мне минуту.       Послышались тяжелые, удаляющиеся шаги. Галли закрыл дверь, но не спешил оборачиваться. Он застыл у порога, положив руку на дверную ручку, и Томас видел, как ходят желваки на его челюсти. Пауза затягивалась, становясь колючей. Наконец, тот слегка повернул голову вполоборота, не давая Томасу возможности поймать свой взгляд, и коротко, почти сухо бросил:       — Мне нужно идти.       Он уже взялся за ручку, но в последнюю секунду, словно перешагивая через самого себя, обернулся и бросил на Томаса пронзительный взгляд. В этом мимолетном движении было столько чистого смятения, которое тот отчаянно пытался скрыть, но проигрывал самому себе с треском. После того, что случилось между ними в этой комнате, интуиция подсказывала Томасу: теперь он видит Галли иначе, глубже, заглядывая за кулисы его непробиваемой обороны.       — Дверь заперта с той стороны, — хрипло добавил Галли, в его голосе прорезалось что-то тяжелое. — Пока ты здесь, можешь не волноваться, что к тебе кто-то зайдет. Спи.       Томас остался один, окутанный воспоминаниями о недавней близости. В этой запертой комнате он вдруг перестал чувствовать себя пленником.       Измотанный, он рухнул обратно на кровать, зарываясь лицом в измятую подушку. Весь ворох чувств, который разрывал его на части последние часы вдруг улегся, оседая на дно тяжелым, спокойным осадком. Галли ушел, но оставил ему свою комнату, свою постель как убежище.       Он закрыл глаза, вдыхая чужой аромат, и впервые за весь этот бесконечный день почувствовал, как внутри воцаряется тишина. Мир за дверью перестал существовать. Здесь, под защитой этого замка, он наконец-то был в безопасности.