Почему я девочка?

      В тот день в роддоме на свет появилось всего двое: черноглазый здоровяк Джейсон и семимесячная малышка Кейт.        Матери девочки сообщили сразу: у ребенка есть отклонения. Проявиться они могут как в первые годы жизни, так и спустя много лет. Но вместо медицинского наблюдения глубоко верующая католичка Веро́ника решила вымаливать здоровье для дочери у Господа и отправилась в церковь утром следующего же дня.        Девочка росла медленно, имея проблемы то с весом, то с памятью, со зрением, мелкой моторикой и речью. Свое первое слово «ехать» Кейт сказала, когда ей исполнилось четыре. Чаще всего они с матерью ездили в церковь на машине соседа, который вместе с женой и тремя сыновьями не пропускал ни одной проповеди. После церкви, пока взрослые общались с пастором, детям разрешали немного поиграть на лужайке. Игры Кейт интересовали мало, но соседские мальчишки: на год, два и четыре старше, с удовольствием возились с девочкой, то катая ее на скейте, то зарывая в яму с песком.        С самого детства Кейт задавалась вопросами: почему небо синее и его нельзя потрогать, как растут помидоры из семечка и многое другое, что обычно недоступно для понимания детей. Однако самый большой диссонанс у малышки возникал в отношении собственной принадлежности: «Почему я девочка?» – спрашивала пятилетняя Кейт.                       Однажды по пути из церкви машина соседа, на которой Кейт с мамой ездили в церковь, попала в аварию: прямо на дороге лопнуло заднее колесо. Старый Понтиак перекосило и недурно повело в сторону, а затем ударило в громадное дерево. Все, кто сидели на заднем сидении, включая Кейт и Веро́нику, получили ушибы разной тяжести. А спустя три дня, когда шишка на голове девочки приобрела багровый оттенок и размер куриного яйца, мать наконец решилась обратиться в больницу. Осмотрев Кейт, доктор отвел Веро́нику в сторону и задал вопрос, не связанный с полученной травмой: «Как часто у вашей дочери бывают приступы?».                      Об особенном поведении Кейт знали все в округе и уже давно не обращали на это никакого внимания. Случалось так, что девочка ни с того ни с сего громко выкрикивала хаотичные слова или ее накрывало желание часто моргать, долго махать рукой или касаться одного и того же предмета по многу раз. Жена соседа такие выпады называла «тиком», а ее дети поначалу смеялись над девочкой, но вскоре тики вошли в привычку и стали частью общей повседневности. Тем более, что Веро́ника, увидев это у Кейт впервые в ее неполные три года, тут же потащила дочь не к доктору, а прямиком к пастору с просьбой изгнать из дочери «дьявола».        На протяжении последующего месяца Кейт подвергалась церковному изгнанию, которое подразумевало собой ежеутреннее стояние на коленях перед ликом Девы Марии, а затем хождение с пастором вокруг церкви. Со стороны это выглядело как диковинный обряд, при котором пастор брал девочку на руки и обходил с ней церковное здание по кругу: то по часовой стрелке, то в обратную сторону. Обряд длился чуть более часа, до момента пока бедная Кейт не переставала чувствовать ног, а пастор, видимо, рук, и изгнание прекращалось.       Спустя время приступы малышки и правда стали проявляться реже. Сказать, что стало причиной излечения сложно: то ли все прошло от испуга, что придется всю жизнь ходит вокруг церкви на руках пастора, то ли просто так случайно совпало.                      «Вы слышали мой вопрос?» – повторил доктор. Веро́ника замешкалась, кивнула и рассказала о тиках, намеренно утаив про пастора и священный обряд. «Боюсь, у меня для вас не очень приятные новости, мадам. Похоже, у вашей дочери синдром Туретта». Испуганная до смерти Веро́ника восприняла слова доктора как приговор и прямо там, в приемной, начала креститься и читать молитву. Слегка ошарашенный доктор, выдержав паузу, кинулся в объяснения, что «это вовсе неопасно для здоровья и вполне возможно пройдет само. Главное, чтобы девочка не нервничала и как можно больше находилась в спокойной комфортной для нее обстановке».                     К десяти годам Кейт точно поняла, что она мальчик. Во-первых, она везде и всем стала представляться Áланом. Во-вторых, она категорически отказывалась носить платья, и сама обстригла себе волосы до уровня ушей. В-третьих, она стала ходить в туалет стоя, от чего страдала не только ее обувь, но и все, что находилось в радиусе метра. И стоит еще добавить, что играла она преимущественно с мальчишками, ничуть не уступая им ни по силе, ни по умениям.       Веро́ника, помня слова доктора о комфортной обстановке и, находясь, в большем страхе что тики вернутся, решила девочку с вопросом самоидентификации не трогать. «Подрастет и все изменится» – сказал ей как-то пастор после воскресной проповеди. Веро́ника пастору верила и вмешиваться в жизнь дочери не стремилась. Как только Кейт обозначила себя Áланом, мать послушно стала называть ее новым именем и обращаться к ней как к мальчику, хотя в душе вообще не понимала, что происходит и потому все больше времени проводила в церкви перед иконами.       Несмотря на то, что тики Кейт почти исчезли, у нее появилась другая проблема: гаптофобия. Нежелание чужих прикосновений и страх ощутить на своем теле кожу другого человека стремительно набирали обороты и вылилось все в то, что теперь даже во время купания Веро́нике было запрещено помогать мыть голову дочери. Отчасти чтобы не мучиться, а также из-за новой фобии, Кейт обстригла сама себя перед зеркалом как умела и получила прическу в стиле «собаки ободрали».                     С каждым годом Кейт росла ровно на полтора дюйма, при этом каким-то чудом все еще помещаясь в старые заношенные вещи. Она категорически отказывалась менять гардероб, боясь, что мать снова нацепит на нее платье. Коричневую затасканную рубашку с нагрудным карманом и обрезанные книзу джинсы дополняли бесформенная кофта цвета горчицы, чаще всего повязанная на поясе, и зеленая кепка с красной надписью «104».       Местная школа, куда Кейт ходила с соседскими мальчишками, не была требовательна к какой-то форме и потому одежда девочки не вызывала ни у кого вопросов. Вопросы были к ее поведению и самовыражению. «Ваша дочь говорит о себе в мужском роде», – жаловалась учительница Веро́нике, – «Она посещает уборную для мальчиков и вместо гимнастики играет в футбол». Уставшая от всего этого безумия Веро́ника молча выслушивала претензии школы к собственной дочери, говорила дежурное «Я с ней поговорю» и сразу после подобных бесед шла в церковь молиться Господу.       Спорить с директором или учителем у матери Кейт не было ни моральных, ни физических сил. Внутри и снаружи она была истощена настолько, что однажды в магазине ее приняли за старушку. Нужно признаться, в последние годы Веро́ника особенно сдала и причиной тому были ее переживания о дочери: не в силах противостоять подростковым причудам, она искала силы в молитвах. Почти забросив работу, она едва могла оплачивать счета, но никогда не позволяла себе признаться, что не справляется.       В четырнадцать у Кейт случилась первая менструация и вместе с ней первая истерика с вопросами: «Почему она, будучи мальчиком, вынуждена мучиться со всей этой кровью?». Веро́ника притащила дочери тампонов, купленных в аптеке на первой попавшейся заправке, и объяснила, что с ними Кейт, – точнее, Áлан, сможет чувствовать себя свободнее в движениях, особенно на футболе.                     Год спустя, в жизни Кейт случилась первая любовь. Ее звали Люси и у нее были шикарные длинные волосы до попы. Каждый день она приходила с новой прической и хвасталась подругам, что у ее отца, который воспитывает четырех дочерей, пока мать пашет как лошадь, открылся дар к парикмахерскому искусству.       Все эти радости причесок Кейт были незнакомы и неинтересны, но вот сама Люси вызывала у нее дикое желание прикосновений. Малышка сама себе не могла объяснить откуда оно появилось и почему именно эта девочка, но каждый раз появляясь на горизонте, Люси вызывала в сердце Кейт особенный трепет.       Не представляя, как познакомиться с Люси поближе, Кейт не питала особых надежд даже на обмен парой слов, но случилось чудо. Молитвы Веро́ники о дочери были услышаны и однажды Люси сама подошла к Кейт: назвав ее Áланом, она протянула листок бумаги с приглашением на вечеринку в субботу.       «Надень хотя бы голубую рубашку, Áлан» – сказала Веро́ника в приоткрытую дверь комнаты дочери. Кейт передразнила мать, но голубую рубашку все же достала. Заправив ее в темно-коричневые выцветшие брюки и нацепив на голову все ту же кепку с вышитой красными нитками надписью «104», она вышла из дома.       В эту субботу в доме Люси было многолюдно. Ее матери, которая кормила всю большую семью, дали хорошее место в госпитале в другом штате. В честь отъезда Люси и трем ее сестрам разрешили пригласить друзей чтобы как следует повеселиться.       Не понимая, как себя вести и что вообще делать в толпе людей, Кейт пробралась в самую тихую комнату в доме и увлеклась рассматриванием книжных форзацев на полках. «Это папина библиотека» – сказала Люси, вошедшая неожиданно в комнату, – «Он обожает книги!». Кейт слегка напряглась и снова почувствовала внутри себя это странное желание сблизиться. Она отвернулась, не зная, как себя вести, взяла с полки первую попавшуюся книгу, открыла ее и оттуда прямо на пол выпала картонная закладка. Вмиг обе девочки присели, чтобы поднять картонку и случайно соприкоснулись мизинцами, отчего Кейт показалось, будто ее палец обожгли керосином.                     Спустя два года, перейдя в выпускной класс, Кейт неожиданно для себя и окружающих, сдружилась с одноклассницей Милли Салливан. Благодаря общему проекту по астрономии, девочки сблизились не только в школе, но и вне ее стен.       — Как ты понял, что ты мальчик? — спросила однажды Милли, лежа головой на стопке учебников под деревом.       — Это не так происходит, — ответила Кейт. — Ты не просто понимаешь это как таблицу умножения или теорию Дарвина, ты это чувствуешь. Твое тело тебя не радует, ты ощущаешь его чужеродным. Все запахи, проявления… У тебя растет грудь, которую ты не любишь, идут менструации, которых ты не хочешь.       — Ты думаешь, есть женщины, которые любят менструации? — засмеялась Милли. — Глупый Áлан!       — Я не это хотел сказать. — ответила Кейт, — Наверное я плохо объясняю, но это как… Вот ты, как часто ты радуешься отражению в зеркале?       — Почти каждый день. — сказала девочка, — Кроме моментов, когда меня обсыпает после клубники.       — А представь, что моя жизнь – это каждый день видеть себя обсыпанным с ног до головы как после клубники. И чтобы я не предпринимал – лосьоны, кремы, мази, доктора, заклинания – ничто не может мне помочь вернуть мое тело.              Разговоры с Милли Салливан помогали Кейт не только научиться произносить вслух свои мысли, но и, в первую очередь, сформулировать для себя кем она себя чувствовала. С парнями такие разговоры вести было сложно, да и многих в этом возрасте интересуют спорт, девчонки и крутые тачки, а не вопросы гендерной самоидентификации.       — А что говорит твоя мама, как она к тебе обращается? — спрашивала Милли.       — Она называет меня Áлан, обращается в мужском роде, но я знаю, что она меня не понимает и не принимает. Вначале думала перебешусь, перерасту. А сейчас ей вообще не до меня, она ушла в свой церковный мир и практически там живет.       Доверительные отношения, растущие между девочками, дали Кейт повод поверить в себя и выглядеть немного увереннее среди сверстников. Проговаривая вслух то, что накопилось в ней за всю ее жизнь, она будто утверждалась в своих мыслях и чувствах: «да, это именно так, так я себя ощущаю».              — Что насчет выпускного? Ты идешь? — спросила Милли.       — А есть причина, по которой не могу? — переспросила Кейт, смеясь.       — Ну, например, ты точно не можешь прийти на бал в этих старых джинсах и толстовке, — засмеялась подруга.       Накануне выпускного Кейт была озабочена двумя вопросами: в чем идти и как пригласить Милли идти вместе. Ситуация с одеждой решилась благодаря соседям, которые милостиво предложили выпускной костюм их сына на вечер. А вот со вторым вопросом было сложнее: Милли уже пригласил на бал Филлип Уилсон, что означало две вещи – Милли идет не с Кейт, Кейт не идет вообще, потому что у нее нет пары.       — Пусть сын Ллойдов пойдет с тобой, Бобби – хороший мальчик. — предложила Веро́ника, уже взявшая в руку телефон, чтобы им позвонить.       — Мама, как ты не понимаешь! — Плакала Кейт, — я – мальчик, мальчик – это я! Я лучше умру, чем пойду на бал в гребаном платье!       — Не говори так, деточка моя. — Плакала вместе с ней Веро́ника, водящая в воздухе руками, и не имевшая возможности обнять дочь. — Прости меня, старую глупую забывчивую дуру. Давай позвоним Гринам, их дочь кажется учится в твоей школе.              — В таком виде нельзя, Кейт. — твердо сказала директор школы, приветствующая выпускников на входе. — Мне очень жаль, но девочки приходят в платьях, мальчики в костюмах. И никак иначе. Объявление о дресс-коде весь месяц висело на доске объявлений.       — Я Áлан, я мальчик, директор Страсински. Я мальчик в костюме, посмотрите.       — Нет, Кейт. Сходи домой, переоденься и приходи. Официальная часть начнется через полчаса, ты успеешь.       Кейт, вынужденная бросить девочку, которая пришла составить ей пару, скрылась в темноте школьной парковки. Она подошла к чьей-то машине и восемь раз с одинаковым промежутком дернула дверь за ручку. «Какой позор!» — пронеслось в ее голове и захотелось кричать. Но вместо крика, она снова подошла к той же машине и повторила движения с ручкой еще несколько раз.              Для Кейт, которая осталась на парковке, школьный бал длился вечность. Она слышала каждую песню, доносящуюся из спортзала, и каждый раз представляла какая красивая сегодня должна быть Милли.       Спустя несколько часов ожидания двери школы открылись, и выпускники потянулись по дорожке фонарного света к своим машинам. Кейт вглядывалась в толпу, но Милли нигде не было. Она вышла среди последней группы учеников под руку с Филлипом: в красивом нежном платье цвета пепельной розы и с забранными волосами. Милли казалась счастливой.       Кейт: все это время стоявшая в тени парковки, вышла на дорогу и, встретившись взглядом с подругой, отозвала ее в сторону. Прогуливаясь под огромным раскидистым деревом, Милли сожалела о том, что Кейт не пустили на бал, попутно рассказывая, как все-таки здорово там было.       — Милли, я хочу тебе кое в чем признаться, — начала Кейт. — Ты мне очень нравишься…       — Ты мне тоже, Áлан, — прервала ее девочка.       — Тогда, возможно, мы могли бы с тобой быть парой?       Милли посмотрела на Кейт округлив глаза и пыталась подобрать правильные слова, но вместо этого сказала:       — Áлан, я люблю тебя всем сердцем, ты мой хороший друг, но ты все же девочка, а мне нравятся настоящие мальчики. Как Филлип.       Почувствовав удар в самое сердце, Кейт на секунду зажмурила глаза и покачнулась. Затем она отвернулась от Милли и принялась бить себя руками по голове.       — Что ты делаешь, Áлан! Прекрати, прекрати! — закричала девочка со слезами на глазах.       Кейт накрыл нервный тик и в невозможности остановиться, она упала на траву, продолжая колотить себя руками по голове и лицу.