Моё прощение – твоя расплата

Это был обычный, неизвестный день. То, каким он был по счёту в календаре не имело особого значения. Отныне. В самом здании было тихо и пусто. Серые бетонные стены маленького помещения утесняли. А вокруг очень темно. Углы были вовсе скрыты мраком, будто вместо них там находилась лишь чёрная дыра, которая ведёт неизвестно куда и неизвестно зачем вообще существует. В принципе, эти последние долгие дни можно было считать именно такой чёрной дырой. Кажется, снаружи сейчас царил свет. Его бледные и никчёмные лучики пробивались через маленькое окно на верхней части стены, но были абсолютно бесполезны здесь. По крайней мере, для Генри. Кого-то они наоборот радовали. Многие из тех, кто пребывает сейчас в этом месте, так и рвутся на волю. Как маленькие беспомощные бабочки, что бьются о стенки стеклянной банки, надеясь вылететь из убивающей тесноты и оказаться на свободе. К ней рвались практически все, кто сгнивал в этих тёмных комнатках, запертых решётками. Никому не хотелось смерти здесь. Хотелось только прежнего бытия и вольной жизни. Но Генри Эмили этого совершенно не хотелось. Он казался мёртвым. Уже мёртвым. Ничего не делал, ничего не ел и не пил. Только лежал и пялился то в потолок, то в стенку. Подумывали пересмотреть выговор о его вменяемости и отправить вместо тюрьмы в психиатрическую лечебницу на принудительное лечение. Но Генри не нужно. Ему не нужно это. Его жизнь давно не нуждалась в продолжении. В каких-то надеждах, попытках, моральных восстановлениях. Его жизнь нуждалась лишь в своём конце. И прежде, чем сделать это, он какое-то время помучил себя одним своим существованием. Не решался на самоубийство несколько месяцев в этом полусыром помещении. Доводя себя до крайности. Чтобы подобных сомнений никогда больше не возникло. Чтобы уже наверняка отказаться от всего. Генри не нужен был лишний страх. Каким бы слабаком он ни был, умереть хотелось исключительно для того, чтоб покинуть мир, где он уже никому не нужен. Отправиться туда, где, вероятнее всего, предстоит страдать долгие, долгие десятилетия, прежде чем быть прощённым. Это не пугало. Так и должно быть. А значит, всё – правильно. И вот Генри Эмили сидел на своей жёсткой железной кровати. Без какого-либо надзора, глаз, что могли бы пресечь эту решающую финал попытку. Никого не было рядом. Генри был один. Был наедине со своим решением, с самим собой и временем, оканчивающим его жизненный путь. В этом печальном забытье звучала лишь старая мелодия. Тихая и успокаивающая. Та, которую любил значимый в жизни Генри человек. Во всех смыслах – значимый. Эмили напевал её себе под нос, спокойно завязывая узлы на простынях и делая собственноручную петлю. Напевал, едва держа глаза открытыми. Эта мелодия была подобна колыбельной, что напоминала о человеке, которому она очень нравилась когда-то. Напоминала и о самом приятном и неприятном. О самом лучшем и ужасном. Но... всё это казалось глупым, если не собиралось в разуме единым воспоминанием. Самым значимым, лучшим, ужасным, приятным и неприятным. Воспоминанием об Уильяме. Да, несомненно, Генри нравилось сейчас думать о своей жизни в последние её минуты. Вспоминать о своих ошибках с грустной улыбкой и без какой-то там ненависти и безнадёжности. Этого не было. Ведь всё было в порядке. Ему нравилось это. Нравилось перед тем, как погрузиться в очень крепкий и пустой сон, напевать эту приятную душе и сердцу колыбельную, что и являлась единственным осколком воспоминания. Колыбельную его мертвеца.