Последний хозяин рек

Почему так получилось?

      Пронзительная усталость, окутывает неподвижное тело — заставляя разлепить свинцом налитые веки. Неосмысленно оглянувшись, с подозрением осматривая повисшие с потолка величественные лепнины, — Тай Ли пытается пошевелить пальцем, — голова разразилась тупыми вспышками боли, точно ее всю ночь били. Жалобно всхлипнув, подгибая колени, одеревеневшие ноющие мышцы едва отзывались. Тай Ли ощутила подступающую тошноту, стоило воспоминаниям проклюнуться, застилая глаза. Она мотает головой, а слезы брызнули по щекам, стремясь к подбородку, — она с трудом дышит, в панике оглядываясь:       — Азула… — осторожный шепот, никто не отзывается, а воспоминания накатывают с новой силой: и вот уже чужие руки смыкаются на ее запястьях, и вот она уже плохо соображает, ноги подкашиваются, со всех сторон ее раздевают голодные сальные взгляды. Она одна — совсем одна, и ждать помощи неоткуда, едва различимый тусклый свет десятков свечей, дурманящий запах благовоний, — Тай Ли хватается за голову, стараясь очнуться, а у нее не получается. Ноги заскользили по шелковистым покрывалам, голос срывается на истошный крик: — Азула! — а перед глазами тьма минувшей ночи, дыхание учащается, тело — одна сплошная раздутая рана.       — Тай Ли! Тай Ли! — кто-то подбегает к ней, усмиряющими прикосновениями прижимая к груди. — Все в порядке, не шуми… — Тай Ли обмякла, на секунду отпустив случившееся, она умиротворенно почти проваливается в сон, наслаждаясь запахом корицы.       — Мне страшно… — а она, запыхаясь, пытается отстраниться, видя перед собой бархат темного одеяния, хоть сквозь слабое сознание труднее улавливать происходящее, — безошибочно поняла, что сухощавые горячие руки — это не руки принцессы. Немного погодя, стоило ее всхлипам сникнуть, как чьи-то ладони сами ускользнули, — Тай Ли без сопротивления отпрянула. Морщинистое, с добродушной улыбкой — лицо, — Тай Ли шарахнулась, а старуха лишь обезоружено взмахнула, стараясь успокоить.       — Где Азула? — паника захлестывала, Тай Ли стало казаться, что облик старухи кажется отдаленно знакомый, вот только воспоминания смешивались в кашу, в которой трудно разобрать что реально, а что нет. — Азула-а! — навзрыд взвыла, обороняясь от непрошенной заботы. Тай Ли хватает подушки, швыряя с чувством в старуху, а та, приподнявшись, лишь закрылась руками, без конца приговаривая:       — Ну и чего ты так переполошилась? — даже этот голос… — а глаза Тай Ли бегали из угла в угол, слабо разбирая, где находятся. Ей почудилось, будто она все еще в том страшном сне.       — Что вы так раскричались? — дверная ручка с щелчком поползла вниз, а из приоткрытой створки появляется как две капли воды похожая — еще одна сморщенная старуха в богатом вельветовом платье, с высокой строгой прической, украшенной драгоценностями, а на руках у нее примостилась спящая трехцветная кошка. Пальцы впиваются в виски, Тай Ли с силой оттягивает волосы, и кричит, что есть мочи:       — Азула-а! Где же ты?! — утирает слезы. Куда не глянь — безмолвие и одиночество, и словно отражения друг друга — загадочные старухи. Они окружили ее, точно свора каркающих птиц.       — А-ну прекрати вопить! — гаркнула та, что гладила на руках кошку. — Ло, тресни ей хорошенько! — обратилась одна к другой, да с такой невозмутимостью, что Тай Ли на секунду опешила.       — Как это понимать?.. — начала было приходить в себя Тай Ли, как вдруг обжигающая пощечина чуть не заставила голову взорваться, от непредвиденного удара слабое тело накренилось, и обессиленно рухнуло на постель.       — Ли, может быть, не стоило так жестоко? — заговорила наконец вторая, исподлобья взглянув на первую, Тай Ли притихла, наблюдая за ними.       — Нечего с ней церемониться, сейчас мне всех слуг перепугает! — топнула сварливо ножкой, отчего кошка на ее руках резко проснулась, а деспотичные руки, убаюкивающе легли ей на мохнатый лоб, поглаживая. Сквозь режущую мысли мигрень, Тай Ли постаралась дышать медленней, концентрируясь лишь на дыхании.       — Ты напугала Джин! — взметнулся отчитывающий взор, и вот эти две бабки уже точно оттеняемые друг друга отражения — слаженно находили гармонию, в увлекательном обществе друг друга. — Тай Ли, вот, держи, — метнулась одна из них к столику, наливая что-то из подозрительного графина в невысокую глиняную чашку без всяких узоров. Подобравшись, ощущая дрожь во всем теле, Тай Ли протягивает послушно руку, делая поступательно глоток за глотком, горло приятно обволакивал отвар из множества трав, оставляя долгое послевкусие. — Это поможет от боли, поможет скорее прийти в себя, — и взглянув на старуху едва внимательней, Тай Ли в стыде прячет глаза, моментально вспыхивая. Как никогда ей сейчас желалось провалиться сквозь землю, — хоть и не сразу, но до нее все же долетают остатки реальности и в некогда врагах она узнает старых знакомых.       — Ло и Ли? — осторожно поинтересовалась, отставляя чашку.       — А у тебя были сомнения? — вздернутый подбородок и лишенный всякого сострадания вопрос, та самая, что с нежностью сжимала на руках кошку — с жестокостью вгляделась в Тай Ли.       — Голова как в тумане… — покачала она головой, было ощущение, словно что-то раздуло ее изнутри, прямо там, где находился лоб и виски. Она измученно помассировала затылок, и спустя долгие минуты, казалось, мир начал обретать истинные краски. Тишину нарушил стук в дверь, а затем в комнату вошла сама Азула, неспешно, невозмутимо, с совершенно непроницаемым выражением. Тай Ли ощутила безумное воодушевление, прилив сил дал о себе знать бурным всплеском тепла, от которого щеки пошли румянцем. Стоило ее высочеству переступить порог, как старухи синхронно склонили головы, и простояли так до тех пор, пока Азула не села возле Тай Ли. Взгляд, которым одарила ее принцесса — от него бабочки запорхали в животе, а сердце напряженно зашлось, подступая к горлу, — Азула едва ощутимо коснулась ее выбившихся волос, заправляя за ухо, отчего по предплечьям разбежались мурашки.       — Ну как ты? — а тон у нее бархатный, умиротворяющий, низкий. Тай Ли, распахнув веки, переставая моргать и дышать, ловит каждую черточку ее лица, желая словно вобрать, навсегда запомнив.       — Ты меня спасла… — по-собачьи преданно смотрит, а рука Азулы соблазняюще скользнула ниже, достигая плеча, поглаживая, отчего Тай Ли испытала сильное возбуждение, желая, чтобы эти прикосновения продолжались, множились и никогда не кончались. Азула ничего не ответила, и лишь старухи подозрительно переглянулись, ловя ее обращенный к ним мимолетный взор, который говорил о многом.       — Извини меня, — внезапно беспечная фраза, от которой дурно стало всем.       — Да за что? — непонимающе просияла Тай Ли.       — Ведь это я затащила тебя на… — она даже не успела досказать, как Тай Ли окольцевала ее шею в навязчивом объятии, будто полоз — прижимаясь все сильнее и ближе, сдавливая.       — Ничего! Все в порядке, я чувствую себя уже лучше! — а Тай Ли закивала, отстраняясь.       — Тай Ли, пришло время ставить свечи, — фраза, на которую Азула отреагировала молниеносно — ее губа едва дернулась, искривившись, после чего она постаралась отдалиться, а Тай Ли не дает, хватая за руки.       — Ну что ты, я здесь, мне просто нужно переговорить с Ли, а ты пока занимайся лечением, ладно? — ее натянутая улыбка скорее пугала или обижала, но только не Тай Ли, она наивно ничего не поняла. — Доверься Ло, она хорошая, она почти тебя выходила… — скорбно добавила, поспешно отворачиваясь, чтобы сделать несколько шагов к Ли. Они уединились у сомкнутых дверей, молча сверля друг друга взглядами, чтобы затем синхронно посмотреть на Ло, которая заботливо обхватывает Тай Ли за талию, помогая дойти до ванной комнаты. И стоило им скрыться, как Азула немедленно спросила:       — Она заразна? — это единственное, что волновало ее в первую очередь, Азула, еще не услышав вердикт — с тяжестью вздохнула, принимая тяжелое решение: от Тай Ли стоило избавиться, пока она не сделала никому хуже.       — О нет, госпожа, — заверила, поглаживая кошку, что тотчас же замурлыкала. — Ее изнасиловали. Врач, осмотревший ее, сказал, что имеются разрывы, и чтобы они прошли как можно скорее, и, дабы миновать заражение, нужно пройти курс лечения, вот и все… — ее тон сделался соболезнующим, казалось, Ли хотела задать принцессе пару вопросов, но так и не решилась. — А с вами все в порядке? — напряжение, что пролило свет ее голосом, казалось — обожгло Азулу, однако она не подала виду, скрестив на груди руки. — Где вы были?       — Ой, вот только не надо! — ядовито осклабилась, ощетинилась, взглянув исподлобья. — Ты прекрасно знаешь, где мы были…       — Принцесса, а вы… может быть стоит… — а Ли неловко, однако ее долг был превыше смущения.       — Со мной все в порядке, — поджимает она губы, пока пальцы отстукивают едва слышный ритм. — Я же не какая-то Тай Ли, — а она жестоко усмехается, продолжая сверлить взглядом одну точку. — Это она всегда отличалась низкой социальной ответственностью… — пожимает плечами, совершенно не выказывая сострадания. — Мне казалось, что я вроде бы понятно изъясняюсь, — требовательно посмотрела на Ли, да так, что это не сулило ничего хорошего. Ли захотелось отпрянуть, однако она с достоинством выдержала.       — Да, предельно понятно… — закивала тотчас же.       — Я же сказала: ничего не есть, ничего не пить и ни с кем не разговаривать!.. — а Азула, гадко посмеиваясь, коснулась собственного лба, прячась. — И, как думаешь, что она сделала? — вдруг резко посмотрела на Ли, отчего та едва ощутимо вздрогнула. — Да! Правильно! Она сделала все наоборот!.. — даже не дает осмыслить, отвечая сама.       — Не волнуйтесь, принцесса, вы ни в чем не виноваты, — сжимает ее плечо старуха, пока взгляд Азулы устремился на покоящуюся на руках старухи кошку. — Тай Ли пробыла в бессознательном положении несколько дней, мы заботились о ней. Ей уже ничего не угрожает, вы вовремя ее спасли, — лицо Азулы не казалось довольным, она словно пропустила все сказанное мимо ушей.       — Это кошка Зуко? — недобро сощурились глаза принцессы, гневно уставившись на побледневшую Ли.       — Да, госпожа.       — Выбросьте ее на улицу, — а Азула посмотрела с легкой полуулыбкой, с нескрываемым удовольствием наблюдая, каким шатким стало былое равновесие Ли, как покрылся ее лоб испариной, как зажевала она собственные губы, как забегали ее глаза.       — Ну кошка-то тут причем? — а Ли не дала слабину, сузив воинственно глазки.       — При том, что Зуко — предатель, — пожимает безразлично плечами.       — Это моя кошка! — а Ли разозлилась, гаркнув бесстрашно, сжимая пальцы в кулаки. — Вместе с ней пойду на улицу и я, госпожа! При всем уважении, но вы неправы!.. Мне казалось, что мы с Ло служили вам верой и правдой, мы никогда не сдавали вас, держа ваши секреты под грифом «секретно», — начала она припоминать все заслуги, что оказались Азулой незамеченными. — Я и Ло никогда и лишнего не спросили, — а Ли гордо приподнимает подбородок, пока выражение Азулы напротив — напряженное сникло, точно у отчитанного ребенка.       — Ладно, не возникай, я пошутила, — нехотя улыбнулась принцесса, примирительно похлопав Ли по плечу. Не успели они и слова вымолвить, как из ванной комнаты вышли Ло и Тай Ли, Азула подмечает, что подруга уже может идти сама. Тай Ли дружелюбно улыбается и машет рукой, радостно осознавая, что принцесса все еще здесь. Пересекая комнату, останавливаясь возле подруги, Азула всматривается в ее отважное, старающееся бороться с темными мыслями выражение, — и отчего-то принцессе становится то ли грустно, то ли противно.       — Ты что, потеряла девственность? — а бровь Азулы вопросительно выгибается, она говорит шёпотом, так, чтобы Ло и Ли не услышали.       — Ну что ты? — а Тай Ли окинула мечтательным взглядом потолки, чтобы медленно опустить на притаившуюся во внимании принцессу. — Мой первый раз был с молоденьким акробатом из цирка, — когда она вспоминала, то на ее лице проступал румянец, эти воспоминания однозначно были для нее чем-то хорошим. Брови Азулы приподнимаются, а затем тут же в непонимании опускаются, она посматривает на Тай Ли как на дурочку, чего та совершенно не замечает. Тай Ли прижимается к ней, кладет голову на плечо, раскачиваясь, точно в танце: — Кстати именно после того первого раза я поняла, что мальчики в этом самом смысле мне абсолютно неинтересны… — в ее голосе сквозил намек, который едва можно было назвать тонким.

*      *      *

      Отголосками на бескрайнем небосводе расплывались первые зарницы, вставшее спросонья солнце, казалось, первыми лучами охватив водную гладь горизонта — заставило ту забурлить. Зуко лишь щурится, а красные всполохи окрасили небо, проливая зарю, и вот Сокка, подозрительно не сомкнувший глаз — все без конца обтирал шершавой тряпкой изрядно поблескивающий меч. Меч, чье лезвие по цвету могло сравниться разве что с ночным небосводом. Зуко без особых мыслей посматривал, Сокка, чувствуя нескончаемую пристальность — дернулся, точно его пронзило током. Он ощущал это, как будто на лице стала плавиться кожа, прямо как от страстного соприкосновения с синей маской. Зуко склонил голову, подпирая висок, — не скрыть, насколько сильно было его любопытство. Однако он лишь терпеливо выдыхает, подставляет лицо рассветному солнцу, вкушая слегка солоноватый воздух.       Не было ничего сверхгениального в том, чтобы убедить Сокку, что он лишь жалкий спесивый выскочка, не знающий и клочка Страны Огня. И лишь драгоценные знания: где прямо сейчас мог находиться Хакода — вынуждали недовольно сводить брови, помалкивая. Сокка не без презрения обводит безмятежную молчаливую фигуру Зуко, с особым вниманием останавливаясь на сомкнутых на груди руках, — Зуко весь подобрался, сжался, вытягиваясь в длинную струну. Веяло от него чем-то неприятным, один его вид пробуждал смятение, взывая к строптивости. За несколько мгновений, Сокка десятки раз успел пожелать Зуко смерти, затем восхититься, и даже грязно обругать. Веки принца неспешно разлепляются, его темные длинные ресницы обнажились пред мягким светом, пока белоснежные волосы заиграли перламутром, — это было именно то зрелище, от которого у Сокки дух захватывало. От одного вида столь причудливой седины, на ум приходила славная принцесса Юи, — Сокка инстинктивно придвинулся, мечтая сгрести эти волосы, оттягивая. Неужели они действительно единственное на этой бренной земле, что осталось от принцессы Юи? Почему он? Почему так несправедливо ему? За что она отдала предпочтение Зуко? — сердце Сокка разрывалось, барабаня ребра, не позволяя сделать вздох. А он определенно хорош собой, — с ненавистью грубо подметил, обижаясь. Одухотворяя, обожествляя и награждая Луну человеческим обликом и сознанием, Сокка приписывал ей банальные страсти, заключенной которых она якобы так беспечно пала.       Когда взгляд стал излишне навязчивым, и Зуко все же приподнимает вопросительно бровь, Сокка, сбрасывая наваждение, мимолетно заявляет:       — Твои белые волосы… — не может даже спокойно говорить — голос дрожит, заикается, отчего все происходящее вызывало волнение. — Они слишком приметны, тебе нужно что-то с ними сделать, — как бы невзначай позаботился, стараясь перевести в шутку.       — Любуйся, пока можешь, глупец! — саркастично блеснули глаза принца, пока губы растянулись в неоднозначной улыбке. — Небольшое напоминание о твоей первой любви… — одна фраза, которая, казалось, бьет под дых, заставляя сдаться, и Сокка оскорбленно поджимает губы. — Тебе же нравится, не так ли? — от такой пристальности почувствовал себя неуютно. Он растерялся, ему в голову стали закрадываться страхи, словно Зуко видит его насквозь.       — Слушай, ты можешь перестать быть придурком? — огрызнулся, тотчас же рассмеявшись.       — За пару золотых я даже разрешу тебе прикоснуться, — деловое предложение, что однозначно показалось неожиданным, Сокка резко сомкнул губы, с подозрением покосившись на принца. — Ну так что? По рукам? — а теперь уже весело улыбался сам Зуко, лениво осматривая пустынные водные глади.       — Иди нахер! — обозлился, тотчас же среагировав, Сокка боялся быть воспринятым не всерьёз, ему хватило грубых подколов со стороны Тоф.       — Заметь, я ни разу не перешел на личности, — а Зуко взглянул из-под ресниц, нетактично указывая пальцем, отчего выражение Сокки в презрении сморщилось.       — Да, ты предпочитаешь издеваться над сокровенным, это так убого! — поспешил защититься, желая переиграть. — Ума не приложу, за какой честью ты столь отчаянно гонялся, человека бесчестней еще стоит поискать! — а он саркастично поиграл бровями, получая усмешку в ответ.       — Слова, слова, слова… попытки оскорбить, унизить, пристыдить — кажется, ты испробовал уже всё. И тщетно, — а Зуко, казалось, потерял к их едва начавшейся перепалке весь интерес, демонстрируя уничижительное уныние. Не успел он залечить старые раны, как гордость была тотчас же задета вновь, словно принц Зуко высокомерно кидал в его самолюбие дротики.       — В чем твой секрет? — после небольшой паузы, поспешил поинтересоваться Сокка, облокачиваясь на невысокую спинку седла.       — Ой, все очень просто — мне безразлично, как я выгляжу в твоих глазах, я не боюсь тебя, не желаю твоего расположения. Я не заинтересован, — это прозвучало крайне очерняюще, его отчужденность и экстремальная откровенность заставляли задаваться вопросами, чувствовать себя глупо.       — Ты редкостный козел, ты знаешь об этом? — а Сокка уже плохо отдавал отчет собственным чувствам, утопая в гневе, все, чего ему столь отчаянно желалось — вцепиться Зуко в горло, и без остановки яростно душить, и когда глаза противника закатятся, а импульсивные трепыхания прекратятся — сбросить его еще живого — прямо в мерцающую гладь океана, о которую он разобьется, точно хрустальный. И Сокка надеялся, что с такой непомерной высоты самонадеянность Зуко, ровно, как и его кости — тотчас же переломаются.       — Ну так… — а он говорил неспешно, с абсолютно бесстрастным отрешенным лицом, лишь иногда выказывая пренебрежение. — Догадывался, иногда меня даже мучает совесть… — чистосердечно признался, картинно схватившись в области сердца, посмотрев прямо и открыто, отбросив сарказм.       — Совесть? — скривились губы в неверии. — Ты шутишь? — хохотнул, хлопнув в ладоши. — Ни за что не поверю, что такой негодяй как ты на такое способен, — Зуко настолько претил своим обществом, что терпение, как натянутая струна — вот-вот готова порваться. И перед глазами вставали соблазнительные картины: он натягивает синюю маску, преисполнившись во злобе — тянется за мечом, рассекая им воздух, а затем мелькают алые искры, и вот сквозь глубокую рану на чужой груди, он уже способен различить трепыхания еще живого сердца Зуко. Однако Сокка лишь сдвигает злобно брови, посматривая исподлобья, переплетая пальцы обеих рук.       — А тебя часто мучает совесть? — а Зуко вдруг обратился к нему, и тон его оказался приветлив, и даже мил, рассеивая копну необузданной кипящей ярости. Сокка опешил, вдруг ощутив к Зуко странного рода притяжение, противиться которому не мог. Словно волны — эмоции одна за одной, захлестывали: то горячая, то холодная, не давая продуху.       — Я не буду обсуждать с тобой подобное, — а Сокка гордо вздернул подбородок, уставившись в горизонт, над которым уже воспарило солнце.       — На самом деле, — вдруг, несмотря на демонстративную отстраненность, Зуко заговорил с ним, как с равным. — Я сходил с ума от стыда, что преследовал меня добрую часть жизни… — сказанное поражало своей искренностью, а то выражение, что воцарилось на лице принца, обнажало перманентную печаль, что без сомнений — его травила, утаскивала на дно, точно якорь, однако он все еще не терялся, выныривая гордо.       — Стыд? Почему? — заинтересовался вдруг, ощущая, как возведенная меж ними стена, стала понемногу рушиться, почему-то именно сказанное Зуко — глубоко отозвалось в сердце, будто Зуко облачил некогда бесформенные мысли в так давно ускользающую конкретику, давая ответ. И Сокка лишь понурил взор, собираясь с духом, вспоминая гневный крик Катары, ощущая себя перед ней не просто паршиво — патово, ведь как бы страстно он не возражал — от правды крайне сложно ускользнуть.       — За все: за маму, за папу, за Азулу, за дядю, за слабость, за невозможность наказать обидчиков… — а Зуко посмотрел на него без былой спеси, так открыто и прозрачно, он будто обнажил перед ним душу, — это пугало. — За патологическую боязнь сказать лишнего, — и Сокка невзначай кивнул, соглашаясь, словно затихарился где-то в тени, подслушивая себя самого: — за поразительно гнусные пристрастия, — на этих словах тон принца стал разительно меняться, выражение Зуко тронула услада, казалось, он делал это нарочно. — Да вообще за все эти общественные нормы, в которые я вписывался через раз, — а он однозначно преуменьшал истину, однако ему так хотелось, и ему было нечем возразить, Сокка лишь беспомощно внимал, в какой-то момент обороняясь:       — Это конечно все очень мило, вот только ума не приложу, зачем ты завел этот разговор? — лицо его в пренебрежении исказилось, он потер подбородок, пока брови продолжали быть задумчиво сведены: — Думаешь, мне есть до тебя дело? — отчаянная попытка ранить, осадить, Сокка изо всех сил желал размозжить самомнение Зуко, однако, казалось — это невозможно. Та сокрушительная стойкость, которая обволакивала всю его фигуру, заставляла ретироваться первым, — Зуко не смутился, не обиделся, демонстрируя чудовищное безразличие.       — Знаю, что — нет, поэтому и заговорил, — кивнул, ловко переворачивая ситуацию, отчего Сокка нахмурился, взглянув с вызовом. — Ты дурачок — ты все забудешь, не сможешь передать истинность моих слов, да и вообще: чтобы я не сказал — будет тебя раздражать… — а он без смущения произнес это даже с каким-то удовлетворением, точно чужая боль, ненависть и презрение — это то, чего он отчаянно добивался. Это казалось поразительным, но противиться было почти невозможно, от одного его беспечного вида пальцы сами собой сжимались, наливаясь терпким желанием ударить по лощеному бесстыжему лицу.       — Какое тонкое подмечание деталей, вот только ты передергиваешь — я давно это заметил. Ты выдаешь желаемое за действительное, — обиженно отвернулся, чувствуя, что рядом с ним слабеет, точно неведомая сила испивает из него все соки. Сокка практически слышал его взгляд, рыскающий по сгорбленным плечам, ощущал тесную близость, что стянула точно путы, мешая вздохнуть. — Ты такой же чокнутый, как и твоя сестра! — бросил нараспев, отмахиваясь, начиная смеяться, желая унизить.       — О нет, поверь, она лучше, — а Зуко сказал это так, словно верил в неоспоримость этого факта, точно в святыню, — Сокка тотчас же подавился, изгибая непонимающе бровь — оборачиваясь. — Она лучшая, она эталон, к которому бесполезно стремиться, — он говорил без особых увещеваний, скрытых ужимок и надрыва, он без зазрения совести готов был возвести ее образ в абсолют, признаваясь в сокрушительных чувствах, с которыми, казалось, уже перестал бороться.       — Не знал, что вы так близки, сколько комплиментов за один раз! — съязвил, находя в принце предателя, разве может человек, что так отчаянно потворствует злу — быть на стороне правды?       — Ну… она не Катара… Там действительно есть чем восхититься, — и вот губы Зуко растянулись в обаятельной ухмылке, казалось, он испытал наслаждение, увидев резко взорвавшийся в собеседнике гнев. Сокка из последних сил сдерживался, чтобы не напасть на этого наглого мерзавца, что так и норовил вывести его из и так шаткого равновесия.       — Слушай, давай помолчим, а? — вспылил. — Тебя ведь слушать противно, ты невыносим! — закатились его глаза, и, чтобы хоть как-то отвлечься, Сокка стал рыться в неглубокой сумке. Кисти, жухлый папирус, хлебные крошки, пара пустых фляжек, и стоило глазу уцепиться за небольшую баночку чернил, как Сокка вытаскивает ее, с размаху бросая в Зуко. Банка едва не столкнулась с виском его высочества, однако Зуко вовремя реагирует, оборонительно выставляя руку. С хлопком банка бьется о его ладонь, а пальцы моментально зажимают с обеих сторон, — Сокка даже разочарованно фыркнул, надеясь наставить самодовольному принцу синяков. — На, вот, займись лучше насущным! — презрительно окинул его.       — Это еще зачем? — перекатывает банку с чернилами в руке.       — Твои волосы — все равно что шрам — это то, что выдаст нас с потрохами, закрась левую сторону, — повелительным сделался его тон, Сокка подобрался, выжидая благодарности и оваций, а встретил лишь скепсис.       — Хм, а я об этом даже не подумал… — прищурились внимательно его глаза, разглядывая сквозь толстое темное стекло — содержимое.       — А не надо думать — надо соображать, — победоносно усмехнулся Сокка, демонстративно постучав указательным пальцем по виску.

*      *      *

      «Остерегайся кадавра…», — Аанг сквозь сон морщится, пока перед лицом встают едва различимые фигуры, казалось, они настолько далеко, что сливались. Ярко-оранжевые юбки, что закружили в веселом танце, взмах длинных черных волос, — Аанг сквозь сон тянет руку, желая настигнуть, но, сколько бы он не пытался — они казались недостижимы. «Его слова — точно самый сладкий яд…», — пропели девушки, продолжая кружить в танце, превознося руки к небесам, солнечный свет которого озарил их золотом, — Аанг засмотрелся, и даже сквозь сон сердце защемило. Он не хотел просыпаться, не хотел расставаться с прекрасными монахинями, и стоило ему об этом беспечно подумать, как он услышал звонкий заливистый смех — одна из них, размахивая красным платком, закружилась в другом направлении, две другие тотчас же повторили, окружая. И вот они уже водили хоровод, подпевая солнцу. «Не дай ему умереть, ведь смерть сделает его сильней…», — послышалась тонкая акапелла их изящных голосов. «То, что мертво — умереть не может…», — их голоса в унисон звучали прелестней самых изысканных музыкальных инструментов, Аанг ощутил, что земля под ногами вспухла и стала мягкой, он почти провалился, что-то с невероятной силой тянуло его на шевелящееся дно дурно пахнущего болота. Как я оказался тут? — осмотрелся, а вокруг хвойный лес, ни девушек, ни душераздирающей песни, ни звуков птиц — ничего, лишь одиночество и звенящая тишина, пока болото съедало его заживо, проглатывая залпом. Когда Аанг очнулся, вязкая грязь уже забивалась в рот, он хотел вознести руки к небу, ухватиться за плачущие ветви деревьев, да словно тысячи пальцев впились в ладони, утаскивая все глубже и яростней. «Не верь духам!», — чей-то изможденный чудовищный окрик разразился на весь лес, Аанг вздрогнул, не в силах шевельнуться, пока жижа уже пробиралась неумолимо в ноздри. «О аватара, о Великий Дух Земли…», — это было последнее, что Аанг услышал, строчка прозвучала мелодично, точно начало очередной умиротворяющей песни, вот только торф поглотил, перед глазами схлопнулась зловонная тьма, пока чьи-то путы тянули его во что-то страшное, темное, инфернальное.       — Незримый дух! Аанг, просыпайся! — он едва вздрогнул, распахивая веки, с неверием осматривая собственную коморку. Казалось, какое-то время он умалишенно оглядывался, точно связь со сном еще не оборвалась, и он еще был где-то между двух реальностей, но морок постепенно спал, смертельные топящие прикосновения рассеялись, и к Аангу стало приходить осознание. У самого порога он различил силуэт Катары, она вбежала в комнату, хватая за плечи, приближаясь с таким удрученным выражением, что Аанг даже попятился.       — Что случилось, Катара?.. — едва проклюнувшимся голосом, поинтересовался, все еще ощущая себя где-то во сне. Пробуждение далось ему излишне мучительно, словно кто-то с размаху ударил по голове.       — Мой брат и принц Зуко… — а ее глаза бегали по обшарпанным стенам, словно все еще в надежде что-то выискивая. — Они исчезли, — губы Катары дрогнули, палантин печали и безнадеги накрыл ее, отгораживая от реальности. Казалось, она уже похоронила обоих, она зажалась, закрылась руками, с негодованием вздыхая, еще чуть-чуть и с ее глотки вырвался бы истошным крик. Аанг даже не успел осознать случившееся, плохо понимая: а очередной ли это сон, игра призраков и духов? Или же реальность?       — Вот! — запыхаясь, вбегает Тоф, держа смятый кусок пергамента. — Я что-то нашла, прочесть не могу, но там явно какое-то послание!.. — Тоф сказала это со скрытой где-то в груди обидой, Аанг сощурился, протянул руку, вставая с постели, перенимая записку. И его взгляд, которым он как бы невзначай коснулся Тоф — он вдруг поразил ее, ведь в этом взгляде смешались самые разнообразные эмоции. Аанг словно вспомнил, что когда-то Тоф была безнадежно слепа, ей столькому еще придется научиться, — развернув пергамент, он лишь удовлетворенно вздыхает — это послание. Вся трагедия Тоф отдается у Аанга где-то на сердце — она могла видеть, была сильней многих, но ведь она все еще не умела читать…       — Не смотри на меня так! — а Тоф все без лишних увещеваний поняла, вооружившись. — А то могу помочь этой парой булыжников, — она явно не терпела к себе такого отношения, не в силах принять слабость, что в миг стала достоянием общественности. Катара подскочила на месте, приближаясь:       — Что там? — оживилась, заглядывая из-за плеча.       — Хочу быть полезным, Катара, не беспокойся, я докажу, что ты была неправа, готовься — будешь пожизненно стирать мои носки… — последние слова Аанг прочитал с искренним недоумением, с сочувствующим лицом передавая ей записку.       — Ха-ха, очень смешно! Идиот! — выхватив из рук Аанга пергамент, она вчиталась снова, возмутившись.       — Может быть, они где-то здесь?.. — призадумался Аанг.       — Я все осмотрела, — осадила Аанга Тоф. — Камень говорит со мной — их тут нет, — пожимает плечами.       — Раз камень говорит с тобой, может быть, он расскажет, когда это случилось? И где Зуко? В записке он не упоминался, — подначивает Катара.       — Это так не работает! — дерзко скрестив на груди руки, вскинула подбородок Тоф. — У камня нет памяти, да и не весь камень готов мне открыться… — начала издалека, готовая поведать тонкости, но Катара лишь утомленно вздохнула, явно не желая слушать.       — Что-то мне подсказывает, что без Аппы они бы не управились… — Аанг напряженно сдвинул брови и направился к выходу, его пальцы сжались в кулаки, стоило, переступив порог удостовериться, что любимый бизон оказался без спросу украден. Лицо Аанга исказил гнев, однако голоса девочек заставили поумерить пыл:       — Если бы Аппа не хотел — он бы сбросил обоих с седла… — постаралась быть мягкой Катара.       — Но в записке не упоминается Зуко, — все еще негодует Тоф.       — Видимо, Зуко примкнул в самом конце, это было неожиданностью для самого Сокки, — без особого труда разгадал загадку Аанг.       — Скорее всего, — кивнула Катара. — Сокка вряд ли изменил свое отношение к Зуко.       — Знаете, я бы отправился на их поиски, ибо все это кажется мне уж больно подозрительным, но дело в том, что мы заперты в этом храме воздуха… — едва скрываемое напряжение.       — Но ведь мы можем проделать дыру в горе и выбраться, — возникла перед лицом Тоф.       — И как мы будем бороздить по миру? — вскинула брови Катара. — Как мы пересечем океан? Даже моей магии воды будет недостаточно, — поджимает она губы.       — Будет очень некстати, если с Аппой что-то случится… — осторожно, скрывая страх и злость, пробурчал Аанг, плюхнувшись на развалины около фонтана. — Если через три дня они не объявятся — будем выбираться отсюда, — Аанг, скрипя зубами процедил, с измученным видом касаясь лица.       — А давайте лучше поедим? — Катара, дабы разбавить нарастающее напряжение, полезла в тканевые мешки, вытаскивая припрятанный рис, он был совершенно неготовый, мелкий, почти плоский, твердый. Взмахнув руками, она заставляет струю стылой воды отделиться от гремящего фонтана, и накрывает горсть риса, разделив по воздуху на три плошки. Тоф и Аанг явно были не в восторге от ледяной воды и плавающих жестких рисин.       — М-да, мы совсем скатились, да ребят? — поджимая губы, саркастично подметила Тоф, присаживаясь возле Аанга. — Настолько ничтожны, что будем жрать сырой рис, размоченный в холодной воде! — постаралась усмехнуться, да вот только Катара и Аанг поглядели на нее уж больно сурово и она осеклась.       — Я подогрею, — поспешил развеять сгустившийся негатив. — Все-таки мои уроки с Зуко хоть чему-то, но научили меня… — скромно отвел глаза, не в силах стерпеть ту радость, которую выказали ему девочки.       — Он неплохой учитель, да? — без каких-либо лишних эмоций поинтересовалась Тоф, пока Аанг коснулся ее плошки, а вода в ней не начала медленно нагреваться.       — На удивление — я доволен, — а Аанг поднимает взгляд, встречаясь лицом к лицу с Тоф, а затем, стоило воде в плошке начать медленно бурлить, как пальцы Тоф касаются его собственных, зардевшись, он отпускает миску, приговаривая: — Осторожнее, — отходит, берясь за другие две чаши.       — Гадость-то какая! — рассмеялась Тоф, окуная ложку в мутный кисель, что напоминал едва доваренную кашу. Рис набух, вода осела, этот неприглядный на вид суп на вкус оказался и вовсе как мука. Катара с благодарностью принимает помощь Аанга, с тревогой поглядывая туда, где обычно всегда сидел ее брат, — она в смятении не проронила ни слова. Аанг сел напротив, всматриваясь в съедаемое тоской выражение, от Катары исходил легкий флер неуверенности и даже страха, — Аанг ощутил себя беспомощным, первым делом оглядываясь в поисках Зуко. Тоннель ведущий в храм — протяжно загудел, выпуская агрессивные порывы ветра, что тотчас же закружили, исчезая под сводами. Их в одночасье настигла задумчивая тишина, сосредоточившись на отвратительной на вкус похлебке, они внимательно блуждали средь собственных домыслов, пока Аанг не решился нарушить застоявшуюся паузу:       — Кто такой кадавр? — опираясь локтями в собственные колени, под гнетом дум присогнувшись, вслух размышлял Аанг. Девочки, точно вздрогнули — переглянулись, и лишь Катара, осторожно поводя ложкой в мутном рисовом киселе, ответила:       — Там, откуда я родом — из края, где господствует вечная зима, а весь пейзаж — замороженные горы, да грохочущие льды — существует поверье… — поджались ее губы, а тон, с которым она начала — заставил подобраться, в нетерпении ожидая продолжения. — Что нет ничего страшнее, чем без вести пропасть, поглощенным прожорливой зимой, ведь сама природа, обгладывающая заживо умирающее во льдах тело — навсегда лишает души. Нас в детстве часто пугали россказнями, что уходить гулять за пределы деревни — туда, где власть отдана кровожадным духам снегов — затея очень опасная, — а глаза ее померкли, разглядывающие дрогнувшее отражение на поверхности собственной миски. — Люди исчезали — и это факт, — посмотрела беспокойно на Тоф и Аанга, отчего те даже перестали есть. — И сколько бы отрядов не было отправлено на поиски пропавших — редко, когда кого-то удавалось найти. Прапра рассказывала и более жуткие вещи, что когда-то, когда на Южный полюс опускалась самая долгая и самая пугающая — Полярная Ночь, творилась самая настоящая бесовщина: люди, а вернее то, что от них осталось, точно истосковавшись — приходили в деревню, окружали ее, стояли под дверьми иглу, заглядывая бесшумно в окна. Их тянуло тепло родного очага, — а голос Катары стал отстраненным, болезненным, пока лицо перекосил страх: — Белесые, неживые, холодные, страшные, только глаза их мерцали, точно северное сияние, пришлые, точно по чьему-то приказу… — Катара поежилась, не в силах взглянуть на друзей. — Они приходили лишь за тем, чтобы кого-то забрать… — а голос ее задрожал, точно она видела все сказанное наяву. — А затем навсегда исчезали в снегах с наступлением солнца… — она коснулась трепещущими пальцами собственных волос, заправляя за ухо. — Кадавр — это труп, у нас этим словом называли умерших, что по непонятным причинам воскресали в Полярную Ночь, стекавшихся со всех концов Южного Полюса, а обычно та страшная ночь длилась около полугода, представляете, скольких они уносили с собой?.. — а Катара набралась смелости, дабы взглянуть на друзей, лица которых выражали поразительный интерес.       — Да как же за шесть месяцев вас всех не утащило? — скептически подметила Тоф, прищурившись, продолжая прерванную внезапно трапезу.       — В каждом поселении, в каждом городе — есть и остаются жрецы, — поспешила защитить собственный народ Катара. — Кадавры не могли ступить в дом, если пороги оказывались засыпаны солью, Прапра говорила, что в дальнейшем, для отпугивания нечисти вокруг деревни было возведено кольцо из соли, совсем осмелев — дети глумились над пришлыми, бросались в кадавров снежками, показывали языки, пока мертвецы стояли неподвижно, с нездоровым интересом выжидая. Выжидая, что кто-то нарушит круг…       — Жуть какая!.. — всплеснул Аанг, отставляя миску, ощущая, как голод уступил место проклюнувшейся тошноте, и было непонятно: то ли от поведанного Катарой, то ли от того, насколько мерзким оказалось варево. — Неужели это продолжается и по сей день?       — О, нет! — всплеснула тотчас же руками Катара. — Конечно же нет. Полярные Ночи прекратились, как только на пост аватара взошел Курук, — а она благодарно улыбнулась Аангу. — Беда Полярных Ночей принадлежала не только Югу, но и Северу, сейчас это вспоминают лишь как пугалку для детей, однако всего четыре века назад это было нашей чудовищной обыденностью. Но Аанг… — с недоверием поджала губы Катара, — почему ты спросил? — ее вопрос застал врасплох, миска опрокинулась проливая на штаны уже остывшую скомкавшуюся, точно клей — кашу.       — Какого?!. — Аанг резко вскочил, отряхивая руки.       — Я помогу! — тотчас же ринулась к нему Катара, но Аанг остановил ее.       — Не стоит, я сам виноват, — почувствовал себя унизительно, резким взмахом руки призывая холодные потоки воздуха, что тотчас же на глазах унесли прилипшее, раздувая влагу.

*      *      *

      Минутные сомнения охватывали разум, стоило лишь отдаленно коснуться минувшей ночи, — по коже тотчас же пробегались мурашки, а холодок плавно опустился по спине. Азула делает вдох, ее напряженное лицо так и остается нечитаемым, пока в груди сдавливало ощущение наяву свершившегося кошмара. Перед глазами встают выходцы из политической элиты, инвесторы и деятели искусства, иностранцы и даже врачи, — складывалось ощущение, что задолго до ее рождения, сплелась и укоренилась чудовищная паутина, став ее участником однажды — остаешься им навсегда.       Облизнув пересохшие губы, посматривая устало в окно, ее бровь от возмущения сама собой приподнимается, ее подкашивает легчайшее чувство омерзение, что проскальзывало едва касаясь, стоило вспомнить все то, что она себе так смело позволила. Казалось, Азулу мало чем можно удивить, однако как бы она не боролась с этими чувствами — они накрывали вновь. Самый известный и самый громкий театр в сердце столицы — ни что иное, как фасад, за которым скрывается целая организация, деятельность которой далеко простирает свои руки, даже туда, где заканчиваются границы Кальдеры, и начинаются вольные провинциальные берега. Ее брови напряженно опустились, делая взгляд тяжелым, от едва растворившегося похмелья неумолимо клонило в сон, однако, как бы Азула не старалась — в ту ночь она так и не смогла сомкнуть глаз, в кошмарах просыпаясь: точно кто-то схватил ее за ногу, выбираясь бесшумно из-под кровати.       Коснувшись утомленно побледневшего холодного лба, закатив глаза, она сама отвечает, в мыслях без конца споря, — ее охватывал страх за собственное будущее, ей как никогда не хотелось навлечь на себя гнев всех этих чрезвычайно важных особ. Стоило вспомнить, какое же их было неприличное множество, — как ее тотчас же бросало в жар, — она сглотнула, в своих самых страшных фантазиях представляя, что кучка влиятельных аристократов однажды может свергнуть их. И тут как никогда Азула ощутила ужас, вспоминая почему-то Зуко — он демонстративно бы не одобрил… — она не могла понять, почему столь сильно заботилась о его мнении. Хоть он и изгнан, хоть он и отлучен от престола, вычеркнут из череды наследования — он все еще неизбежно жив, также, как и дядя… — закусила она губу, осматривая дорогие, начищенные до блеска колонны. Что со мной будет, если кучке разнузданных богачей взбредет в голову что-то поистине ужасающее? — ей как никогда не хотелось подчиняться, хоть ее отец и держал в руках пламя власти. Приглядевшись к пустынным коридорам, Азула словно наблюдала за тем, как королевский дворец крепко спит, сбитый с толку. Азула еще не успела после случившегося навестить Тай Ли, однако чутье подсказывало, что будет много напрасных истерик и слез, — покачав раздраженно головой, преисполнившись презрением, Азула делает шаг, зная, что застанет его важную фигуру именно там — в своем собственном кабинете. Ей как никогда требовалось его внимание, она хотела услышать горячие комплименты и заверение в том, что все неизбежно будет хорошо. Азула всю ночь про мучилась в беззаветных мечтах об отце, ей думалось, что он также не может найти себе места, без конца гоняя мысли.       Пальцы с надеждой коснулись холодного отполированного дерева, Зецу, должно быть, все еще в театре. Прижимаясь всем телом к леденящей поверхности, стараясь не дышать, принцесса вслушивается в отдельные шорохи. Внутри все сжалось, воспоминания накрыли с головой, распаляя огонь небрежных фантазий, ей так сильно захотелось увидеть его снова, захотелось коснуться его руки, поймать взгляд. Она посчитала, что тех скандальных фактов, которые она узнала — хватит, чтобы склонить его к своим необъятным желаниям. Дверь бесшумно отворяется, и лишь поток воздуха, что шелохнул папирус на его столе — выдает ее присутствие. Его высокая сдержанная фигура выделялась из всего помещения, казалось — вовсе ненамеренно, его облачение разительно меняло его повадки. Теперь перед ней вполоборота сидел тот самый Хозяин Огня, которого она так хорошо знала, — ощутив ее присутствие — он не шелохнулся, даже не моргнул, однако писать перестал — скребло застыло в воздухе, также, как и появившееся мгновенно напряжение. Думалось, прошла вечность, а он аккуратно, без лишних слов и движений — продолжил что-то писать, словно ее здесь не было, будто и не задел ее присутствие. Она опешила, ожидая другого приема. Она надеялась на смущенную улыбку, отстраненный взгляда, раздраженный жест, а получила лишь тишину. И все же ей показалось, что это молчание нельзя было расценить как безразличие, оно было чем-то большим, в Озае отчетливо читалась неуязвимость. Она остановилась покорно ждать, не доходя, замерев прямо у дверей, опасаясь, что его гнев — точно взрыв, метнется в нее неожиданно. Она опустила глаза, чувствуя себя такой глупой, ей неумолимо казалось, что она делает только хуже, однако ничего не могла с собой поделать — ее словно магнитом — манило туда, где был он. Ей хотелось оказаться подле, отчаяннее взять его ускользающее внимание. А он и бровью не повел, и она слышала, как мерно отстукивает маятник больших часов и как скребет по пергаменту перо. В своих представлениях она ожидала от себя куда большей прыти, предполагая, что ворвется к нему с былым накалом, горячо раскидает документы, потребует объяснений, однако столкнувшись с его поразительным безучастием — она невольно опешила. Ей как никогда стало стыдно, точно все это представление, что демонстративно для нее разыгралось — ничто иное, как искреннее презрение, что он равнодушно демонстрировал. Его губы расслаблены, хоть уголками и уходили недовольно вниз, тогда как линия его строгих тяжелых бровей оказалась едва сдвинута, — она подмечала любые мелочи, что с ним неизбежно происходили. И преследующее чувство, что он ее, все-таки, не любит — опять вернулось.       — Я слушаю, — его спокойный, без намека на раздражение голос озарил светом все помещение, отчего впавшая в некоторое уныние принцесса — неожиданно вздрогнула. Он не посмотрел в ее сторону, так важно — даже не скосил взгляда, точно у него были дела поважнее.       — Я пришла поговорить… — неуверенность прорывается и ее голос становится тихим, мягким, дрожащим, она отлипает от двери, делая смелее шаг, все без конца смотря на него.       — О чем?.. — на полпути Азула в неверии остановилась, эта ледяная фраза, которой он ее неожиданно обжег, даже не имея мыслей обороняться — обескуражила.       — О нас… — а ее глаза забегали, щеки становились пунцовыми, губы бардовыми, она не могла унять застигнувший ее врасплох жар. — О том, что между нами было… — прикусила она смущенно губу, а его застывшая над бумагами решительная фигура, что внимательным взглядом провожала каждое написанное слово — резко распрямилась, он в одночасье перестал что-то делать, с осторожностью откладывая ручку, боясь пролить даже каплю. Он оглядел помещение, задерживая взгляд, казалось, на каждом уголке, прежде, чем перевести на нее, и даже не сказав ни слова — он уже владел этим моментом. Она стушевалась, робко опустив раскрасневшееся лицо, не в силах противостоять такой триумфальной сдержанности.       — А что между нами было?.. — переплелись задумчиво его пальцы, фраза ударила неожиданностью, в его тоне не было обиды или попытки защититься, но эта сокрушительная уверенность, производила куда более сильный эффект, ежели любая вспышка гнева.       — Но мы же… — а ее ошеломительный шепот переходит на заливистые всхлипы, что приходят с неумолимым горем, что горячими струйками растеклись по ее щекам.       — Никаких «мы» никогда не было и быть не может, — а в его отрешенном голосе не имелось злобы, не оказалось и сарказма, только нарочитые сдержанность и достоинство. — Не надо питать никаких иллюзий, я не люблю тебя… — он сказал это без тени на лице, словно ему это ничего не стоило, а его слова разносились по ее разуму расплывчатым эхом, пока она, склонив голову, пряча лицо в ладонях — тихо разгромлено плакала, почти бесшумно, лишь едва дрогнувшие плечи выдавали ее.       — Вчера ты говорил совсем другое! — вызверела, гневно крикнув, отнимая руки от лица, являя себя такую искреннюю, раненую и разбитую.       — Азула, ты была сильно пьяна. Ты себе всё навыдумывала, — а чувственный тон, казалось, так и не коснулся его сердца, оставляя таким же бессердечным и равнодушным. Она надеялась, что он хотя бы бросится ее утешать, хотя бы не из любви — нет, но в благодарность за содеянное, в благодарность за спасенную жизнь, а он воспринимал все как должное.       — У нас был секс! — а она в ярости ему перечит, готовая вцепиться в стоящую рядом стопку книг и отшвырнуть.       — Ну и что?.. — посмотрел на нее как на умалишенную: осуждающе, непонимающе, и даже с жалостью. Ее оскорбляла та снисходительность, которую он так демонстративно ей выказывал. Никаких лишних эмоций, никаких непрошенных чувств — он без зазрения совести отверг ее, не считая нужным оправдываться. — Этот секс нужен был только тебе, — а он выдохнул, откинувшись на спинку стула, посматривая на нее бегло и так пугающе безучастно. Он рисовал себя как снизошедшего до молящего, точно он — божество, а она всего лишь смертная, на чей зов он благосклонно откликнулся. — Думаешь, мне нужна была исключительно ты? — а его губы тронула усмешка. Он окинул долгим пронзительным взглядом пейзаж за окном, под аккомпанемент ее стенающих вздохов. — Ошибаешься, — резко метнувшийся, кольнувший точно лезвие — взгляд, что неминуемо вернулся, приковав на месте. — Вас таких много — тех, кто готов на всё, лишь бы на них обратили внимание, — а он как на духу — раскрыл ей всю подноготную, ставя ее в один ряд со своими влюбленными служанками, и прочей разгульной аристократией. — Я получаю подарки и любовные письма почти каждый день, не только от женщин, но и от мужчин, Азула… — всмотрелся в нее без намека на осуждение или жестокость. А от его размеренного спокойствия ее лишь больше охватывала истерика, и вот она уже готова была провалиться сквозь землю, чувствуя себя подло растоптанной, униженной и оскорбленной. По силе ни одно унижение, причинённое Зуко не сравнится с тем, которое причинил ей отец. Он очерствел к ее боли, его больше не трогали ее поползновения, он лишь отчужденно на нее смотрел, с нетерпением ожидая, каким будет ее следующий шаг. А она так и осталась стоять на месте, точно приклеенная, все без конца плача и прячась, она обожглась о него без огня, сокрывая болезненные шрамы, что остались на ее израненном сердце. — Только не говори, что это уничтожило тебя, — бесхитростно возмутился, поморщившись.       — Не дождешься! — а она посмотрела на него, убирая руки, опаляя решимостью, злостью и гневом, после чего вспыльчиво убежала, с силой хлопнув дверью.

*      *      *

      Стоило солнцу закатиться за горизонт, обрушивая на мир плотную вуаль ночи, как издалека, стоило бизону выплыть из-под полупрозрачных облаков, показались острые, вырастающие точно из морской синевы — грозные скалы. Зуко хватает поводья, резко дернув, Аппа, недовольно рыкнув, вскидывая голову, стараясь порвать тянущую узду — послушно снижается. Небольшой остров, над которым клубился непроглядный толстый слой пара. Сокка, воодушевившись от скорой посадки, крепче хватается за седло, пока плавно снижающийся бизон не начинает истошно дышать, стоило испарениям набиться в легкие. Аппа задерживается на весу, мотая головой.       — Ну же, еще совсем немного! — отчаянно требует Зуко. Враждебные скалы впустили их в застланное жаром марево, заставляя лицо тотчас же покрыться испариной. Бизон, раскачиваясь в разные стороны, противясь желанию Зуко — резко переворачивается, петляя в воздухе, да так неожиданно, что от внезапности сердце уходит в пятки. Из последних сил хватаясь за седло, Зуко старается удержаться, все что угодно — лишь бы не падать в душную клубящуюся неизвестность.       — Зуко! — кричит Сокка, выскальзывая вместе со всеми сумками, что он столь бережно припас. Крепко обхватывая меч, спасаясь от падения, казалось бы — в вулканическое жерло, Сокка впивается в лодыжку Зуко, и бизон тотчас же взмахнул лапами, переворачиваясь, а пальцы соскальзывают, потоки воздуха намеренно отбрасывают, Аппа на прощанье вильнул хвостом, поспешив скрыться в тумане.       Невесомость, что обуяла все тело принца, тянула мертвым грузом вниз, перед глазами лишь пелена, в ушах шум булькающей воды и мольбы Сокки о спасении. Они летели, как казалось Зуко — целую вечность, застряв в воздухе. Все вокруг мыльное, бесцветное, точно пушистые облака. А затем гортанный рык, глухое столкновение и чьи-то горькие слезы, — Сокка приземлился на что-то небольшое, но выпуклое, лишь в последнее мгновение он успевает спастись, делая выпад в сторону. Зуко рухнул следом, точно гигантский валун — с оглушительным шлепком, от резкого столкновения пошли трещины, появилась небольшая вмятина, и даже несмотря на его перекошенный от страшной боли лик — он остался невредим. Приподнимаясь, Зуко накрывает ладонями лицо, ведь в ушах застыл чудовищный писк, сотрясающий сознание, перед глазами потемнело, — он поморщился, дыхание перехватило, по ощущениям он сломал себе пару костей, которые тотчас же вонзились в легкое. Сокка со страху подбегает, уж больно вид принца был удручающим, он хотел было помочь, да вот только Зуко жестом отгоняет его, лишь протягивая руку. И Сокка обхватывает горяченную ладонь, с силой потянув на себя, отважно помогая встать.       — Плохо выглядишь, приятель, — заглядывает ему в побелевшее лицо.       — Бывало и хуже, — схватился в пострадавший бок, чувствуя, словно внутри органы зашевелились, к горлу подступает тошнота, пульсирующая цепкая резь усиливается, чтобы затем без следа исчезнуть.       — Надо было группироваться, знал же, что падаем, — начал причитать Сокка, доказывая, каким смекалистым оказался. Когда дыхание отпустило, и Зуко смог отдышаться, стоило глазам привыкнуть к густому туману, как откуда-то издалека показался широкий грозный силуэт высокого, стоящего где-то на возвышении — здания.       — Нам туда? — подскочил к нему Сокка, и не дожидаясь ответа, он ринулся в неизвестность, пока его образ полностью не поглотил туман. Зуко протягивает руку, словно пытаясь коснуться, а туман разбегается, разлетается, раскрываясь — впускает, и чем дальше пары уводили от скалистой изгороди, тем невыносимее становился воздух. Душный, затхлый, спертый, сколь глубоко не делался бы вдох — этого оказывалось недостаточно, сердце в груди грохотало, точно тучи в грозовой день. Куда бы он не пошел — его встречала туманная завеса, жар пробирался под одежду, сжимая тисками горло, — Зуко задышал чаще, по виску скатилась капелька. Воздух настолько оказался влажным, что казалось, легкие вот-вот взорвутся. Бесстрашно переставляя ноги, помогая руками разгрести сгустившийся морок, Зуко старался отыскать пропавшего Сокку, и когда, казалось, туман навсегда развел их — Зуко услышал полный отчаяния стон:       — Зуко, сюда! — по голосу Сокка должен был оказаться где-то совсем рядом. Не разбирая дороги, Зуко ринулся навстречу, и лишь когда показался знакомый силуэт, а затем из бесплотного тумана показались человеческие черты — Зуко остановился, подбираясь практически бесшумно. Сокка застыл на месте, вперив свой взгляд в едва поредевший туман. — Зря! Все было зря! — обернулся к нему, хватая за плечи, тревожа вспыхнувшей в одночасье истерикой. — Вода — кипяток! — лицо Сокки было красным, точно уже успело подвариться, не говоря ни слова, Зуко идет вперед, внимательно глядя под ноги. Камень сбивчиво покатился, а затем с шипением куда-то плюхнулся. У самой кромки скалистого берега, простиралось зловонное кипящее озеро, о глубине которой можно было лишь догадываться. Окруженное непроходимыми горячими топями, важно восседала скрытая от любопытных глаз тюрьма.       — Как же нам пробраться на тот берег? — растерянно, схватившись за голову, недоумевал Сокка, пока Зуко озадаченно опустился на колени, прижимаясь ладонью к прогретому камню, мерно вдыхая обжигающие испарения. Где-то там, под низиной, под толщей разогретой воды мерно перетекала магма: раскаленное живое месиво, прямо, как если бы они находились в жерле самого настоящего вулкана. Кипящая скала, была известна своими поразительными свойствами, которые приобрела лишь благодаря удачному расположению в целой цепи вулканических материков. Вода, что находилась в этом озере брала свое тепло от магматических очагов, коих было опасное множество, — закрыв глаза, вдыхая воздух, что оказался пронизан сырым пеплом, Зуко ощутил перетекающий жидкий огонь, что вот-вот рванет из-под разломов.       — Дело дрянь!.. — убирает руку, снизу-вверх посматривая на притихшего Сокку.       — И что же мы будем делать?.. — обескураженно раскинул руками, его глаза округлись, точно у детской куклы.       — Есть одна идея… — выпрямившись, скосив задумчиво взгляд, подпирая подбородок, произносит Зуко. — Но нужна будет твоя помощь… — начал издалека, а Сокка уже подбежал, с надеждой заглядывая, на его лице уже воссияла благодарная улыбка:       — Что угодно! Все что хочешь… — начал восторженно закидывать обещаниями.       — Плавать умеешь? — бегло поинтересовался, широко расставив ноги, ища удобную позицию.       — Ну конечно умею! Конечно умею… — Сокка внимательно следил за Зуко, готовый прыгать от радости. — Я знаешь, откуда родом? То-то же! Там если плавать не умеешь — все, нежилец, — подперев руки в бока, важно подметил, пока одна рука Зуко в странном жесте склонилась над бурлящей водной гладью, а другая скрылась высоко в тумане. — Так, стоп!.. — прервал поток хвастовства, с непониманием уставился на принца, что даже не взглянул на него, поглощенный идеей. — Я в воду не полезу! — причитающе заявил, пока Зуко, собираясь с мыслями, мерно и глубоко дышал. Казалось, он ощущал течение подземного огня, входя с его энергией в резонанс. Вода не имела значения, также, как и огонь, ведь то, что его интересовало — жар, та непомерная температура, которую отдавала земля. Вбирая раскаленный воздух, стараясь вытянуть гнездившееся пекло, Зуко выпускал чрезвычайный нагрев глубоко в небо, заставляя туман расти и шириться.       — Так и знай! Я не полезу туда! Нет-нет-нет! — ругался сам с собой Сокка, однако, стоило бурлению на мгновение стихнуть, как Сокка, не веря своим глазам — даже решил, что при должных умениях, у них, может быть, что-нибудь и получится. Не успевает он и к воде подобраться, как резкий неожиданный удар под коленку заставляет ноги содрогнуться, а тело потерять равновесие — Сокка неизбежно валится в воду, скрываясь под толщей брызг. Не разрывая связи с жидким огнем, продолжая нагнетать туман, Зуко с интересом оглядывает поверхность, ухмыляясь, — Сокка вынырнул, пыхтя и негодуя, его щеки охватил румянец, однако он был жив и излишне бодр.       — Ну как водичка? — не смог удержать смешка Зуко, на что Сокка гневно сдвинул брови.       — Так не делается! — ткнул в него пальцем, продолжая барахтаться. — А ну иди сюда! — угрожающе потянулся к его сапогам, а Зуко вовремя отступает.       — Лучше бы тебе не ёрничать, одно неверное движение — и ты сваришься, — его серьёзный тон напрочь отбил желание красоваться — Сокка затих, поджидая, пока Зуко ступит в воду.       — Для меня слишком теплая конечно, но привыкнуть можно, — поджав губы, ободряюще пояснил Сокка.       Как только мыски сапог Зуко скрылись в воде, он одним рывком оказался в озере, горячая вода угрожающе окружила, не разнимая жеста, Зуко всмотрелся в напарника, вынося неутешительный вердикт:       — Тебе придется тащить меня на спине, плыть будешь ты… — не успевает договорить.       — Еще чего! Сам поплывешь! — горделиво отводит нос.       — Я не могу, если хочешь добраться невредимым — один тащит, другой покоряет температуру. Смотри сколько пару стало, — смотрит наверх, а силуэт тюрьмы почти скрыла белая вуаль. — Это твой шанс блеснуть, — кивнул, подстегивая, на что Сокка нехотя соглашается:       — И не смей меня подгонять! — воинственно добавил, позволяя за себя зацепиться.       — Плыви лишь по направлению моей руки, — методично объясняет Зуко, рассматривая туман. — Остальная вода, скорее всего, так и осталась опасно горячей, — испугавшись, Сокка загреб руками и ногами быстрее. — Не волнуйся, здесь практически нет дозорных — туман не дает разглядеть происходящего, да и кто в своем уме полезет в кипяток?.. — его слова оказались воодушевляющими.       Сокка плыл, стараясь лишний раз не обжигаться. Словно небольшой мостик, по которому они перебирались: все сокращался и сокращался, уменьшая разрыв до суши. Над ними не пролетело ни одной чайки, ни один шорох или крик не раздался — лишь наблюдающая тишина, а следом — поразительно незаметно опустившиеся сумерки. Последний рывок был самым болезненным и невыносимым, спина, казалось, отвалится — Сокка еле передвигался, больше походя на тонущую черепаху, тогда как Зуко, превозмогая усталость, продолжил разгонять температуры, переполняя пространство паром. И стоило пальцам вонзиться в камни противоположного берега, Сокка обессиленно рухнул наземь, тяжело дыша, взирая липкий туман.       — Некогда валяться, — раздражающий заносчивый тон, от которого хотелось избавиться. Зуко, точно надзиратель — склонился над ним, требовательно поглядывая.       — Как тебе удалось? — присел до нитки вымокший Сокка, обхватывая колени, устало прикрывая веки. — Как тебе такое в голову пришло? — недобро покосился, терзаемый острой завистью.       — Когда-то в Ба Синг Се Джет устроил за нами погоню, он понял, что мы с дядей маги огня просто потому, что старый дурак разогрел чай! — его губы растянулись в счастливой улыбке, и он простодушно рассмеялся. — И я подумал: а что, если кипящее озеро — это чай, а я — это дядя, что бы он сделал?.. — а Зуко внимательно посмотрел в небо, точно мог найти ответ на поставленный вопрос. — Дядя не любит кипяток и не пьет слишком горячий чай, и, если ему не подходит температура — он ее меняет, — он явно красовался, считая себя выдающимся, он бестактно напрашивался на внимание и похвалу, однако Сокка, лишь пришел в еще большее негодование.       — Да кому вы нужны, маги огня? — несогласно помотал головой, осмотрел возвышающуюся на горе тюрьму, что одним своим видом внушала страх. Сокка тотчас же обшарил глазами все выступы, все выбоины, прижавшись к ломанному камню — обходя по периметру, пока наконец ему не удается с чествующим видом завидеть что-то, что могло бы сыграть на руку. — Что это за люки? — спросил даже не оборачиваясь, заслышав приближающиеся шаги.       — Должно быть, отсек для отходов, — пожимает плечами Зуко, пока Сокка решительно схватился за камни, подтягиваясь выше.       — Идем, — жестом призывает Сокка, едва не поскальзываясь.

*      *      *

      Мучаясь от необъяснимого чувства, Тоф, поежившись, одним ударом мыска вынуждает камень под ногами пойти глубокой рытвиной, — сглотнув, она с особым трепетом рассматривает каждый скол, каждый узор, что рисовала пред нею земля. Словно источник силы — оно обволакивало, призывая соединиться, — Тоф решительно отталкивается, приземляясь с глухим звуком о едва влажную низину. Вызванный ею овраг оказался настолько глубоким, что, выпрямившись в полный рост, ее глаза едва выглядывали. Замуровав себя, точно покойника под толстым каменистым слоем, Тоф прижимается спиной к неровностям, ложась в сырую, испещренную дикими узорами — землю. Она приняли ее с такой заботой, будто мать родная раскрыла объятия. Ощущать себя на несколько уровней ниже, точно в самом сердце камня — оказалось невероятно охватывающим все нутро — чувством. Упершись ладонями в узкие стены, бороздя распахнутыми глазами по потрескавшемуся потолку, словно в люльке, вбирая кожей все происходящее, Тоф ощущала камень как никогда чутко. Могло показаться, словно скалы едва ощутимо дышат, будто горы вместе с ветром завывают, а еще безнадежно двигаются, точно ползущая неспешно гусеница. Не смыкая век, Тоф осязала это как никогда ярче, она слышала, как бороздит по верхним этажам мышь, как примостились на колокольне вороны, враждебно покаркивая. Она словно в одночасье стала самой землей, почва открылась ей, словно книга с большими сочными картинками, проводя внутрь, показывая скрытые ото всех глубины. Тоф безнадежно хотела увидеть все, что видел камень, слиться с землею и стать ее частью, и в какой-то момент ей это удается, грудная клетка наполняется воздухом — Тоф едва дышит, в унисон с дикими скалами. Ее прижатая к земле кожа — моментально леденеет, Тоф испускает едва слышный стон, и вороны, что примостились на колокольне, заслышав утробный звон горы, гонимые частыми потоками ветра — срываются с места, и устремляются в небо, трусливо галдя. Она еще никогда не была столь близка к собственной стихии, она еще никогда не смотрела на мир ее глазами, — ее губы дрогнули, ведь плечом она ощутила зудящее чувство, глазами видя, как ползет меж скал крупная многоножка. Сердце, казалось, остановилось, едва отстукивая. «Откройся мне…», — просит она гору, взывая к скалам, по которым точно кровь по венам — бежит ручей. И некоторые участки земли, что покорились ей, открывали вид на небывалое зрелище, пока кожа на предплечья пошла мурашками. Вода струилась по потолкам, уходя все глубже, она испытывала на себе ветер и щекотку мха, слышала попискивание грызунов, усердные тренировки Аанга, причитания Катары и далекий шум прибоя. Камень ничего не помнил, словно и не жив вовсе, однако эта грань меж двух миров — это именно то, что представляли из себя дикие природные скалы.       — Я слы-шу… — прошептала она еле слышно, а у самой дыхание в груди застряло, глаза не смыкаясь смотрели куда-то сквозь. Она судорожно сглотнула, ощущая потустороннее шевеление ветра, чьи владения принадлежали таинственному мраку. Это были необъяснимый звуки, точно в глубине храма действительно продолжали жить люди, но словно где-то очень и очень далеко, близко, и так рядом, но словно за некой завесой, чей быт отголосками доходил до действительности. Поразительное ощущение всемогущества, точно камень — это она сама, однако Тоф не могла пошевелиться, ведь гора неподвижна, гора ей неподвластна. По коже пробежался неприятный холодок, стоило расслышать чьи-то истошные крики, прямо там, где господствовали инфернальные тени, там, где камень уже не отзывался, а затем подозрительные вибрации, что сотрясают кончики пальцев. Тоф подозрительно хмурится, пытаясь заглянуть во все щели, во все двери, что оказались незаперты. А затем чье-то отчетливое касание, что вырывает ее из лап гипнотического наваждения, — со стоном придя в себя, Тоф жадно делает вдох за вдохом, точно ей не хватало воздуха. Она с трудом выбирается из глубокой ямы, ощущая себя крайне изможденной, но прижатые к полу ладони отчетливо слышали исходящие откуда-то вибрации, словно мучительные спазмы, будто чьи-то надрывные вдохи и задушенные крики. Не вставая, она ползет на этот гомон, будто на чей-то загадочный зов. Она была где-то в глубине темных коридоров, недалеко от комнат, в которых они все остановились, — облокотившись о стену, уверенная в своих силах, Тоф привстала, доверяясь опоре. Стена, на которой, словно зашелся бешеный барабан — уводила все дальше и дальше, словно кто-то что-то жаждал ей показать. Ведомая истошным любопытством, она поддается, идя у нетерпения на поводу, — вибрации усиливались, становясь все громче и громче, разрывая набатом голову. И стоило шуму достичь апогея, стоило тропе увести ее в тупик, как стук прекратился — рассеялся, словно его никогда и не было. Тоф отшатнулась, наконец очнувшись, перед глазами застыл потрескавшийся пейзаж, что некогда вырисовывал на едва сохранившемся полотне полуденное солнце и быт добродушных монахов. Картина показалась Тоф гигантской, что-то необъяснимое потянуло ее прикоснуться к выцветшей раме с облупившейся эмалью. Присмотревшись, Тоф с подозрением замечает чьи-то совсем свежие отпечатки на махровом слое пыли. Сглотнув, точно предчувствуя неладное, мысли сказали наперед: «Кто-то трогал ее…», — стоило обхватить раму, как пальцы обожгло холодом, а предчувствие, в унисон со звоном камня — просило отринуть напрасные геройства. Нахмурившись, упрямо покачав головой, не желая быть трусихой, ей захотелось самой — один на один столкнуться с чем-то, что повергло бы в шок. Она мечтала узреть страх своими глазами, и тот сквозняк, что потянул, стоило сдвинуть раму — защекотал. Раскрыв в изумлении уста, переставая дышать, Тоф одним рывком сдирает со стены картину, а там пустота — пугающе черная дыра, что своей безнадегой засасывала любого, кто потревожит ее покой. Однако, стоило глазам привыкнуть к темноте, как там — чуть поодаль она замечает подозрительный силуэт. Сделав шаг в сторону, пропуская свет, — выражение Тоф исказила гримаса животного ужаса. То, что она увидела — никак не укладывалось в ее голове, сглотнув застрявший ком импульсивного отвращения, она возжелала отвернуться, вот только тело застыло, не слушаясь. Перекошенная, мертвенно бледная, с обескровленными синими губами — на нее смотрела отсеченная голова. Ахнув, Тоф делает шаг назад, продолжая смотреть, противоестественный интерес порабощает, словно околдованная, она жадно бороздила по искривленному в посмертном крике лицу. Дыхание участилось, сердце было готово выпрыгнуть из груди, — что же такое он увидел, что его так перекосило?.. Это однозначно было что-то инфернальное, что-то такое, на что не хватило бы даже фантазии. Споткнувшись, Тоф едва не упала, а затем одним резким движением, она вернула картину на место, пока перед глазами расползались венозные сетки на белом лице Хару. Она нашла его, она нашла утерянную голову, — первым порывом было бежать к Катаре и Аангу, привести их сюда и все показать, однако она оступилась… что же будет, если они это увидят? Катара сойдет с ума от ужаса, от Аанга неизвестно чего ожидать, и все это прямо в тот самый момент, когда они так невовремя застряли в этом храме. Они непременно испугаются, Зуко и Сокка нет — начнется паника, и тогда… и тогда решетка захлопнется, и это место поглотит их заживо, и никто их не услышит. Тоф попятилась, сжимая пальцы в кулаки, что-то ей подсказывало, что тот, кто к этому причастен — обязательно сюда вернется. Вернется, чтобы проведать голову.

*      *      *

      Не слыша, что ей столь отчаянно кричат, Азула уверенно, стирая слезы отчаяния, бежит. Бежит прочь от растоптанных ожиданий, как можно дальше от кладбища собственных надежд, — она захлебывается тяжкими вздохами, ненавидя себя за беспечную слабость. Ее лицо разукрасил растаявший и неминуемо поплывший макияж, — еще никогда она не ощущала себя столь жалкой, как сейчас. Из головы не выходила его недрогнувшая источающая уничтожающую уверенность — фигура, самодовольная холодность и напускная незаинтересованность. Азула была уверена, что отец делал ей больно намеренно, умышленно, грея мысль задеть побольнее, да так, словно она испытала наживое ранение, что прямо сейчас источает одну слабость, тоску и нескончаемое разочарование. Она бежит по лестнице, не разбирая дороги, продолжая закрывать опороченное горем лицо. Прямо сейчас Озай сделался для нее всем — и особо остро она ощутила это именно в этот самый момент: когда он безжалостно ее бросил, даже не отпираясь, не извинившись, словно ему не было до ее чувств никакого дела. Нет, это не так!.. — упорно шепчут губы, пока выставленные вперед ладони распахивают дверь за дверью, и вот череда роскошных коридоров, точно круговерть лабиринта, уводит ее все дальше и дальше, в позабытое припыленное временем крыло. Неожиданно стукнувшись о намертво запертую дверь, принцесса падает на кроваво-красные ковры. Подбирая согнутые в коленях ноги, схватившись за ушибленный лоб, ее все еще невысохшие от слез глаза — распахиваются в недоумении, моментально вспыхивая от злости. Она была готова разломать эту подлую дверь, поджечь, чтобы с садистичным удовольствием слушать поскрипывание щепок, — ее дыхание было сбивчивым, жадным. Полуденное солнце раскаляло воздух, заставляя кровь в жилах бурлить. Секундная злоба нисходит, стоило ощутить, как из-под дверной щели потянуло сквозняк, опасливо обернувшись, Азула с изумлением подмечает, что осталась в полнейшем одиночестве, ближайшая дверь с хлопком сомкнулась. Наступила поразительная тишина, Азула сводит напряженно брови, сглотнув, ведь она так давно не была в этой части дворца… — над ней тотчас же сгущаются детские воспоминания.       Азулон, мама, сад во дворе, шахматы и бесконечное пение канареек, — осторожно подползая к дверной щели, Азула прислоняется ухом, слушая лишь шелест ветра, и ничего, кроме немой тишины. Когда-то давно Азулон устроил в своих покоях пожар, а после случившегося обвинил во всем их с Зуко, якобы они подло шептались в его шкафу, затевая заговор, — это был первый раз, когда поведение дедушки вызвало у всех потрясение и страх, ведь близился день, когда бы он в одночасье спалил и весь дворец. Раньше эта часть дворца была самой любимой, самой ясной, самой светлой, особая архитектура и легкость интерьера — были излюбленными у членов всей королевской династии, еще при Созине строилось это крыло. Раньше — в той части: жили все… даже мама… — а Азула выпрямляется, вставая на ноги. Чувствуя твердость, она со всей силы упирается в запертые створки, пытаясь распахнуть — а они непреклонны, а они в своем таинстве сильны. А затем подул сильный ветер, что загудел через щели, словно стараясь прогнать непрошенного гостя, — Азула делает несколько шагов назад, ее выражение не сулило ничего хорошего, однако вместе со злостью, в нем можно было различить и решимость. Ее пальцы сжимаются в кулаки, щеки пылают ярче ковров, замахнувшись, одним крепким и сильным ударом ноги, она сносит двери с петель, те с грохотом врезаются в стены, раскалываясь на несколько частей. Ее лицо, словно лицо победителя — обдает ветром, и тихий шум деревьев — точно зрители — выказали овации. Уверенно ступив на территорию прошлого, Азула окунается в череду знакомых некогда коридоров, — в груди все сжалось, находиться в этом месте было непривычно, но словно что-то потустороннее тянуло ее именно сюда.       Все началось после исчезновения мамы… — проходит она мимо шикарных, но опустевших залов. Солнце просачивалось в каждый угол, делая обстановку сияющей и переливающейся, отсюда можно было услышать шум океана… Азула поджимает губы, видя лестницу, ведущую на второй этаж, дернув несколько дверей — она убеждается, что и те оказались предусмотрительно заперты. Кто-то не просто отсек целое крыло дворца, перекрыв кислород, судя по наличию пыли — даже прислуге, кто-то вычеркнул это место из своей жизни, как если бы писатель вырвал из своего произведения наиболее недостойные страницы. Все выглядело так, словно в этой опустевшей части дворца не то что не было секретов — в ней и надобность отпала, — Азула с изумлением осматривает оставшиеся единично — предметы декора. Это место выглядело так, словно его жестоко ограбили, оставляя за горизонтом переживаний, — даже у нее — даже у Азулы — это место взывало к потаенным ранам, заставляя их в одночасье открыться. Ее мучило чувство ностальгии, но вместе с тем и давящий груз воспоминаний. Когда-то они были хорошей и даже дружной семьей… ну, так казалось на первый взгляд. Если спросить Азулу, то она бы с уверенностью подтвердила, что ее родители были самыми лучшими, что их отношения казались завораживающими, что папа несомненно любил маму, но в семье не без урода… в каждой бочке меда найдется ложка дегтя, и тот, от кого волосы на затылке вставали дыбом — это Азулон. Самое неприятное, самое противное, самое оскорбительное — это то, с каким высокомерием он не называл ее даже по имени, просто «девочка». Увядающий, он не смог пережить собственную старость, не желая смерти, смены власти и лишений. И никогда он не ощущал свой конец настолько близким, как если бы не ребенок, что украл его имя, который будто своим появлением намекал на неизбежный финал его некогда бурной жизни. Целый аспект его мировоззрения — точно тень — навсегда остался для принцессы загадкой.       Пройдя мимо его покоев, Азула идет дальше, рассматривая поразительные красоты — пейзаж причудливого садика, от одного вида которого — у Азулы замирает дыхание. А это были их с Зуко покои, — останавливается она возле своих старых дверей, смотря в сторону противоположных, казалось, Зуко прямо сейчас выбежит. Но — нет, его двери так и остались сомкнутыми, точно замурованные временем. Она безмятежно идет дальше, завидев поворот, что неизбежно приведет ее к спальням собственных родителей. Пальцы касаются стен, скребя прочную королевскую отделку. С недоверием прищурившись, Азула боязно поворачивает за угол, а сердце, казалось, готово выскочить из груди — его шум был оглушающим. Она нервничала, кусая губы, ведь то были покои ее матери. Обыкновенные, ничем непримечательные двери — совершенно такие же, как и у отца, как и у нее с Зуко, но именно стоя у них — Азула ощутила трепет. Воспоминания импульсивно прорвались сквозь толщу реальных проблем, затмевая собой все: вот Азула маленькая спит в своей комнате, настроение во дворце накаляющее, в воздухе чувствуется опасность. Азула не может уснуть, но заслышав шелест шагов, она натягивает одеяло повыше, как будто прячась, ей непонятно отчего боязно. Чужая рука касается волос, это мама — это всегда была мама. Не выдержав — Азула вскакивает с постели, точно желая напугать, но даже среди ночной мглы она замечает, что с мамой что-то не так… ее голос, ее выражение — они тревожны, это навевает страх, и сиюминутное желание веселья.       «Начинай считать, а я буду прятаться…», — а воспоминания режут слух ее звонким певчим голоском, перед глазами, точно наяву — предстает она — мама. «Только играй честно. Честно считай до пятидесяти и не лги мне! Ты не будешь лгать?», — а Азула отрицательно мотает головой, отвечая собственной фантазии, что возникла, будто мираж, по ее щеке мнимо скатила слеза. Азула, прижавшись спиной к дверям ее спальни, обездолено сползла на пол, точно сорвавшаяся с гардин штора — плавно и обессиленно. Плечи вздрагивают, стоны лишь нарастают, сила ее цинизма в одночасье рухнула, давние раны оказались слишком глубокими, вскрыть которые излишне легко. Это были именно те раны, лекарств от которых не было. Всхлипнув, ненавидя себя за предательство, Азула лишь обозленно поджимает губы, встает с места, с ударом толкнув и эту дверь, чтобы та жалобно треснула, пока Азула, не останавливаясь, превращала расписную древесину в щепки. Выломав ручку, Азула отшвыривает попадавшиеся под ногой дощечки, пока неизведанная сила тянула ее куда-то. Остановившись на полпути, едва достигая середины комнаты, принцессу сковало необъяснимое чувство, да такое, что мурашками пробиралось глубоко под кожу. Ни одной маминой вещи, все безжалостно вынесли, выгребли, словно залежавшийся мусор, — дурманящая печаль опустилась на ее плечи вместе с дрожью. Некогда обставленная живая и немного наивная спальня — оказалась стерильно пуста… — от трагичного воодушевления аж закололо в боку, стоило вспомнить, как дядя сдергивал покрывала, сгребал и отшвыривал все, что когда-то принадлежало… маме… ее маме… — огромной обездоленной кучей, он свалил всю память о ней, без сожаления сжигая. И та шкатулка с драгоценностями — это было единственное, что удалось спасти. Импульсивно распахивая створки платяного шкафа, принцесса вздрагивает, отбегая, стоило узреть на глубоком темном дне притаившуюся сколопендру. Заглянув с опаской снова, Азула в неверии отступает, ведь в шкафу так пугающе ничего не оказалось, словно и не было никакой сороконожки, будто ей показалось, почудилось, как если бы она оказалось в каком-то сне. Импульсивно обернувшись, завидев чье-то движение в отражении солнца, она замечает гигантское в полный рост зеркало, что уже поплыло от времени, собирая на глади потускневший налет. Азула шаг за шагом неуверенно подходит, рассматривая позолоченную раму, перед глазами восстают, точно мертвые из могил — почти забытые воспоминания: мамин силуэт со спины, — она так отчаянно много проводит времени у этого большого зеркала, которое будто врата в потусторонний мир. Когда она смотрелась в него, казалось — время замирало. Не глядя, мама шарит пальцами по туалетному столику, интуитивно находя нужный флакончик, она отворяет его, а затем выдавливает яркую густую, мягкую словно воск краску, чтобы следом нанести на свои губы, — Азула ошарашенно смотрит в собственное отражение, застывая в неверии. Даже на поприще неразгаданных тайн и мародерской пустоши, она все еще ощущает тот легкий флер, что остался после маминого существования. Хоть так старательно ничто не напоминало о ее былом присутствии, но будто сами стены запомнили, впитали ее, — на какую-то незримую секунду принцессе почудилось, словно обоняние уловило аромат ее духов: немного горьковатый, как табак, но вместе с тем и сладкий, цветочный — как ваниль. Подбегая к постели, принцесса сдергивает покрывало, словно надеясь там что-то отыскать, а постель голая, пустая, без пододеяльника, без простыней, неприглядный оголенный матрас, мертвенно-серые подушки и пугающий холод. Азула подцепляет матрас, переворачивая, в одночасье с ужасом отступая, словно боясь на ткнуться на истлевшие кости, а там — ничего, лишь залежи пыли и неиспользованного белья, про которые все забыли. Гнев побеждает грусть, интерес подстегивает нетерпение, — Азула бежит к комодам и шкафчикам, открывая все подряд, будто в надежде хоть что-то найти, словно в поисках самой мамы. А вдруг хоть что-то осталось? Что-нибудь?.. Что угодно… — а ее энтузиазм таял, как лед на солнце, веки наполнялись слезами, тогда как в груди хрипела злоба. Она впопыхах подбегает к окну, щурясь, да так, словно яркий свет делал больно, резко оборачиваясь, в самом углу, практически притаившись — висел незаурядный пейзаж, — вцепившись в раму крепкой хваткой, Азула срывает картину, с хлопком отбрасывая на пол. Перед глазами, точно блестки — замерцала потревоженная пыль, повисая в воздух. Лицо принцессы хмурится, брови недоверчиво ползут вниз: подозрительно сливающаяся со стеной — дверца, — сглотнув, Азула открывает ее. Не заперто… — губы невольно сжимаются от понимания, что расхитители давно выгребли все мамины тайны. Небольшое утопленное пространство, что притаилось в тени, четыре продольные пустые полки, будто раньше там что-то стояло. Обшарив рукой вглубь, Азула ничего не находит, спускаясь все ниже и ниже, пока наконец пальцы не дотронулись чего-то, что отчаянно во имя спасения зашуршало. Солнечные лучи падают на скрученный лист пергамента, Азула отходит к окну, наскоро разворачивая:

Царский указ:

Властью данной мне, с молчаливого согласия духов, я — Азулон I, первый от своего имени, несгибаемый самодержец всего Народа Огня и присоединенных колоний, приказываю:

Назначить своим приемником, на должность Хозяина Огня в управлении Огненной Нацией и всеми захваченными колониями — жену моего младшего сына и мою невестку — принцессу Урсу. При и после смерти моей закон вступает в силу и новым Хозяином Огня приказываю короновать принцессу Урсу. Кто откажется присягнуть ей на верность — тот идет против воли Хозяина Огня, ныне правящего — Азулона.

      Глаза в неверии бегали по строчкам, как никогда принцесса ощутила распирающее чувство в груди, в висках застучало, в ушах зазвенело, от столь страшной и опасной находки ее жизнь, словно в одночасье оказалась поставлена на счетчик. И все бы ничего, и можно выбросить эту бумагу, уверяя, что все это — всего лишь злая шутка, только если бы не подпись самого короля, под печатью королевской семьи. Сила этого документа неоспорима, и его подлинность не оставляет сомнений, — Азула знала, как выглядит почерк дедушки — и это без колебаний — его почерк. Что было в голове Азулона, когда он подписывал это завещание… Так мама, получается… — Азула запнулась, подавившись собственным волнением. Истинным Хозяином Огня, стало быть, должна была стать мама… — и тут все сразу вставало на свои места: и поведение дяди, и исчезновение мамы, — пребывая в каком-то расторможенном состоянии, чувствуя расслабляющую легкость, да такую, что ноги подкашивались, Азула находит опору, облокачиваясь, ощущая, как с новой силой закололо в боку. Руки тряслись, а в них и дребезжал папирус, спрятанный так самонадеянно — у всех на виду. Зецу знал обо всем, — про себя шепчет, нервно сглатывая, чувствуя себя редкостной идиоткой. Она поникла под безмерной слабостью, еще никогда она не была близка к разоблачению собственных иллюзий. Ей думалось, ей хотелось верить, что она самая сильная, самая умная, самая хитрая, что никто не посмеет ей перечить, и уж тем более — удивить, но на самом деле… ее патовое положение оказалось не завидней положения рядовой пешки. Неужели отец решил занять трон, а потому избавился от мамы?.. — гнев будоражил, разжигая огонь в венах, на смену неуверенности и страху пришла окрыляющая самонадеянность и желание превосходства. Азула сминает рукопись, и без особого сожаления перешагивает через валяющиеся под ногой щепки и покрывала.

*      *      *

      — Ты как? — вопрос, который заставил Зуко едва заметно дернуться, в полутьме подсобки он едва мог разглядеть чужой силуэт, за окном уже плотной пеленой пролегали сумерки. Заглядывая в замызганное зеркало, поправляя не по размеру севшие доспехи, Зуко с изумлением подходит к отражению ближе, дотрагиваясь до собственных волос. Колючие слипшиеся — они хаотично торчали в разные стороны, Зуко проходится по ним пальцами, а на коже остается жирный, цвета древесной золы — налет. Он смотрел на себя, а у самого где-то в груди что-то поразительно сжалось, еще никогда он не взирал на себя столь первозданного: ни единого напоминания, что на этом лице когда-то сиял шрам, ни намека на диковинного цвета волосы. Чернила въелись, крепко оседая на поверхности, и если не вглядываться, то запросто можно было обмануться, — заглянув с опаской в окно, Зуко нелицеприятно встречает пасмурное небо, его объяло давящим напряжением. Только бы дождь не начался в тот самый момент, когда он на улице, — выдохнув, прощаясь, принц Зуко поглубже натягивает шлем. Еще никогда он не ощущал себя настолько неуловимым и настолько хитрым, — его лица едва коснулась улыбка:       — Пойдем быстрее! — шикнул сквозь зубы взволнованный Сокка. — Никого! — машет рукой, а сам уже скрылся за тяжелой металлической дверью. Бесшумно выбираясь, чувствуя, как грудная клетка переполняется поразительной уверенностью, ровно и непоколебимо делая каждый вздох, Зуко пробирается вперед, оставляя напарника позади. Теперь он ведет, теперь он первый, пустошь коридоров немного успокаивала подрагивающий на кончиках пальцев страх. В стенах этой тюрьмы все оказалось соткано из камей и металла, лишь усиливая температуру внутри помещения. Даже прилегающие к телу латы не холодили, — оглянувшись, Зуко заметил, как Сокка с трудом переводит дыхание:       — Слишком тепло для тебя, снеговик? — невзрачная издевка, в сопровождении обаятельной улыбки, Зуко разворачивается и невозмутимо идет дальше.       — Не привык я, знаешь ли, к таким температурам… — нарочито важно догоняет Сокка, с укором посматривая, и вот они уже с вызовом подозрительными прищурами пронзают друг друга. Меж ними повисла напряженная пауза, брови Зуко — единственная деталь, что хоть как-то вырисовывала эмоции.       — Я тоже, — посматривает с непониманием, снимая шлем, чувствуя, как капелька пота течет по спине, не хватало еще, чтобы чернила на волосах совсем растаяли… — Но я научился терпеть, — сказал доблестно, с неподражаемым достоинством, от чего на лице Сокки взыграло раздражение.       — Ты не лучше меня! — это вырвалось из его глотки так импульсивно и так неожиданно, а Зуко даже бровью не повел, сосредоточенно всматриваясь в конец коридора, обдумывая, как лучше стоит мимикрировать. Полчища расслабленных после долгого трудового дня солдат — вальяжно протянули ноги на диванах, выпивая и играя в настольные игры.       — Ведешь себя так, словно ты лучше нас всех, — касается Сокка агрессивно его плеча, разворачивая, прижимая Зуко с грозным видом к стене, вцепляясь в его глаза своими. Зуко нахмурился, поджал губы, не говоря ни слова, он лишь скрестил на груди руки, в раздраженном ожидании вздыхая: — Что? Маленького принца вышвырнули из золотой клетки? — а Сокка подначивает, подтрунивает, и вот в Зуко из самых низов вскипает и поднимается броское негодование, что заставляет расправить плечи, а пальцы на руках сжаться в кулаки. — Как ты нашел меня? Захотелось славы, правда? — грубая насмешка, Зуко отстраняется, хотя его лицо в гневе уже вовсю играло желваками, и лишь кучка неподалеку стоящих солдат останавливали от громкой перепалки. — Я знаю, зачем ты навязался со мной: хочешь стать героем! — возмутился.       — Да что ты можешь без меня? — упрек, да с такой возвышенной интонацией, он преисполнился в своей королевской стати, выказывая с лихвой присущую его статусу заносчивость. — Пошел не зная куда! — оскорбляющая честь и достоинство ужимка. — Как бы ты перебрался через кипящее озеро? — приподнимает вопросительно брови, с насмешкой провожая все его хаотичные вздохи и движения.       — Вот! — ткнул в него пальцем Сокка. — Это именно то, о чем я и говорил! — истерично обрадовался, но вместе с тем брови у переносицы грозно свелись, он потянулся к оружию, а его так некстати не оказалось. — Ты считаешь, что все знаешь лучше всех, что все делаешь лучше всех! А остальные недальновидные идиоты! — вспыхнул, неожиданно подскочил, схватил принца за грудки, злобно упираясь в его лоб своим.       — Да прекрати ты! — отталкивает его Зуко, а затем через показную агрессию в нем мимолетно взыграла радость: детская, мнительная, — украдкой.       — Это ловушка… — а Сокка не прекращал, с каждым собственным домыслом заходился только больше, и не понятно, чего в его словах было больше: ненависти или опасения. — Сначала Тео, потом Хару, теперь я… — ошарашенно кивнул, думая, что смекнул. — Увел подальше от аватара, чтобы скрыть следы? — посмеивается. — Думаешь, это все не выглядит подозрительно? — а Зуко серьезен, дыхание его ровно, даже несмотря на страсть, с которой он мечтал поддаться порыву и дать сдачи. Прикрыв глаза, смиренно выдыхая, выпуская вместе с кислородом застоявшуюся агрессию, Зуко оборонительно приподнимает взор, да такой, от которого останавливались сердца, взрывались вулканы и трескались скалы, но Сокка продолжил: — Что ты задумал, Зуко? — импульсивно сокращает расстояние, еще чуть-чуть и будет непристойно, всматривается исподлобья, а у самого ярость граничила с безумным интересом. — Ты ведь здесь не просто так… какую цель ты преследуешь? — не успел Сокка договорить, как сомкнутые в кулак пальцы встретились с его щекой, Сокка тотчас же завопил, присогнулся, прижимая ладонь к пострадавшему месту. На шум тотчас же сбежались солдаты, бегло оглянувшись, с таким видом, словно все происходящее лишь спектакль, — Зуко грозно подходит к Сокка, приподнимает за шкирятник, толкая в стену, да так, что доспехи оглушительно звенят, в пылу перепалки шепчет:       — Подыграй мне… — а затем испепеляющий убедительный взор. И всего секунда на растерянность, а затем былая агрессия застилает глаза, и Сокка с силой толкает Зуко в ответ, нападая. Зуко раз за разом уворачивается, и стоило руке Сокки оказаться так удачно у его лица, как Зуко хватает его за запястье и с рывком откидывает в сторону, — сомкнувшиеся с интересом вокруг них солдаты тотчас же одарили Зуко аплодисментами.       — Кто этот парень? — послышалось приглушенно.       — Не знаю, наверное, новенький, — пожимает плечами другой. А Зуко лишь в благодарность зрителям скромно кивнул, тогда как рухнувший без сил Сокка, через боль, на одной ярости поднимается, находя новые силы в жажде месте. С озверевшими криками он бросается на Зуко, снося на бегу с ног. Он вцепился в него крепко, практически намертво, они неразрывной сцепкой с лязгом рухнули на каменный, едва остывший пол, чтобы в непрекращающейся борьбе их сверкавшие кулаки наносили друг другу ожесточенные побои.       — Ты не самый лучший! — приговаривает взбесившийся Сокка. — Заруби это себе на носу! — его глаза застлала обида, зависть и желание крови. Он придавил Зуко к земле, возвышаясь, оставляя в унизительном положении, возвышая над ним грозно повисший кулак, еще немного и он встретился бы с его лицом.       — Что это? — распахнул в неверии глаза Зуко, изумленно посмотрев ему куда-то за спину, тот инстинктивно дернулся, испугался, поддался панике, пока Зуко смекалисто перехватывает инициативу, вцепляясь Сокка в лацканы, в молниеносном ударе их лбы со звоном соприкасаются, после чего у Зуко аж зазвенело в ушах, а в глазах потемнело. Та оглушающая, путающая сознание — боль, что вспыхнула опоясывающим венком, заставляла изнывать, однако этого хватило, чтобы умерить пыл Сокки, тот совсем ослаб, и Зуко безжалостно откинул его в сторону, на трясущихся ногах поднимаясь, демонстративно, в знак победы, возвышая кулак. Толпа густо собравшихся зевак затараторила, закричала в поддержку, одаривая Зуко аплодисментами. Он судорожно стирает хлынувшую из носа кровь, прижимая к губам рукав. В суматохе толпы никто и не заметил, что его рукав неестественно почернел.       — Чувак, ты как? — спросил его местный здоровяк, похлопав по плечу.       — Чувствую себя просто замечательно! — усмехнулся, вытирая кровь, убирая от лица руку. Обернувшись, он внимал раскорячившегося и полностью дезориентированного Сокку, не теряя благородства, Зуко, под хвалебные оды толпы, приближается, протягивая противнику руку помощи. Не долго думая, Сокка обхватывает его ладонь, преследуя пронзительным взглядом. На пострадавших губах Сокки расплывались кровавые пятна, под глазом багровел свежий ушиб, тогда как бледное лицо Зуко стало лишь более серым.       — Пожалуйста, не стоит докладывать о нашей небольшой перепалке начальству! — умиротворяюще улыбнулся Зуко, оборачиваясь к собравшимся.       — Чуваки, а что случилось? — спросил один.       — Классное было зрелище! — ворвался с восторгами другой.       Животные, — пренебрежительный косой взгляд, которым одарил собравшихся Зуко, не снимая с лица улыбки, оказался красноречивее любых слов. Сокка, лишь сейчас, приходя в себя, осознавая, что вынужденно стал главным героем громкого происшествия — в страхе зажался и опустил глаза. Зуко поразился в миг воцарившейся покорности, — Сокка испугался, испугался той неизвестности и той неизведанной силы, что мог в себе таить его напарник.       — Это мой двоюродный брат, — без запинки отчеканил Зуко, посматривая то в толпу, то на Сокку. — У нас так часто, — искренне улыбается, вспоминая Азулу.       — А, ну понятно! — загоготал кто-то.       — Вы новенькие, как вас звать? — подошел к ним крупный солдат, пока все остальные стали медленно разбредаться. — Я здесь типо староста, не помню вас.       — Да, новенькие, — уверенно произнес, сощурившись. — Мы прямиком из столицы, мой отец генсекретарь, — с невозмутимым видом продолжил, читая в глазах смотрящих ворох невежества и замешательства, на что Зуко лишь с лицом победителя ухмыляется. — Я Ли, а это мой кузен Дун Хуа, — указывает на схватившегося за грудь подрагивающего Сокку. — Вам не доложили о нашем прибытии? — неосторожный блеф с королевской грацией, Зуко лишь поджимает губы, приподнимая бровь, с поразительной точностью копируя коронное выражение Азулы.       — Доложили!.. — растерянно затараторил старшина, закивал, услужливо доставая связку ключей, мнительно начиная что-то искать. — Конечно доложили, — Зуко без колебаний понимает, что этот солдат врет, а еще вместе с тем — безумно боится. — Столичные к нам редко захаживают, — в его голосе уже звучит нарочитое уважение и желание выслужиться. — Мы же тут все — из сел и провинций, — Зуко терпеливо слушает, выжидая, придерживая Сокку за плечо, следуя за старшиной. Он повел их в ответвление, где находились множественные казармы, их комната оказалась одной из самых тихих, последних. — Тут не убирались давно… — начал было, почесывая затылок, снимая ключ, протягивая Зуко. — Могу прислать вам дежурных… — задумчиво смотрит вверх.       — Не стоит, Дун Хуа приберет, — в благодарность кивнул Зуко, вставляя ключ в скважину и отворяя дверь. Сокка ввалился первым, тотчас же рухнув на небольшую койку. Закатив глаза, но смолчав, с претенциозным видом Зуко заходит следом, плотно прикрывая дверь. Узкая прямоугольная комнатка, по обе стороны, прижатые к стенам, точно в казарме — несколько кроватей, отделенные прикроватными тумбочками, у самого потолка виднеется небольшое окошко, будто они сами здесь заключенные.       — Не хоромы… — отозвался на выдохе Сокка, поглаживая затылок.       — Зато свои, считай личные, — а Зуко упорно во всем искал достижения и выгоду. — К нам никого не подселят.       — Откуда такая уверенность?.. — поморщился Сокка.       — Мы столичные. Мы городские, — заносчивым сделалось его поведение и тон. — Хоть этот милый парень и в душе не знает, кто такой генсекретарь — звучит это устрашающе, — а Зуко с жаром победителя улыбнулся. — С такими никто не захочет связываться.       — Блефуешь, выигрывая на необразованности людей, фу, как это низко… — а Сокка театрально схватился за сердце, порицающе мотая головой.       — Так, все, уходи отсюда, — саркастично подметил Зуко, указывая на дверь, на что Сокка испугался, посерьезнел.       — Я пошутил! — обезоружено сдается, приподнимая руки. — И вообще ты мне чуть голову не разбил!       — Не обижайся, ты сам меня спровоцировал, — подошел ближе, присел рядом, заговорил примирительно. Сокка противился, однако у него, казалось, и выбора не было — ему пришлось с тяжким вздохом согласиться. — Мы не можем возникнуть из неоткуда, теперь же у нас красивая легенда. Мелкие сошки не станут нас искать, свои уже боятся и уважают, а прежде, чем за нас возьмется начальство — должно что-то произойти, потом рапорт в Столицу или обычный запрос на подтверждение наших личностей… Мы здесь находимся в такой дали от цивилизации… — вздохнул воодушевленно, пока Сокка, выпучив глаза, наблюдал за его созидательной уверенностью. — До этой дыры еще попробуй доберись… — на последнем слове его интонация подозрительно изменилась.       — Кто такой генсекретарь?.. — сглотнул опасливо Сокка, пока его дыхание начинало сбиваться, а затем Зуко посмотрел на него, да с таким видом, словно этот вопрос короновал его.       — Старшее должностное лицо какой-либо организации, — нехотя пояснил.       — Какой же ты выпендрежник! — состроил гримасу, отгоняя Зуко. — И почему это я должен убираться? — недовольно фыркнул.       — Потому что: «сделай что-нибудь полезное», — сказанная с оскорбительным безразличием фраза, повторяла настолько обидные и точные слова Катары, что Сокка даже ужаснулся.       — Повторим? — а Сокка встал с кровати, сжимая кулаки, готовый продолжить прерванную битву.       — Я счел нецелесообразным, что кто-то посторонний будет ошиваться в нашей комнате, не боишься, что кто-то полезет в твои вещи? — эти слова заставили Сокку расслабиться, злость сошла, оставляя неподдельное удивление, ведь он только сейчас осознал, что потерял синюю маску. Он старательно охлопывал себя по груди, вспоминая, что она была у него за пазухой в тот самый момент, когда они проплывали кипящее озеро, а вот когда они добрались до подсобки — ее уже не было, вот только тогда он не предал этому значения, осознавая всю патовость произошедшего только сейчас.

*      *      *

      Ее не волновало помешает ли она, был ли его величество чем-то занят, — Азулу с головой окатил невообразимый азарт, с ее лица не сходила кривая ужимка, пока пальцы лишь крепче сжимали пергамент. Минуя стражу, что при одном ее появлении, гремя доспехами — отдавали честь, принцесса с гордо поднятым подбородком и заразительной уверенностью, пересекала, казалось, целый мир. Врываясь без стука в его рабочий кабинет, к ее сожалению — он оказался подозрительно пуст, тогда ее высочество лишь направилось глубже, дальше от чужих глаз, сменяя один плутающий поворот на другой, пока наконец ее радушно не встречает мраморная лестница. Легкими порхающими движениями она поднимается, ощущая, словно за спиной распахнулись крылья. Азула была крайне воодушевлена, в ее глазах горел нездоровый болезненный огонек, казалось, она потеряла связь с реальностью, ведь всё ее дерзкое самомнение было полно решимости уничтожить Озая. Она бескомпромиссно и безжалостно прокручивала в голове момент их неизбежной встречи, она сладострастно мучилась под собственными фантазиями, представляя, как сам король безвольно падет у ее ног, что его величество наконец сдастся, и признает свою никчемность, нелегитимность. Ее лицо изуродовал манящий оскал, едва маскирующий откровенную злобу, — она вдохнула как можно более глубже, пытаясь вытеснить мнимо зарождающийся страх неизвестности, которому, казалось, не было места в полчище тщеславного самодовольства. Она вплотную подходит к его покоям, а ее останавливает страж, не говоря ни слова, по одному его виду, Азула понимает, что что-то происходит. Ее с негодованием распирало от любопытства, в какой-то момент, позабыв о субординации, ломая выстроенные с трудом границы, она одним грозным взглядом заставляет стражника отступить, а затем голос… да такой, от которого у принцессы душа ушла в пятки, ее затрясло, и она не понимала отчего больше: от гнева или разочарования? Заливистый, переливающийся, точно хрусталь на свету — мелодичный женский смех.       Он не один, — с откровенной угрозой сдвинулись ее брови, выражение скукожило от отвращения, вместе с тем внутри она сгорала от всепоглощающей ревности, с такой же силой, как, казалось, когда-то горело лицо ее собственного брата. Сглотнув, точно прощаясь с жизнью, Азула демонстративно распахивает двери, врываясь бесцеремонно и с театральным величием, она старалась держаться достойно, вот только увиденное пробило брешь в возведенной маске. Руки ее отца смело сжимались на оголенных бедрах какой-то девицы, чье лицо ей виделось отдаленно знакомым, а затем голос, от которого, казалось, внутри что-то бесповоротно лопнуло:       — У тебя такие красивые волосы, — а руки отца бороздили уже по чужой спине, сгребая густые сизые локоны, от увиденного, Азула в ступоре побледнела, ее губы задрожали. Ее отец и какая-то девка фривольно ласкались, и вот его пальцы скользят ввысь, огибая чужое лицо, а девушка лучезарно улыбается, позволяя делать с собой всё. Происходящее было точно в тумане, голоса в одночасье сливались, становясь смутными, будто отдаленными, все это стало походить на оживший кошмар, — Азула оступилась. Они синхронно взглянули на принцессу, лицо Озая замерло в презрении, он даже не скрывал того непонимания, что овладело им. Он был истошно зол, однако постарался не поддаваться чувствам, девушка же опустила взгляд, а затем и вовсе упала на колени, в приветствии склонив голову. Азула так подобострастно даже не заметила этот жест, с крайне важным видом углубляясь в пестрящие роскошью покои собственного отца, в этот момент ее рука, сжимающая до хруста папирус — демонстративно приподнялась. Она гипнотизировала своей ядовитой харизмой, — он не сдвинулся с места, пока Азула, жеманно усмехнувшись, зрелищно не улеглась на его все еще идеально заправленную кровать, умышленно комкая покрывала.       — Что ты себе позволяешь? — голос Озая могущественно вспыхнул, пока глаза впивались, точно клыки. Стоило ему потянуть рьяно руку, мечтая с силой схватить ее и выволочь с позором, как она хлестко увернулась, а затем бросила ему в лицо шуршащий документ, отчего Озай опешил. В преддверии громких прений, неизвестная девушка поспешила собрать свои вещи и извиняясь — удалиться.       — Я помешала тебе? — а Азула с тоном победителя ликует, не скрывая восторга, который охватил весь ее разум. Рука ее отца метнулась к прикроватному столику, импульсивно схватив граненый стакан, и с промелькнувшей вспышкой неконтролируемой ярости — он в аффекте бросил им в Азулу. Она немедленно увернулась, не меняя напускной претенциозности, словно предугадала с самого начала, — стакан пролетел мимо, а затем за ее спиной послышался треск, грохот разлетевшихся стекол, оглушительный всплеск.       — Папуля промахнулся! — а она умышленно изводит его, не спуская хищных, налитых жаждой мести глаз. Он столь самозабвенно вышел из себя, его потряхивало, грудь тяжело вздымалась, казалось, еще немного и из его глотки повалит дым. Она вскрикнула, впопыхах хватаясь в подушки, как в оплот спасения, стоило его рукам грубо и неожиданно вцепиться в ее лодыжки, — она наотмашь бьет его большими бархатными подушками прямо в лицо, защищаясь не на жизнь, а на смерть. Вырываясь, она грубо отталкивает его, и он, потеряв равновесие — падает на пол, пока Азула беспечно топчется по его покрывалам, вставая во весь рост:       — Я знаю, что ты сделал! — тщеславно, да так, чтобы все слышали — заявляет. — И поверь мне, — ее голос стал тонким и острым, словно бритва. — Тебе лучше быть со мной на одной стороне, а иначе весь совет узнает, чем ты занимаешься… — а Азула спрыгнула вниз, посматривая на него исподлобья, все еще возгорая от убийственной ревности, не в силах простить ему измену. — Весь совет узнает о нашей с тобой связи, поверь, я выставлю все в не лучшем для тебя свете… — старается поймать его на крючок, а он вдруг резко поднимает на нее взгляд, и дыхание перехватило, она растерялась, от испуга попятившись. Ее маска напускного величия дала трещину. Он смотрел на нее не теряя породистого достоинства: решительный, молчаливый, благородный, и самое паршивое, каким уничтожающе снисходительным он оставался. На все ее угрозы, манипуляции и попытки в шантаж — он даже не рассмеялся. Сгребая папирус, Озай выпрямляется, встает не дрогнув, тогда как глаза его бегают по написанным когда-то в прошлой жизни строчкам, и что Азулу тревожило больше всего — на его лице не оказалось ни капли страха или хотя бы удивления.       — Понимаю, тебе кажется, что ты всех уделала, вот только прежде, чем добывать хоть какую-то информацию, и пафосно бросаться ею — убедись в подлинности, — он не огрызнулся, его интонация оказалась легкой, невесомой, хоть в ней и отчетливо читалась угроза. Длань воспоминаний коснулась его выражения — глаза Озая отяжелели, мимолетная грусть пролегла в слабых морщинках, от одного его вида у принцессы сильней застучало сердце.       — Тебе не удастся запутать меня, — а ее голос моментально изменился, приобретая манящие истеричные нотки, она осторожно и едва уловимо сокращает между ними расстояние, на что он лишь с недоверием переводит взгляд, продолжая держать перед собой документ. Она протянула руку, обхватывая его предплечье, с невозмутимостью вчитываясь в последнюю волю Азулона, — уголки губ слегка трогает улыбка, стоило ощутить, насколько отец оказался взволнован. На ощупь его мышцы ощущались одеревеневшими, глаза украсил сосредоточенный прищур, пока желваки заиграли на непроницаемом лице.       — Пойдем! — командует, а она инстинктивно тянется, безвольно исполняя его требования, и вот он пересекает с грандиозным видом грань собственных покоев и начинает удаляться, виляя то в влево, то вправо, спускаясь небрежно по длинной блеклой лестнице. Азула бежала за ним, стараясь нагнать, а он казался неуловимым. Отворяя дверь собственного кабинета, дожидаясь, пока Азула зайдет, он осмотрительно отдаляется, и вот, когда они остались в столь напряженной обстановке одни — принцесса ощутила, с какой силой к лицу стал приливать жар. Ей то и дело заползали в голову воспоминания, в которых они с отцом были пугающе и неправильно близки. Близки также, как это бывало и с Зуко, даже на уровне эмоций и чувств — это казалось схожим, но различия и контрасты от встречи с отцом оказались куда ярче и ощутимей, чем она себе представляла. Она все равно не могла перестать смотреть на него, как на бога, возжелав его где-то в глубине собственных мрачных тайн, все без конца убегая, но каждый раз сдаваясь, стоило этим черным мыслям ее настичь.       — Ты убил ее? — не в силах сдержаться, отчаянно поинтересовалась, ощущая тянущую пустоту, да такую, словно из нее в одночасье высосали душу. — Ты убил Азулона? — это казалось самый логичным и самым очевидным, как бы она не старалась, а победить рвущуюся наружу скорбь — она не могла, ее губы вырисовывали недобрый оскал, тогда как брови в печали опустились, грузно нависая. — Я знаю, в этом участвовала целая группа людей, — деловито поджимает губы, а на сердце неверие и циничное принятие неизбежного, и, казалось — самого худшего. Она стойко выносила удары судьбы, не желая замертво падать. — Это был заговор! — харизматично заключила, вздернув подбородок, тогда как отец застыл к ней вполоборота и лишь изредка одаривал интересом.       — Ты просто поразительна! — бархатистый обволакивающий приятный тон и такая ласковая на первый взгляд усмешка. Вид Озая пугал ее, он казался неестественно спокойным, скорее даже отрешенным, будто был готов к подобному повороту, будто не единожды репетировал.       — Отвечай! — злится, делая шаг навстречу. — Хватит водить меня за нос! — взгляд исподлобья и сжавшиеся инстинктивно кулаки.       — Этот старый баран не дает мне покоя даже после своей смерти… — а он ловко задевает струны ее души, так подло увиливая от ответа, это обескуражило ее, однако она почувствовала, что наконец почти коснулась правды, почти коснулась мамы. — Твоя мать была частью этого заговора, и я так и не знаю, на чьей стороне она искренне была, — ошарашил ее, губы принцессы в неверии распахнулись, она растерялась, уставившись перед собой. — Да, это был заговор, — с нарочитой гордостью признался, посмотрев на нее открыто, уничтожающе, свысока.       — Но… зачем ей вставать на сторону заговорщиков против Азулона, если сам король был готов даровать ей трон? Не сходится… — она настойчиво одним своим видом требовала ответов. — Зачем Азулону передавать бразды правления ей?       — А ты не догадываешься? — вопросительно приподнимается его бровь, тогда как лукаво сжавшиеся губы заставляли ощутить трепет, он смотрел на нее выжигающе, беспардонно, уничтожающе. — Затем же, зачем и ты спала с собственным братом, — он сказал это как бы невзначай, будто не испытывая к этому знанию ни малейших чувств, ни малейшего интереса, словно он был ни капельки не удивлен. Лицо Азулы в одночасье вытянулось, спина выпрямилась, напряглась до боли в мышцах, ее повело, казалось, стоять стало невозможно. — Или он с тобой… все ведь не так очевидно, как может показаться на первый взгляд?.. — и этот полный понимания и удовлетворения, преисполненный не погодам проклюнувшейся мудростью — взгляд, от которого лицо Азулы побагровело. Ей стало неимоверно стыдно, ей захотелось провалиться сквозь землю, ее домыслы оказались верны — все это время ее жизнь была для Озая как на ладони, наверное, прямо сейчас он был в курсе даже того, что переваривалось в ее желудке. Но больше всего ее смущало его показное спокойствие, оскорбительное равнодушие, словно все сказанное — не имело для него никакого значения, как если бы несмышленые дети свершили шалость.       — Все не так! — не сдержалась — выкрикнула, тотчас же сжимая пальцы. — Ты не понимаешь, о чем говоришь! — а ее лоб пошел испариной, пока он холодно, но с ощутимым интересом пронзал ее взором. Он вынуждал ее идти на поводу у собственных эмоций, ломаться под тяжестью стыда и страха, и вместе с тем, его лицо не выказывало ничего, кроме безразличия. Он взирал на нее, на ее прегрешения, словно смилостивившееся божество, разнося в пух и прах ее показную харизму. Казалось, от Азулы не осталось ничего, кроме гремящего горя и клокочущих слез.       — А ты даже не отпираешься! — всплеснул он руками, его губы поджимаются, пряча победоносную радость, которой уже изливался голос.       — Прекрати! — хриплый от ярости тон похож скорее на рык, тогда как вырвавшиеся самовольно слезы поблескивающими дорожками очерчивали скулы.       — Ваша мать спала с моим отцом, чтобы получить титул и стать королевой, — беспринципность и безжалостность этого безликого откровения, и та хладнокровная констатация, которой в одночасье стал его голос — заставляли в неверии отшатнуться. Он не просто пугал ее, он заставлял ее трепещать. — Она была его любовницей за моей спиной, — опустил он нахмурено глаза, пока его брови едва не столкнулись у переносицы. — Но Азулон даже не скрывал, что Урса его любимица, а я все голову ломал: почему? — приподнимает он голову, пока голос его изъеден мучительным непониманием, в его глазах пролегает отпечаток давно пережившей и осмысленной грусти. — Это казалось мне странным, но я до последнего не мог поверить, что это так, — он говорил с такой чуткой и, достигшей пика благоговения — интонацией, до глубины души поражая. Казалось, в Озае не осталось ни капли обиды или ярости.       — Тогда почему он сам не женился на ней? — всхлипнув, переводя дыхание, ненароком поинтересовалась Азула, делая рваный вдох, все еще пытаясь осознать услышанное.       — Азулон сглупил, не думал, что между ними вспыхнет страсть, — руки отца блуждали по разбросанным бумагам и книгам, словно в поисках хоть какого-то пристанища.       — Фу! Перестань! — воскликнула, отворачиваясь. — Я не верю в это! — мотает несогласно головой.       — И очень зря! Он принял ее подозрительно радушно, он был с ней мягок и учтив. Мало кто знает, но Азулон мечтал о дочери, — а Озай вышел из-за стола, посмотрел на Азулу в упор, сделав несколько шагов на встречу, и все, о чем он ее так безмолвно просил — отразилось на его лице безмятежностью. — Это была идея-фикс какая-то. Уже, наверное, каждый простолюдин в моей стране обмусолил то, что я должен был родиться девочкой… — а он горько усмехнулся, ему было не скрыть, какой уничтожающий урон потерпела его репутация. — Азулон был в этом слепо уверен, но… — недолгая и такая необычная пауза, в которой откровенности, казалось, больше чем во всех его словах. — Не вышло, — он старается улыбнуться, а улыбка губам неподвластна, он так и остается на первый взгляд безразличным. — Он все время смотрел на меня с какой-то досадой, будто я разочаровал его, — глубокая грусть с каменным выражением. — А какие празднества Азулон устраивал, когда моя мать была беременна мою, ну просто шествие! — в его тоне звенит самоироирония, казалось, он ненавидел не просто себя, а всю свою жизнь. — В честь принцессы, — поджались его острые изящные губы. — В общем, крайне унизительно, — посмотрел на нее открыто, в одночасье меняясь, словно отпуская скопившееся в одночасье напряжение.       — Скажи, — приблизилась, приподнимая голову, стараясь заглянуть ему в лицо. — Мы с Зуко… ты наш отец?.. — она сверлила его испытывающей надеждой, пока он болезненно отвел глаза, собираясь с мыслями.       — Если честно, то я не уверен… — искренность, которую невозможно подделать, и самое разгромное за долгое время — признание. У Азулы не выходило произошедшее из головы, на каком основании ее дед мог вообще возжелать восшествия на престол не собственных сыновей, а собственной невестки, неужели только если они… были любовниками?..       — Нет! Нет! Ты понимаешь, что это было просто по определению невозможно?! — испугалась, попятилась, присаживаясь в кресло напротив, нервно рассмеялась, прикрывая глаза рукой, моментально краснея, сгорая от обжигающего стыда. — Азулон же был старой дряхлой развалиной, мама просто делала ему лекарства, — смотрит в надежде, что все его домыслы — лишь глупое недоразумение, она пыталась прочесть в выражении собственного отца хоть намеки на правдивость ее сомнений. — Они дружили! — отказывается, тяжело выдыхая, а у самой аж пальцы потряхивало. — Азулон любил маму, но между ними даже физически ничего не могло быть! — смеется, а самой даже говорить об этом было труднее, чем о том, что ее брат оказался Синей Маской. — Азулон импотент, ему было сто лет, а может и больше… — Озай странно улыбнулся, однако ничего не ответил. — Ты убил маму из-за трона, подделал документы, а это, — указывает она на свиток. — Оставил как трофей… — лишь только эта мысль вдохновляла жить, вдохновляла бороться.       — Не совсем так… — сдержанно и уклончиво пояснил, все пытаясь избежать столкновения. — Твоя мама, скорее всего, даже не знала, о принятом решении Азулона, это для всех оказалось открытием. Изначально моим отцом было написано два завещания: одно на меня, другое на Айро, поэтому никто из нас не знал наверняка, кто унаследует трон, все упиралось в настроение Азулона. Были недели, когда он признавал будущим королем меня, но также были и месяцы, когда наследником становился Айро. Это было настоящее безумие, ведь только Азулону было выбирать, какой указ вступит в силу, — опустил взгляд на столешницу, отбрасывая свиток. — Поэтому эта борьба между мной и Айро в принципе была: Азулон признавал мою кандидатуру, чем держал нас обоих в напряжении, — а пальцы принцессы впились трепетно в подлокотники. — Думаешь, он не любил меня? Он любил меня больше Айро, хотел отдать престол мне, однако был вспыльчив, непостоянен, агрессивен, — заговорил с достоинством, триумфально. — Говорил, что я зазнавшийся, просто потому что не скрывал правду. Он шантажировал этими завещаниями постоянно, заставляя идти у него на поводу, манипулировал, — мастерски выставил себя жертвой.       — То есть никто не знал про третье завещание? — все понимает, не спуская с него неморгающих глаз. Ответа так поразительно не последовало, лишь тишина и запоздалый кивок его коронованной головы. — И ты убил ее? — ахнула, схватившись за лицо.       — Она сбежала, — поспешил объясниться. — Люди, что совершили со мной переворот… — недосказал, повисла пауза.       — Лонг Фенг и Зецу… — ворвалась в его мысли, закончив.       — И многие другие, — кивнул. — У нас была общая цель, мы все хотели свергнуть этого тирана и дать власти новый виток. Нам казалось, что мы сейчас быстро захватим остатки Царства Земли… — и он саркастично улыбнулся, всего секунда и он уже серьезен, поглядывал сурово. — Вот только твоя мать не годится на роль правителя, хотя я был и не против направлять ее.       — Так ты, все же, любил ее… — на этих ее словах он загадочно замолчал, проигнорировав, а затем невзначай продолжил:       — По моему приказу Зецу отправился на ее поиски, но Урса бесследно исчезла, — с разочарованием пояснил. — Трусливая мерзавка, которая спала с моим отцом!.. — злится.       — Этого не было! — возмутилась Азула.       — Азулон утверждал иначе… — его выражение изменилось, все его тело дрогнуло, он побледнел, тон стал холодным, как камень. Азула ничего не ответила, лишь сжала пальцы правой руки, собираясь с мыслями, она запуталась, не находя в себе сил бороться. — А потом, с ее уходом — все развалилось… — скосил взгляд, поправляя волосы. — Я дал слабину… — признается. — Сам от себя не ожидал, но мне казалось, что я умер. И вот появился у меня этот титул, эта корона, а я чувствовал себя хуже всех, мне казалось, что моя боль — самая сильная, что никто не способен понять меня. И ведь я жалел отца, мне было тяжко после его смерти, еще хуже от предательства вашей матери… она ведь ни слова не произнесла в свое оправдание, просто в одночасье исчезла. Зецу ее так и не нашел, хотя где-то полгода я цеплялся за надежду ее отыскать… а затем и эти грязные слухи, сплетни, что я убил свою жену. Была бы она рядом — смогла бы пролить свет на правду, вот только она трусливо где-то спряталась или сдохла! И знаешь, то, что мой отец завещал Урсе трон — на первый взгляд доказывало, что сделал он это не только нам с Айро на зло, но и почему-то еще… и подозрения в их близости стали казаться логичными…       — Ты что-то знаешь, и пытаешься меня запутать. А если это так — то есть что-то более уязвимое для твоей чести, чем измена жены с твоим отцом… — аккуратно подытожила, благодарно кивнув за откровенность.       — Может быть да, а, может быть нет… поверь, тебе не нужно все знать. Это грязь, — отстраненно покачал головой.

*      *      *

      — Эй, Ли! — лишь немного погодя, Зуко отзывается, оборачиваясь. — Иди к нам! — здоровяк, тот самый, что громче всех скандировал беспардонную драку. Зуко посерьезнел, во всем видя скрытый подвох, он осторожно замер, а затем перевел взгляд на простиравшиеся продовольствия. Незамысловатая сдоба, наваристое первое, теплый рассыпчатый гарнир и несколько видов мяса на выбор, — не долго думая, он щедро набивает поднос тарелками, представляя, какой, должно быть, вкусной окажется эта еда. Он так устал от голого безвкусного риса, как никогда ему хотелось жирный шмоток мяса. В последнюю очередь его рука потянулась к напиткам, раздолье которых поражало. Гособеспечение у тюрем достойное, — отметил про себя принц, игнорируя дымящийся чай, потянувшись за рубиновым морсом. Дядя бы не одобрил, — а губы сами собой вырисовывают неестественно добрую улыбку. Стоило с бесстрастным выражением обернуться, как ему махала небольшая кучка ребят за столиком у самой стены. Самый многочисленный, самый заставленный и самый шумный, — с подозрением прищурившись, не подавая виду, стараясь скрыть рвущуюся наружу тревогу, Зуко кратко улыбается, направляясь в их сторону.       — Эй, Дохлый, уступи седло нашему гостю… — приглушенная грубая просьба, что затаила в себе бескомпромиссный приказ. Зуко сглотнул, ведь именно в эту самую минуту десяток глаз с интересом уставились на него. Щуплый, но неестественно высокий, а оттого и неприглядно сгорбленный парень, так до конца и не выпрямившись, послушно встал со своего места и поспешил удалиться, и вот уже соглядатаи громкого зрелища с приглашающим вызовом улыбались. Зуко привлек к себе непрошенное внимание, отчего внутри все в благоговении затрепетало, он мучился от такой пристальности столь же сильно, сколько и получал невероятное наслаждение. Казалось, их взгляды почти осязаемы, — не проронив ни слова, Зуко неуклюже сел, опуская голову, с подозрением исподлобья поглядывая на зачинщика. От вспыхнувшего напряжения, казалось, его диафрагма вибрировала, голод отступил, а все силы были мобилизованы тотчас же дать отпор.       — Я здесь местный Барин, — с намеком протягивает руку для рукопожатия. Не долго думая, Зуко отвечает взаимностью. — Как построение, друг? — внезапно похлопав его по плечу, обратился зачинщик к нему. Зуко лишний раз оценив обстановку, медленным взглядом обведя всех присутствующих, с интригующей паузой останавливаясь на крупном неотесанном солдате — доброжелательно улыбнулся, беря ложку.       — И это ты называешь построением? — намеренно гордо вздернул бровью. — Поверьте, ребята, в столице такая халтура бы не прокатила… — его тон нарочито вызывающий, дерзкий, подстать собравшимся, а они слушали его не перебивая, отчего выученная уверенность Зуко едва не рухнула, точно сдернутый занавес.       — Правда, что твой батя генсек?.. — на последнем слове здоровяк воровато обернулся и зашептал. Губ Зуко едва коснулась кривая ужимка, он деловито придвинулся, ненамеренно выделяясь из их отщепенской группы манерами.       — Да, правда, — нахмурился, недобро поглядывая, переплетая пальцы обеих рук. — Какие-то проблемы? — отклонился, продолжая трапезу.       — Никаких, — замотал головой здоровяк. — Обычно среди своих не бывает сынов всяких шишек, — и на этих словах Зуко уловил некоторую неприязнь, и вместе с тем запрятанный глубоко — страх.       — Принимайте как своего, — скомкано улыбнулся, снисходительно добавив.       — Слушай, а расскажи: каково там — в столице нашей? — подпирая подбородок, отозвался какой-то мальчишка, по виду — едва окончивший школу. И та надежда, с которой они обступили его, окольцовывая верой в невероятное — сбивала с толку, — принимаясь за второе, Зуко уже плохо разбирал вкус еды, от волнения ощущая всколыхнувшийся во всем теле жар. Они слушали его, затаив дыхание, они давно не видели родных, скорее всего многих отдали на служение еще несмышлеными детьми, а потом по распределению отправили сюда — в забытый духами край. Окруженные бессмертным океаном, обдуваемые со всех сторон — далекие и несчастные, не видавшие ничего, кроме работы во служение.       — Там достаточно красиво… — делает глоток морса, на языке разливается приятная кислинка. Он был всего в шаге от того, чтобы их трепет обратился в ненависть.       — А чем занимается твой отец? — вопросы один за другим — посыпались на него, словно град.       — Мне запрещено об этом говорить, без обид, — пресекает. — Лишь скажу, что он бывший военный, а сейчас активно в политике.       — Что же ты здесь ошиваешься?       — Да еще и с кузеном? — они не моргая уставились, заставляя сердце биться чаще. Не прошло и недели, как он уже местная знаменитость.       — А ты симпатичный, думала, такие не служат… — ввязывается в разговор все это время молчавшая стражница.       — Набраться опыта привалил?       — Или с отцом поцапался?       — А кузена твоего батя кем шабашит? — поток неостановимых вопросов, от которых хотелось отважно защищаться.       — Отец моего кузена генерал, наши отцы братья… — не успел договорить.       — Вижу, вы с кузеном не в ладах?       — Небось отбываете наказание? — а ворох домыслов полился неостановимым потоком, казалось, им совсем необязательны ответы, ведь они уже увлеченно строили вокруг их персон невероятные теории.       — Слушайте, а ведь жрачка в столовке прилично повкуснела! — подметил лохматый парень, перетягивая все внимание. — Все с вашим прибытием, — почесал он затылок, на что выражение принца лишь сильней напряглось.       Неспроста, — поджались его губы, — что-то упускаю… — всмотрелся он в собравшихся, что словно охмелевшие — гоготали и продолжали оживленное обсуждение. Проверка. Ждем важных гостей… — моментально смекнул, однако не подал и виду, все происходящее удачно ложилось на руку.       — Да, вы правы, — кивнул, отодвигая опустевшую посуду. — Можете считать, что моя миссия здесь: улучшить ваши условия, — кратко кивнув, приблизился, а они придвинулись в ответ, кажется, переставая дышать. — В конце моей службы, обязательно заберу лучших из вас в столицу, сможете услужить самому королю… — а стоило услышать лишь краткие намеки на свободу, а также «столица» и «король», как собравшиеся воодушевленно загалдели.       — А лидеры в курсе?       — Ну конечно, имейте в виду — будут с вами конкурировать, так что особо не подавайте виду, я вообще не должен был вам этого говорить, а вы мне нравитесь… — посмотрев с важным видом на часы, что висели на стене, Зуко незамедлительно встал, поблагодарил собравшихся за гостеприимство, отдаленно вслушиваясь в их восторженные шепотки.       Не долго плутая по коридорам, отдавая честь старшим по званию, Зуко намеревается найти затерявшегося Сокку, уж больно он зачах за последние дни. Найти его отца оказалось непростой задачей, вот только что-то подсказывало, что его разбитое бледное лицо не о том печалилось. Находя его ссутулившуюся поникшую фигуру, Зуко останавливается чуть поодаль, с презрением оглядывая всех заключенных под стражу, что словно мартышки — гуляли посреди большой огороженной площади.       — Мы обязательно его найдем, — подходит ближе, приглушенно шепча, отчего Сокка будто оттаяв, плавно распрямляется, с тоской поглядывая куда-то вдаль.       — Я уже успел пообщаться с местными, на мою радость они оказались крайне глупы и недальновидны, — отозвался как бы невзначай Сокка, что тотчас же кольнуло по самолюбию. Да — Зуко действительно был с ним солидарен, даже имел неосторожность воспользоваться этим, однако, он посчитал оскорбительным слышать подобное замечание от представителя другой нации. Его брови протестующе изогнулись, однако губы так и остались плотно сомкнутыми.       — Они поведали мне, что повстанцев можно ожидать со дня на день, однако задержка здесь может быть чревата… — а Сокка все равно нервничал, его былой запал резко угас, то самодовольство, что правило им недавно — куда-то бесследно испарилось. Зуко хотел было что-то спросить, однако воодушевленное выражение Сокки заставило позабыть обо всем: — Погоди-ка… — задумчиво протянул, оборачиваясь к Зуко. — Скажи мне, ты видишь тоже, что и я, или я спятил? — вцепился ему в плечи, потряхивая, а затем оборачивая к заключенным, тыча куда-то пальцем.       — Куда смотреть? Что ты видишь? — встревоженно поинтересовался.       — Ее! — старательно на кого-то показывает. — Девушку видишь? С каштановыми волосами, у нее каре по плечи, — а он затараторил, точно заведенный. — Ну как же ты не видишь, смотри левее!.. Ну не так сильно! Правее! Да, вот, сюда!.. — командует, направляет, а сам еле сдерживал эмоции. Зуко плохо разбирал подробности, однако, ему показалось, что он вычленил нужный так Сокка силуэт. Примостившись о камень, нарочито скучая — сидела совсем молоденькая девушка — она отчаянно выделалась из многообразия остальных. — Так исхудала, бедняжка… — а Сокка сострадающе протянул.       — В столовой еще можно стянуть обед, — поиграл бровями Зуко, ухмыляясь. — Поверь, свежая булочка или сытный кусок мяса — однозначно произведут на нее неизгладимое впечатление! — его тон, его речи — они оказались воодушевляющими, вселяющими храбрость и мимолетную уверенность. Сокка лишь благодарно кивнул, а затем скрылся.

*      *      *

      Пауза затягивалась, Азула ощущала себя запертой в клетке, прямо, как это было в детстве, — отец смотрел на нее испытывающе, упираясь пальцами в висок. На его лице застыла вселенская скука, он смотрел куда-то сквозь нее. Когда-то ее появление в его жизни изменило и перечеркнуло на своем пути многое, и как бы Озай не пытался возненавидеть — он не смог, ведь все безрассудство, что фонтанировало в ней — издержки именно его воспитания. И он как никогда увидел в ней собственные труды, что превзошли все ожидания. Она упорно игнорировала его желания, она бесстыдно врывалась не только в его планы, но даже мысли. Она была еще слишком юна и слаба, чтобы обуздать всю его суть, он по своей натуре оказался слишком силен, чтобы поддаться на ее столь очевидные манипуляции. Вальяжно заняв кресло напротив, она с вопиющей грацией закинула ногу на ногу, всячески пытаясь пробудить в нем голос соблазна, — а он оказался непристойно холоден, словно не осталось в этом мире чего-то такого, что его бы удивило, или чего бы он не познал… Он оказался на дистанции, на которой осилил уже почти полвека, и даже невзирая на пережитое — он взирал не без интереса, совершенно точно подмечая, что ее непредсказуемость — имела определенный шарм. Она точно пламя, что неизвестно когда прорвется, ее прыть — точно сама сила природы, — это отнюдь не забавляло его, однако в ее обществе он ощущал себя моложе. Ее заинтересованность, ее мнительность и такая искренняя помешанность — невероятно льстили, и он устал сопротивляться. Она не покидала его, даже, когда он этого просил, он следил за ней, а она не давала продуху в ответ.       — Ну что еще? — выдохнул, чувствуя, как распирает голову разбивающее в дребезги давление, что каждый раз выходило из себя, стоило его дочери опять что-то подобное устроить. По одному ее осуждающему вопросительному взгляду он понял, что есть что-то, за что она без конца будет цепляться.       — Твои подчиненные изнасиловали мою подругу! — а она обрадовалась, когда он позволил ей остаться. Она произнесла столь чудовищную претензию с улыбкой, почти играючи, тогда как на его лице мгновенно выступила злость.       — Тебя и твоей подруги там вообще не должно было быть, — старался совладать с обуявшими его чувствами, однако голос хрипел, пальцы сжимали острую перьевую ручку. — Это только твоя вина — ты зачем-то притащила ее с собой!.. — он выпалил это на одном дыхание, и ничто в нем не выдавало не просто жалости или сострадания, в нем напрочь отсутствовала справедливость. Он играл так не только их с Тай Ли судьбами, но и судьбами всего народа.       — То, что ты делаешь — это преступление! — а ее пальцы огладили подлокотники, на столь жарко брошенной фразе она аж подскочила, приближаясь, ладонью грозно упираясь в его столешницу. Она видела, как размеренно и глубоко он дышит, почти взбешенный.       — Да что ты говоришь? — скептичное замечание, ни толики раскаяния, лишь грубое нападение. — Я решаю, что преступление, а что — нет. Не справедливость решает, а люди, — а его броская амбициозная циничность ни коим образом не пугала, не отталкивала, лишь заставляла что-то в груди принцессы беспрекословно трепетать. — А вот то, что делаешь ты — вполне сойдет за шпионаж и вымогательство, — оглушительный неожиданный хлопок: его ладонь безжалостно ударилась о столешницу, заставив принцессу отскочить.       — Ты ужасный человек! — сквозь зубы презрительно прошипела, сдерживая убийственный порыв наброситься на него, выцарапав глаза.       — Поверь, не ужаснее многих, — а он улыбался. — Это ты живешь в своем выдуманном мире, — посмотрел на нее с жалостью, что тотчас же ранило ее самолюбие. — Где ты самая сильная, самая умная, самая богатая и находчивая, — и взглянул на нее с деланным восхищением, выказывая ей свое лицемерное почтение, заставив моментально стушеваться. — Ты такая непобедимая лишь в глазах своих сверстников. Тебя может бояться аватар, твой брат, но никак не я, — последнее было сказано им с поразительно пафосной расстановкой, и такой стойкостью, что это против воли заставляло его уважать. Однако обида застилала глаза:       — Ты подло пользуешься мною! — претензия.       — Ты ведь практически умоляешь об этом! — в точности отзеркалил, приподнимая хлестко руку.       — Подлый предатель! — а перед глазами у нее другие женщины, которых он так безнравственно любил. Всех, кроме нее.       — Тебя от статуса «безумной» отделяет лишь мое слово, неужели ты не понимаешь, что тебе невыгодно так себя вести? — а он склонил голову, устало опуская взгляд, томным ленивым движением, приглаживая собственную бровь. — Что? — резко поднимает глаза, а она аж опешила, точно ожидая удара. — Чувства через край? — высмеивает, а сам даже не улыбается. — Уже не держится? — смотрит внимательно, будто пытаясь разгадать.       — Замолчи! — велит ему амбициозно, да так, словно он ее неверный супруг, но никак не король, никак не отец. Он приподнимает ладонь, и Азула уже угадывает, что следующий небрежный жест будет самым настоящим нетерпеливым требованием, чтобы она немедленно покинула его кабинет. А ноги вросли, точно сваи, она чувствовала, как головокружительно, разгоревшееся в груди волнение, как неподвластны ей его желания, как таинственен его разум, — а затем этот отрезвляющий стук, что раздается с обратной стороны двери. Его рука так и осталась застывшей в воздухе, они синхронно обернулись.       — Входите, — устало велит, и не успел он закончить фразу, как на пороге появился Зецу. Завидев его — принцесса лукаво ухмыльнулась, бесцеремонно усевшись, с полным внимания выражением. Озай, не спуская с нее недовольных глаз, раздраженно приказывает: — Говори.       — Сир… — моментально считывая клокотавшее недовольство — Зецу нервно опешил. Азула с интересом наблюдала искреннюю растерянность этого мужчины. Еще никогда он не был столь печален и растроган.       Значит, все же, отец прислушивается ко мне… — сияет, довольствуясь тем, как Зецу упрямо избегает с ней встреч. У тебя большие проблемы, — Азула уверенно распрямляет плечи, ощущая повисшие в воздухе напряжение. Отец однозначно не простил ему столь смелую вольность: допустить принцессу до грязной вечеринки.       — Поступило письмо из Кипящей Скалы… — не успевает он договорить, как Озай приказывает ему замолчать. Небрежный мимолетный жест, и Зецу как послушная собака — выполняет приказ.       — Мне уже доложили, — краткий кивок, Озай даже не удостоил его взглядом, Зецу аж побледнел, растерялся, теряя всякий лоск. На его лице застыло неверие вперемешку с болью от разбитых надежд, ему никак было не примириться с мыслью, что он больше не самый первый. Он оплошал, он не оправдал ожиданий, его чувства взяли над ним верх. Кто-то его опередил, и это сделало его несчастным, он в одночасье потерял не только доверие самого короля, но и львиную долю влияния, и все это так губительно — разом.       — Азула, — она даже вздрогнула, стоило Озаю столь неожиданно выдернуть ее из паутины мечтаний.       — Не прогоняй меня… — прошептала, мотая головой, напрочь забывая о приличиях. — Мы не договорили, — умоляюще смотрит, а у самой аж губы поджимаются от невольного желания расплакаться.       — Нам и жизни не хватит, чтобы договорить, — сказал он измученно на выдохе, пока Зецу, волею самого короля — внимал и слушал.       — Пожалуйста… — она почти призналась ему в любви, ее губы дрогнули, а пальцы похолодели.       — Значит так, — покрутил Озай в пальцах ручку, задумчиво поморщившись. — В Кипящей Скале произошло ЧП, мне совершенно недавно поступил донос, причем на мое имя. Начальство в раздрае, Варден не справляется… — на упоминании дяди Мэй Азула оживилась.       — Что произошло? — вцепилась ногтями в собственные пальцы, пока глаза ее бегали от отца к Зецу.       — А вот это тебе и предстоит выяснить, — приподнимается лукаво королевская бровь, тогда как ее лицо от возмущения багровеет, зубы до скрежета сжимаются, а кулаки обрисовываются.       — Почему ты отправляешь меня? — возмутилась, вскакивая, ловя на себе сочувствующий взор Зецу, который убедительно, одним кивком головы — умоляет ее замолчать. — Вот так всегда… — тяжело вздохнула. — Стоит мне лишь приблизиться, как ты отшвыриваешь меня!       — Обещаю — это в последний раз, — сложил руки в замок. — А если твое желание истинно сильно, даю слово — мы договорим, — голос его сделался обманчиво мягким, обволакивающим, тогда как взгляд цепким и приятным. — Я отвечу тебе на любой вопрос, и клянусь — нам никто не помешает… — а от его двусмысленных обещаний у нее аж поджилки в предвкушении затряслись, она будоражилась, млела, уже представляя, каким долгожданным будет продолжение. — Зецу, проводи ее, — обернулся к нему, отчего тот подобрался, выпрямился, и послушно кивнул, достопочтенно указывая принцессе на дверь. Ей ничего не оставалось, кроме как подчиниться, она ощущала себя униженной, однако грела в подсознании мысль, что обязательно все переиграет, что она добьется своего любыми средствами.       — Принцесса… — ее чинный настрой был прерван робким окликом Зецу, Азула без раздумий обернулась, а он как по наитию — укрыл от нее свой взор. — Вы же понимаете, что это проверка?.. — недосказал, страшась потерять остатки доверия. — Он проверяет вас, права на ошибку нет.

*      *      *

      Вызвавшись на ночной патруль, Сокка без промедлений последовал прямиком на второй этаж, туда, где в заложниках должна была скучать Суюки. Прислушиваясь к непрошенному совету, Сокка бережно прятал за пазухой парочку сложных бутербродов, — к сожалению, когда он ринулся в столовую — котлы и подносы оказались предсказуемо опустошены. Осмотрелся — никого, тишина. Мерно и незаметно блюдет свой дозор ночная смена, отпуская остальных тружеников на боковую. С придирчивостью окинув свое смазанное в металлической двери отражение, Сокка аккуратно отодвигает заслонку наблюдательного окошка, поглядывая внутрь темной камеры. Свернувшись калачиком, накрытая почти по самые уши — лежала Суюки, — от одного ее вида Сокку пронзает поразительно тоскливое чувство. Как никогда ему захотелось побыть героем, похитив ее из лап промозглых каземат. Он фантазировал, как его ладонь бережно огладит ей волосы, он представлял, какими, они, должно быть, стали сухими и ломкими.       Не ты должна быть заложником этих стен… — скорбно опустился, отпирая толстые щеколды с нескольких сторон. Сокка бесшумно, точно тень — юркнул в неизвестность, поспешно затворяя дверь, — он нервничал, что кто-то может ненароком заглянуть, или же запереть его по ошибке. Сложно будет объяснить, что он забыл в объятиях преступницы. Заслышав подкрадывающийся шорох, Суюки тотчас же обернулась, и лишь издалека завидев вражеский шлем — откидывает с грозным видом одеяло, швыряя Сокке в лицо, оборонительно выставляя кулаки.       — Говорила же: проваливай! Ты и твои дружки и мизинца моего не стоят! — в ее интонации плескалась непримиримая борьба, Сокка ощутил всю беспомощность, которую она старательно маскировала за доблестью. Поспешно скинув с себя одеяло прямиком вместе со шлемом, он взглянул на нее не тая удивления.       — Не узнала? — а его голос от радости дрогнул, столь интимная ранимая минута, которая, казалось, заставляла глаза обоих от счастья заблестеть.       — Ты пришел! — кинулась ему на шею, обнимая крепко-крепко, он слышал ее сбивчивое дыхание, оглаживал дрожащие от напряжения лопатки. Она оказалась бледна, холодна, под глазами ее пролегли синяки, кожа ее совсем истончилась. Казалось, она постарела сразу на несколько лет. Обхватив ее лицо ладонями, он приближается, дабы слиться в долгожданном поцелуе. А его тело ненароком отзывается на столь тесные рьяные прикосновения, он преисполнился решимостью сбросить с себя тяжесть доспех, чтобы хоть на секунду забыться в ни на что непохожих ласках любимой женщины. Она мутила его разум ранимыми краткими поцелуями, испещряя лицо, ее пальцы проникли в его волосы, распуская, Сокка уже изнемогал, смело опуская ладони ниже, бороздя по изрядно исхудавшим округлостям бедер, медленно задирая ее поношенную темную робу.       — Что ты делаешь? — спросила она испуганно, шепотом, а он упорно продолжил целовать, не внимая той переменчивости ее настроения, что вспыхнула точно искра. — Нет, перестань… — измученная просьба, а он не остановился, лишь пылко прижал к стене, продолжая с безудержной страстью впиваться в ее искривившиеся губы. Она протестующе замычала, а затем ее кулак встретился с его пылающей щекой, доставляя содрогнувшимся костям неимоверные муки. Сокка моментально отшатнулся, последнее, что он видел — стройная жилистая нога, после чего его настиг безжалостный удар, казалось — куда-то прямиком в печень. Он схватился в ноющее болью место, дыхание сперло, былое возбуждение как рукой сняло, он в поражении отступил, приподнимая руку, безмолвно умоляя прекратить. Суюки смотрела на него разинув рот, едва рыча сквозь зубы, ее взгляд казался не просто потерянным — он был безумным.       — Пришел за этим? — последнее слово она презрительно выплюнула. — Знаешь, мне не в первой защищать свою честь, — обиженно отстранилась, помотав скорбно головой, сложила руки на груди, даже не оборачиваясь. Она была в дикой ярости, хотя голос ее и приглушен. — Никак не ожидала подобного от тебя! — а она даже не сдержалась, и рявкнула, а с ее щеки сорвалась слезинка.       — Извини, я… — стыдливо схватился за затылок. — Это не то, что ты думаешь! — постарался загладить вину, осторожно приближаясь. — Вообще, я пришел освободить тебя, — шепчет, воровато оборачиваясь, вынимая из-за пазухи припрятанные бутерброды. Ее выражение тотчас же изменилось, голод, что отразился в ней диким вожделением, сперва даже напугал. Ничего не говоря, она выхватила еду, и тотчас же забилась в угол, жадно уплетая сразу два бутерброда. По очереди, будто боясь, что кто-то прямо сейчас их отнимет.       — Мы бежим сейчас? — с надеждой выжидающе смотрит, пережевывая.       — Нет, нет, погоди! — одергивает, а она разочарованно вздыхает. — Ну ты тут и так давно зависаешь… думаю, пара дней особо погоды не сделают, — старается пошутить, но у него не особо выходит — брови Суюки лишь небрежно свелись. — Я должен дождаться появления здесь своего отца, — кивнул. Суюки ничего не оставалось, кроме как согласно кивнуть, после чего Сокка поспешил покинуть ее камеру, один за одним запирая засовы. Чувствуя чей-то преследующий взгляд, — резко обернувшись, Сокку встречает лишь обволакивающая тишина. Меряя второй этаж ленивыми шагами, он бесцельно выжидал часы, каждый раз поглядывая на шваркающие стрелки. Закусив губу, покачавшись на носках, Сокка поплелся на первый этаж, прямо туда, где лежал регистрационный журнал. Тишина была настолько оглушительной, настолько густой, что от этого становилось не по себе, словно некогда оживленное, и живущее по своим законам место — незаметно умерло. С подозрением оглядывая каждый укромный угол, Сокка встречают лишь жутко раскачивающиеся на стенах тени. Воспользовавшись заминкой в отсутствие охраны, Сокка берет перьевую ручку и задним числом ставит напротив своего имени — время положенного ухода. С легким сердцем сбегая с патруля, он спускается в цокольный этаж, попадая в ловушку верениц притихших коридоров. Освещения никакого, однако он уже успел выучить нужную дверь. Не беспокоясь о чужом сне, Сокка бесцеремонно отворяет дверь, плюхнувшись на кровать, койка жалобно заскрипела, пока ладони с силой стаскивают неудобный сапог. Одной ногой он подцепляет голенище другого и с грохотом скидывает.       — Эй, ты здесь не один! — приподнимает голову Зуко, оборачиваясь.       — А ты почему не спишь? — буркнул Сокка, наскоро раздеваясь, комкая и бросая вещи у изножья кровати, рывком сдирая покрывало.       — Действительно! — возмутился Зуко, потирая глаза, прижавшись устало щекой к подушке. — Я буду удивлен, если ты своим приходом не подорвал с кроватей весь этаж!       — Ха-ха, смешно! — застыл в саркастичной позе, указывая на него пальцем. — Твои шутки многим нравятся даже больше чем мои… — поджал в деланной печали губы, забираясь в кровать. — Ух, ну холодрыга, — протягивает ноги, а гладкая ткань простыни — он скользит по ней, как на льду. Дрожа и постукивая зубами, Сокка накрывается почти что с головой, оставляя место для надзора, — его задумчивый взор не отпускал изрядно расслабившееся в полудреме лицо Зуко. Его губы разомкнулись, щеки смялись, он был объят белым одеялом, точно присыпан снегом. Сокка согласился, что как же ему нравится жить в отдельной комнатке, укрываться нормальными одеялами и иметь под щекой настоящую подушку, а не сумку с хламом и вонючую шерсть бизона.       — Зуко, — шепчет, дожидаясь пока тот разлепит веки. — Почему стало так холодно? Это же кипящая скала.       — А ты не задумывался, почему тут ледяные камеры есть? — закатились в раздражении его глаза. — Металл, которым отделан самый нижний этаж — плохо пропускает тепло. Он достаточно дорогой, поэтому им отделан лишь самый нижний — прилегающий к горе этаж, а иначе, тут было бы невозможно находиться, — пожимает плечами. — А еще вечером действительно становится прохладней.       — Ты не хочешь спросить, как я сходил к Суюки? — пошуршав простынями, радостно подытожил Сокка, от воодушевления даже присаживаясь.       — Нет, — немногословно, но так грубо. Сокка обиделся, надеясь на другую реакцию.       — Почему? — возмутился, придвинулся.       — Потому что мне это неинтересно, — поморщился, отворачиваясь к стене.       — А у нас, между прочим все было… — на загадочной ноте заключил, резко замолчав, лишь секунду выждав, когда Зуко наконец обернется, чтобы продолжить: — Да-да-да, у нас был такой славный секс. Она не хотела меня отпускать, сказала, что все это время, будучи в заключении — только и думала обо мне, — мечтательно вздохнул, почесывая распущенные волосы. — Зуко, у тебя когда-нибудь был секс? — его нарочито важный тон и вздернутый профиль вызывали желание улыбнуться.       — Секс? — поморщился. — Что это? Никогда про такое не слышал.       — Мда-а, — издевательски выдохнул, поправляя волосы. — Тебе еще многому придется научиться, принц наш ненаглядный, — а он, казалось, прочно отождествился с той ролью, которую столь старательно на себя примерял.       — Ой, давай спать! — буркнул протестуя, отворачиваясь, плотно прикрываясь подушкой.       — А как же подробности?.. — разочарованно протянул обиженный Сокка.       — Давай завтра! — это было последнее, что он ответил, а затем и вовсе стих, лишь размеренный шелест его дыхания давал понять, что он еще жив. Сокка, воодушевленный, разбереженный и измученный самыми разными мыслями — все безуспешно не мог прийти в себя, его корило произошедшее с Суюки, его страшила мысль об отце, но мрачнее всего ему было от осознания, что он все-таки потерял синюю маску. Должно быть, прямо сейчас она бороздит кипящее озеро, покачиваясь где-то на бурлящей поверхности, — сколько бы Сокка не пытался уснуть — перед глазами вставал образ утерянной маски, думы о которой становились настолько навязчивыми, что, казалось, это походило на помешательство.              Тревога и трепет дошла до своего апогея, стоило лучам полуденного солнца взметнуться над всем живым, тогда и в тюрьме одиноко блуждающей средь океана — произошло событие, которое навсегда изменило жизнь юного мальчишки — парня из далекого Южного полюса, единственного сына вождя. Вождя, которого утратил так давно не только он, но и вся их небольшая община, — и тот момент, когда заключенные, словно скот — заперты в своих камерах, — на обширный тюремный атриум, словно безжалостный дрессировщик — ступил незнакомый и не видимый ранее Соккой мужчина. Предвзятый взгляд, широкое квадратное лицо, большие расплющенные губы — уродливей него Сокка еще никого не видел. Важным степенным шагом он вышел из небольшого вагончика, что перенес его над кипящей водой прямиком по воздуху — на металлических тросах. Он вышагивал заносчиво, демонстративно, точно вздорная птица в период спаривания. Повелительный тон, взгляд свысока, он разговаривал лишь краткими деспотичными приказами, небольшая группа солдат, что сопровождали его, не удостоились даже взгляда.       — Варден, сэр… — робкий шепот, а затем склоненная голова. Сокка наблюдал за происходящим опасливо издалека, облокачиваясь на стальные ограды. Со второго этажа был не столь хороший вид, однако Варден не видел его. И как никогда Сокка подумал о синей маске, чей зов изводил его, а непрекращающиеся мысли превращались в болезнь. Он хотел ее, казалось, также сильно, как умирающий от жажды мечтал о глотке воды. С ее скоропостижной пропажей он испытал на себе унизительное чувство бессилия. В этом мире, где он оказался несправедливо обделен магией, ему наконец удалось прикоснуться к чему-то особенному, завораживающему, опьяняющему, тому, что вливало в него силы, точно запойный — кубок вина. Сокка хотел быть лучшим, и именно эта вещь дарила ему ощущение бескрайнего могущества, — мысли о Зуко он старательно игнорировал, его обуяла болезненная одержимость, ведь ему было даже не важно, откуда взялась столь странная маска. Болезненные размышления прервало еще одно прибытие, — его пальцы до онемения вцепились в перила, пока очередной вагончик рассекал воздух, неминуемо приближаясь, теряясь в эпицентре клубящегося дыма, выныривая снова. С грохотом примостившись, с показными решетками на окнах, окаймленный колючей проволокой, и наглухо затворенный на несколько замков, по одному велению Вардена, кучка молодых солдат подбежала к вагончику, отворяя. Сокка от напряжения затаил дыхание, а сердце остановилось, — сключенные, со связанными за спиной руками один за одним измученно выползали заключенные.       — У нас пополнение, — Варден скрестил на груди руки и с нескрываемым удовольствием взмахивал пальцами. Ребята, что сопровождали выход каждого заключенного, тотчас же вытянули из-под пояса деревянные гладкие палки, с глухим стуком сопровождая каждого. Согнутые спины несчастных принимали подлые бесчестные удары, атриум наполнился возгласами боли и подчинения. Казалось, Вардена без слов понимали все, ему хватало взгляда, чтобы подчиненные исполняли его гнусные желания. Побитые, они проходили всего несколько шагов и ничком падали у его ног, пока Варден, преисполненный справедливой улыбки — самодовольно на них даже не смотрел. Он брезгливо подпихнул кого-то сапогом, в череде измученных тел кто-то завыл, и тогда Варден разразился громогласным приказом:       — В изолятор его, живо! — топнул сапогом, зашелся в истеричном наслаждении.       — Эм, сэр, но кого именно? — почесывая затылок, спросил подошедший и желающий тотчас же услужить солдат. Сокка прищурился, понимая, что это тот самый, что провожал их с Зуко до спальни.       — А какая разница? Им всем место либо в морозильнике, либо в печке! — наотмашь бьет изможденную кучку заключенных, собираясь с важным видом уходить, как вдруг из закромов выходит последний и самый важный для Сокка заключенный — потерянный отец. Сокка, побаиваясь привлечь внимание, даже присел, выглядывая из-за перил в маленькую щель, — гнев Вардена казался пыткой во плоти. Наблюдая притаив дыхание, Сокка молился духам, чтобы унижения отца прошли более лояльно и не так болезненно. Однако Хакода, несмотря на свое положение, в противовес остальным, точно гордый грифон — попытался выпрямиться, вздернуть плечи, но его тут же настигли дубинки, что с двух сторон осыпали едва приосанившуюся спину ударами. Глухие хлопки вновь оглушили пространство, Сокка забился в угол, закрывая лицо, сдерживая порыв яростно расплакаться, тогда как Варден бесчеловечно расхохотался.       — И не таких распаковывали, — гнусное замечание, под нескончаемый шквал ударов. — Молчишь? — а Хакода на одном усилии воли не произнес ни звука, борясь с оглушительной болью, что вспыхнула во всем теле. Варден взмахнул рукой и удары стихли, погружая атриум в звенящую тишину, — Сокка стало казаться, что его гулкий вздох станет достоянием общественности, но — ничего. Шаркающие ленивые шаги, которыми Варден прочертил себе путь, огибая гору избитых заключенных, останавливаясь возле одного единственного. — Гордый повстанец? — рассвирепел, на что Хакода продолжал упрямо молчать, Сокка закрыл лицо руками, опускаясь в колени. Ему было страшно, страшно, что отец опрометчиво заработает себе печь, не подумав о том, как им с Катарой будет не примириться с его напрасной кончиной. Звонкий шлепок, Сокка вздрогнул, поворачивая взгляд к творящемуся внизу: сапог Вардена деспотично прижался к щеке отца, с силой сдавливая. Казалось, еще чуть-чуть и Варден размозжит ему голову:       — Ну же! Кричи! Умоляй о пощаде! — глумится, не сдерживая страсти, которая захлестнула его стоило лишь начать кого-то пытать. Умоляю, отец, — впиваясь зубами в напряженные пальцы, молился духам Сокка. Тишина мгновенно отступила, как только пленник издал затяжной вопль, стоило Вардену с замахом опуститься на его лицо снова. — Громче! Я не слышу! — резвый, испещренный детской радостью голос. Сокка в ужасе испытывал муки совести, ведь он никак не мог помочь. Все будет хорошо, пап, я нас вызволю… — мотает протестующе головой, краснея от натуг сдержать слезы, а отец кричит, подчиняясь, не находя в себе сил бороться, это разрывало сердце. Сокка пылал ненавистью к Вардену, к этой тюрьме, ко всей этой мерзкой Стране Огня и ее отпрыскам: жестокие, возомнившие себя избранными — бессердечные вредители. Вопли отца стихли, а довольный Варден бодрой походкой направился восвояси, отчего даже подчиненные вздохнули с облегчением. Лоб взмок, волосы слиплись, Сокка просидел на каменном полу, забившись в угол до тех пор, пока его не нашли другие солдаты:       — Эй, ты чего? Дун Хуа? — затрепыхались перед лицом чьи-то пальцы.       — Мне плохо… — оттягивает ворот Сокка, выискивая среди пришедших помощь.       — Кузен! — расталкивая собравшихся, ринулся к нему Зуко, закрывая ото всех.       — О-тец зде-сь, — едва слышно размыкаются губы, шепча послание, на что принц лишь дергано кивает, а затем тут же берет его под руку и уводит под застывшие в замешательстве лица. Его руки были такими внимательными и заботливыми, Сокка даже стало совестно, что он так плохо когда-то думал о Зуко, однако, стоило им спуститься в цокольный этаж, в темные казематы казарм, как вся приветливость и осторожность — испарились. Убедившись, что никого нет, Зуко опустил взгляд, некоторое время о чем-то размышлял, а затем холодно оттолкнул, отстранившись. Сокка едва не потерял равновесие. Ну и гад… — подумал, врезаясь в стену, находя опору.       — Поосторожней можно?! — мгновенно выходит из себя Сокка, молниеносно приближаясь, заставляя уже Зуко упереться в стены. Лицо принца сбросило былую вуаль галантности, оставляя лишь хмурость и безразличие, его брови по обыкновению злобно свелись, грузно опустившись, губы сердито сжались.       — Все очень серьезно, — невозмутимо отстраняя его, сказал Зуко, направляясь по длинному коридору, исчезая в тенях. — Начальство здесь… — голос из темноты, пронимающий, точно из бездны. Сокка сохранил мужество, не струсил, не сглупил, а лишь зашел в темноту следом.       — Варден мучил моего отца… — начал было, а губ коснулась обида, он понуро опустился, отпуская горе, обличая в слезы. — А я прятался как крыса, и ничего не сделал… — проглотил всхлип и стон, вспыхивая от ненависти к себе.       — Пойдем, нужно быть на виду, — Сокка не видел лица Зуко, но этот голос, что побуждал из темноты, заставлял поежиться. Собрав волю в кулак, Сокка согласно кивнул, и они направились на верхние этажи. Солдаты как никогда казались притихшими, никто не подначивал, не здоровался и почти не переговаривался. Накалившаяся обстановка заставляла сердце сжаться, Сокка уткнулся макушкой как можно глубже в шлем, становясь таким же безликим — одним из множества. Напряжение нарастало, еще некогда дружелюбные и иногда веселые сослуживцы сделались замкнутыми и подозрительными, — настало время прятать лица и глядеть в оба. Стараясь не привлекать внимания, Сокка лишь вцепился в деревянную дубинку, которую успел стащить из-под надзора дежурного. Варден одним своим появлением застращал не только заключенных, но и верных работников.       — Говорят жалование повысят… — шепчутся солдаты, мимо которых невозмутимо проплывает Сокка, размахивая дубинкой, то и дело подходя к дверям, начиная с силой колошматить.       — Если Варден явился — стоит ожидать тяжелых недель… — обрывок фразы, что доносится до едва не расплывшегося создания, а затем недовольные крики с другой стороны двери. Пожимая плечами, Сокка лишь идет дальше, удостоверившись, что это не его отец. Подойдя ближе к ограждению, бросая взгляд на этаж выше, Сокка убеждается, что ему не показалось: хоть он и оказался в шлеме, но узнать Зуко оказалось не сложно, — сглотнул, заметив рядом бдящего Вардена и парочку его соглядатаев. Зуко, строго и беспрекословно повинуясь, в паре с еще одним солдатом вели заключенного. Выглянув чуть больше, Сокка в потрясении отпрянул — ему показалось, что Варден его замел, однако промелькнувшая связанная фигура — однозначно принадлежала отцу. Сокка усилием воли продолжил путь, ранясь о мысль, что Зуко оказался надзирателем у его отца. Мой отец отважный добропорядочный человек!.. — старается совладать с собой, а гнев на принца бурлит, точно озеро вокруг скалы.       Уверившись, что отца на его этаже нет, Сокка лишь без интереса слонялся, обдумывая, как же им выбраться со столь ужасного места, а еще все так не кстати осложнялось появлением начальника тюрьмы. Духи не на моей стороне!.. — прикусил язык Сокка, пока не почувствовал металлический вкус хлынувшей крови. Я, отец, Суюки, — загибает пальцы, хмурясь, не представляя, как им стоило бы выбраться. Аппа улетел, Аанг с ребятами, наверняка места себе не находят, — напрягся, от ощущения полной безысходности. Не было ни единого шанса, что им хоть когда-то удастся сбежать. Сокка упорно не желал возвращаться к аватару в компании Зуко, но без него даже не приходило в голову мыслей: как переплыть озеро? Вагончики, что повисли на тросах — единственный путь, вот только все это под непрекращающимся надзором. Как странно… мы в ловушке, — недобро оглянулся, ощущая липкий ужас, что прошелся мурашками по спине.       Сокка едва ли не до глубокого вечера бесцельно блуждал, меряя шагами коридоры тюрьмы, не замечая, как один патруль постепенно сменяет другой.       — Не видел тебя на ужине, — безразличный тон и вальяжная походка, Сокка сразу же нахмурился, благо под шлемом этого было не видно.       — Мне не до еды, — шикнул, все еще злясь, что Зуко отводил его отца в камеру. Затянувшаяся пауза, Зуко бесстрашно снимает шлем, тогда как Сокка не решается. — Поверить не могу, что тебе поручили проводить отца до камеры.       — Все под контролем, я этого и хотел, — косой прищур, Зуко внимательно прислушивается. — Камера 313. Все хорошо, его не отправили в пыточную или изолятор… — не успевает договорить.       — А в печь? — нервно сглотнул, а у самого аж хребет сотрясло.       — Нет, все обошлось, — спешит заверить.       — А морозильник? — распахивает веки.       — Значит так, я пообщался с ребятами в столовой — от Вардена все в ужасе, называют его зверем. Изощрен и избалован на пытки, — а от его спокойствия, с которым он перечислял все эти жуткие вещи, Сокка стало не по себе. — Прибывает в тюрьму крайне редко, сейчас как раз такой случай, думаю, все дело в твоем отце, он же отпетый повстанец. Он знаменит, ты в курсе? — Зуко окинул взглядом нависшие потолки, спрятав руки в карманы брюк.       — Отбитый?.. — едва очнулся от болезненного морока Сокка, с негодованием вглядываясь в лицо напротив.       — Чего? — пренебрежительно скривились его губы.       — Ты сказал, что мой отец отбитый повстанец! — раскричался, замахиваясь, а Зуко уворачивается, на его лице проскальзывает улыбка. — Что смеешься? Сейчас будет не так весело! Это твой отец отбитый, причем на всю голову!.. — взмахнул яростно руками, разводя ладони, взрываясь моментально, точно поднесенный к огню фейерверк.       — Я этого не говорил, — нахмурился едва ощутимо, что Сокку лишь больше раздражало.       — Ой, вы посмотрите на него: сама невинность, — хлопнул резко в ладоши, а эхо, которое его подхватило — на секунду оглушило.       — Слушай, давай без вот этой брехни, ладно? — подошел к нему, хватая за ворот, словно взбеленившегося ребенка. — Я вообще по делу: вся столовая вздохнула с облегчением, узнав, что Варден отчалил в свой гостевой домик, — глаза Сокки с настороженностью бегали по его неестественно бледному лицу, при тусклом свете кожа стала казаться прозрачной, Сокка уловил вырисовывающиеся в глубине — темные вены. — Прямо сейчас у тебя отличная возможность навестить своего отца, ибо Варден забрал часть солдат себе в помощники…       — А это еще зачем? — выгнулась его бровь.       — Поговаривают, что Варден боится покушения, якобы его зам уже наметил курс и подсиживает его. Варден, я уверен, — знающе прогремел его голос. — Промышляет тут, дух знает чем. Отмывает госденьги, торгует людьми, набирает рабочую силу за бесценок, почти не платит неграмотным, убивает ради развлечения и забавы, не дожидаясь разрешения на смертный приговор… — сощурились его глаза, походя на маленькие зоркие щелочки хищника. — Здесь царит чудовищная дедовщина…       — Смертный приговор… — сглотнул Сокка. — А разве такое бывает?.. — по его затылку пробежался рой мурашек, стоило представить, что подобное может ожидать его отца.       — По достижению шестидесяти пяти казни удостаиваются практически все, — пояснил с таким поразительным равнодушием.       — Почему?       — Они становятся бесполезны, заключенные должны приносить пользу обществу. Но надо понимать, что страна, в которой они содержатся — считает их балластом. Их никто не любит, никто не ждет… — пожимает плечами, отходя в сторону. — Исключения составляют политпреступники, например: иностранцев любят куда больше, а если они еще и способны покорять стихии — еще лучше. Думаешь, кто строит отцовские хотелки?       — Я думал колонисты…       — О, ты обладаешь даже этими знаниями?.. — его голос сиплый, точно шорох, шорох, сквозящий угрозой.       — Не надо считать меня идиотом! — рассвирепел, находя его показное бездушие отвратительным.       — Колонистам надо платить, — посмотрел открыто, пугающе ясно, наступая, словно неспешно загоняя в угол.       — Так, все! Достаточно! Мне неинтересно это все, что там с моим отцом? — насупился, считая принца Зуко частью неизлечимой заразы, что подло просочилась в их оплот мира и любви.       — Лови момент замешательства и иди. Прямо сейчас…       — Ты покараулишь меня? — с надеждой сложил руки.       — Ну конечно, — улыбнулся, развернулся, а затем исчез за поворотом, оставляя после лишь неприятное липкое чувство. С ним однозначно что-то не так… — исподлобья смотрит ему в спину, держась на безопасном расстоянии. Они миновали первый этаж, пересекая тюрьму от одного конца до другого, ища скрытую от общих глаз — пожарную лестницу. А что, если это Зуко выкрал мою маску?.. — его губа в гневе вздернулась, пальцы сжались, он был готов разодрать в клочья лишь за косую мысль, что такое действительно могло произойти. Второй этаж они пробежали практически за несколько мгновений, пожарная лестница оказалась пугающе темна, пуста и опасна. Оставался последний рывок, и Зуко открывает дверь, после чего они оказываются на нужном этаже. Взгляд блуждал по номерам безликих камер, чем ближе к нужной, тем сильнее билось в напряжении сердце. Зуко не останавливаясь, минуя людные очаги, припал к стене, с нечитаемым выражением уставившись на Сокку, все понимая в одночасье, не теряя секунд, Сокка отворил дверь и юркнул в залитую тьмой камеру.       — Пап? Пап, ты здесь? — в страхе найти его обездвиженное мертвое тело — по углам рыскает Сокка.       — Сынок, это ты? — голос из темноты, а затем, когда глаза привыкли, он различает знакомые очертания. Подойдя ближе, он видит сгорбившуюся, забившуюся в угол фигуру, отец отнимает лицо от колен, а оно все в кровоподтеках, одутловатое и раскрасневшееся. Отпечаток ноги Вардена остался гнусным напоминанием — на левой щеке омерзительно четкий след от подошвы. Сокка попытался заглянуть в глаза отца, но вместо них на него глядели две маленькие узкие щели, зияющая боль, и ничего кроме… Сокка сглотнул, покачал головой: ему захотелось отругать отца за проявленное честолюбие, однако он смолчал, грея надежду выбраться. Оставалось только понять, как это сделать… — а его надежда с каждым вздохом становилась все бесплотней. На него вдруг могильной плитой упало чувство, что им никогда и ни за что не выбраться из этого места, что их участь незавидна, что когда-нибудь их с принцем разоблачат, подвергнут пыткам и посадят в эти же самые камеры. Это лишь вопрос времени…       — Я верил, я надеялся, что ты жив!.. — припал к нему в крепком объятии, стараясь не думать в данную секунду ни о чем.       — Меня не сломить таким зажравшимся выродкам… — хриплый булькающий смешок, после которого его грудная клетка стала резко сокращаться, оглушая камеру болезненным кашлем.       — Тебе нужен врач, Катара бы… — захотел начать, улыбнулся, а у самого ком к горлу подкатывает. — Я так хотел тебя увидеть… — а у самого странное ощущение, что кто-то исполняет его желание, извращая всю его суть, он испугался, отпрянул, как от огня. — Я хотел спасти тебя, вытащить из этого ужасного места… — проговорил растеряно, ощущая груз вины за неисполнившееся. — Обещаю, я приду за тобой!.. — закивал, а отец даже не отреагировал, все еще оглушенный десятками ударов. — Пойдем, я помогу тебе лечь, тебе нужно лежать, — берет его под руку, оттаскивая к койке. Он хотел было сесть рядом и подержать отца за руку, как внезапный стук в дверь заставляет дернуться, резко развернуться: а глаза Зуко, будто глаза надзирателя — неотрывно следят. Поняв все без слов, Сокка лишь кратко кивает, бросая последний взор на заметно оживившегося отца.       — Не уходи… — протяжный стон, Хаккода приподнимается, и тянет к нему руку.       — Я приду. Я приду, обещаю!.. — шепнул в последний раз, чтобы, не оборачиваясь выскользнуть из жуткой камеры. Прижавшись головой к железной двери, Сокка задумчиво взглянул в потолок, постукивая затылком. Зуко лишь отдалился, облокотился на перила, свесившись над огромным пролетом, — через пару мгновений их настигла парочка переговаривающихся патрульных, молчаливыми кивками поприветствовав друг друга, они разминулись.       — Отвлеки меня, Зуко, — внезапно обратился к нему Сокка, стоило им поравняться и взять курс на цокольный этаж. Принц слегка обернулся, посмотрел на него без всякого интереса, и сколько бы Сокка не пытался предугадать ход его мыслей, настроений и действий — не получалось, он оставался глух, как стена.       — В гостевом доме Вардена, — а Зуко не требовалось просить дважды. — Две абсолютно одинаковые спальни, — он начал с пробирающей жуткой интонацией. — И никто так до конца и не знает в какой из них он спит. Ведь в точно такой же за стеной лежит подсадная утка.       — Зачем это? — нахмурился, спросил с искренним непониманием, находя все услышанное безумием.       — Увеличивает шансы на спасение.       — Погоди, он же поехавший! — всерьез убедился, испытывая страх вперемешку с отвращением. — А как он живет? У него есть дом? Семья? Дети? — в глазах промелькнула надежда, вернее — ее маленький огонек.       — У Вардена? — кричащее удивление, убийственное недоумение, Сокка даже опешил. — Ты шутишь что ли? — каверзный смешок, а затем пальцы Зуко впились в собственные волосы, разглаживая. — Он же фанатик! Какая семья? Какие дети? — а губы принца сжались, растянулись, не скрывая охватившую его неприязнь. Сокка лишь часто сморгнул, удивляясь не столько сказанному, сколько реакции на вопрос.       — Кошмар… — протянул едва слышно. — Аж дух захватывает… какая страна, такие и герои… — помотал головой, изможденно выдыхая, его охватила волна бессилия, стоило ощутить себя загнанным в ловушку. Он ничего не мог противопоставить Стране Огня, будучи ее пленником посреди открытого океана, и без шансов на спасение.       — Мой отец благоволит таким, — а Зуко продолжил, и Сокка взглянул на него с осуждением, ведь тот тон, которым он заговорил — в нем плескалась гордость, но, может быть, Сокка показалось?.. — Он любит фанатиков, — в подтверждении собственных слов — Зуко кивнул, его выражение заметно смягчилось, ровно, как и загадочно — голос. — Считает, что их верность крепче стали, ум не больше, чем у червя, а желания примитивны, как у насекомого, — а Зуко обернулся к нему, улыбаясь, словно ожидая подтверждения, приглашая принять участие. — Моя сестра фанатичка… — его выражение моментально изменилось, от былого бахвальства не осталось и следа, голос просел, последнюю фразу он добавил угрюмо.       — Да, я заметил, — не заставил себя ждать Сокка, согласившись прежде, чем подумал: а стоило ли? — Неприятная особь… — фыркнул, вспоминая, как столкнулся с ней нос к носу. — Как ты вообще с такой поехавшей жил?       — Я выживал… — а он лишь скомкано опустил глаза, словно что-то пряча, стараясь не улыбаться столь явно.              После трудного дня, спускаясь на полусогнутых, бравый солдат спешил отбросить доспехи, чтобы протянуть на боковую. Цокольный этаж, в котором расположилась уединенно казарма — на первый взгляд казалась достойной идеей: не так душно, не вместе с заключенными. Меч в ножнах гремел, ноги утопали в густой черной мгле. Сумрак железного помещения вбирал в себя, точно могила. Остановившись, бравый солдат не мог отделаться от странного, вспыхнувшего в нем ощущения — чувства, словно он здесь не один, ощущения, что за ним кто-то пристально наблюдает. Впереди лишь мрачный коридор. Солдат попытался зажечь факел, но тот оказался чем-то залит, — это заставило насторожиться сильнее. Прислушавшись, его встретила лишь гробовая тишина, однако чувство, что он столь неотвратимо у кого-то на виду — преследовало. Вздохнув, почесывая затылок, считая, что ему уже мерещится, он ступил в мрачный коридор, глубины которого отвращали и завораживали одновременно. Когда глаза стали едва что-то различать, сделав пару шагов — он резко останавливается, замечая в недалеком тупике подозрительный, повисший в ночном мороке неопознанный предмет. От увиденного сердце в пятки ушло, фантазия рисовала жуткие образы, разгоняя кровь по венам. Несколько секунд постояв, всматриваясь, пытаясь различить, стараясь дать всему рациональное объяснение — солдат двинулся дальше, уверившись, что застывшее в воздухе пятно — лишь игра света. Но стоило этой точке внезапно зашевелиться, как парень замер, точно оглушенный. Страх липким холодком заставлял волоски дыбиться, сердце было готово выскочить из груди. А что-то из темноты — тот странный силуэт, он парящими движениями неотвратимо стал приближаться. Бравый солдат мужественно вытащил меч, принимая боевую стойку, готовый размозжить неизвестного. Там, где темень пролегала четкой очерченной линией — оттуда шмонило смертью и потусторонним холодом. А затем тусклый свет упал на появившийся из ниоткуда предмет, — парень опешил, рука едва не ослабла. Увиденное повергло в шок: не останавливаясь, подплывая на уровне человеческих глаз, точно чье-то лицо на невидимом теле — на него с жутким леденящим безмолвием надвигалась фестивальная маска. Она замерла, точно сделала несколько шагов, левитируя в пространстве, перекатываясь, точно по невидимым волнам.       — Что за чертовщина?.. — выругался солдат. Напряженная заминка, опасное одиночество. Маска ринулась в его сторону, точно взбеленившийся зверь. Парень закричал, отбежал, размахивая с лязгом мечом: — Уходи! Пошла прочь! — истошно кричит, вскакивая на лестницу, в ужасе убегая.       — Ауч! — врезается он в кого-то с оглушительным стуком. Сокка обиженно потер переносицу, буркнув: — Смотри куда прешь, недоумок! — он отшвырнул его с прохода, продолжая спуск.       — Нет! Не ходите туда! Там монстр! — заверещал с диким выражением на лице солдат, судорожно хватая Зуко в плечо.       — Что ты несешь? — сморщился Зуко, уклоняясь от его попыток вразумить. Сокка уже миновав все ступени, встал посреди коридора, с возмущением поглядывая на устроившего переполох.       — И где твой монстр? — упер он руки в бока, выжидающе осматриваясь.       — Здесь никого нет, — в подтверждение пожимает плечами Зуко.       — Клянусь! Я видел!.. — впопыхах, спрыгнув сразу с нескольких ступеней, отталкивая Сокку, углубился в коридор солдат. Его удивление озадачило обоих: он обернулся к ним с уродовавшей его гримасой глубокого помешательства: — Даже света не было! — указывает он на горящий факел.       — Чувак, иди проспись, — повел носом Сокка, прогоняя парня с дороги, смотря на Зуко с непониманием: — Что это с ним? — шепчет, а сам оглядывается и у виска крутит.       — Начальника испугался, — шуточное предположение, отчего оба рассмеялись, направившись к своей комнате.       Зуко одним взмахом разжигает примостившиеся на прикроватных столиках подсвечники, комната мгновенно заиграла теплыми тонами, — за дверью в коридоре послышался приближающийся гул и резвые разговоры. Покинувшие пост солдаты с долгожданной отдушиной возвращались по собственным комнатам. Сокка стаскивает с себя доспехи, с грохотом бросая на стул, прислушиваясь к происходящему: все как один обсуждали прибытие Вардена, волна охватывающего страха, казалось, поселилась в каждом. Сокка откидывает рубаху, присаживается на край скрипучей койки, принимаясь за сапоги, косясь на закрытую дверь, вернее на щель, между ее основанием и полом, цепляясь за тусклый свет. Оставив страхи позади, сослуживцы стали гоготать, переходя на личные темы, достигший, казалось апогея — гвалт, рассеялся буквально сразу же, стоило дежурному прикрикнуть. Откинув сапог за сапогом, Сокка слышит, как с грохотом закрываются двери соседних спален, после чего наступает долгожданная тишина. Зацепившись взглядом за обнаженный торс принца, Сокка уловил момент, когда тот встал к нему спиной, и стал его пристально разглядывать, будто пытаясь найти какие-то подсказки. Словно почувствовав — Зуко моментально обернулся, а Сокка переполошился, отпрянул, скидывая штаны, небрежно заталкивая в изножье кровати.       — Классно я придумал с чернилами, да? — не долго думая, перевел взор на его волосы.       — Не особо, — презрительный тон и такое обидное замечание, Сокка и предположить не мог, что его столь сильно заденет подобное.       — Знаешь, я тут все думаю: а как мы выберемся? — смотрит на него растерянно, не упуская из виду, снизу-вверх, пока Зуко ходит перед ним, раскладывая по местам вещи, постепенно оставаясь в нижнем белье.       — В самые сжатые сроки, — заталкивая в шкаф брюки, без запинки пояснил, а затем двинулся к койке, расслабленно распрямляясь, натягивая одеяло. Сокка неосознанно повторил за ним, прижавшись щекой к подушке, не упуская из виду, а Зуко положил ладонь под голову и уставился в потолок, словно там было что-то написано. И Сокка бы соврал, если бы сказал, что ничего не имеет против Зуко, что готов взять его с собой и пройти вместе с ним путь к спасению, вот только плачевное состояние отца лишний раз убеждало в складывающемся бессилии.       — Как ты себе представляешь это? Мой отец избит, еле языком ворочает… — начал было Сокка, а затем этот взгляд, что обернул к нему Зуко: такой малодушный, такой непонимающий, словно Сокка сказал какую-то глупость. — Надо подождать, пока он придет в себя, он не сможет переплыть через озеро, — обреченно вздохнул, поджимая губы.       — Варден не будет здесь бесконечно, — неторопливо пояснил Зуко. — Он прибыл сюда либо на корабле, либо воздухом, — задумчиво нахмурился. — Мы можем либо попытаться набиться к нему в экипаж, либо пробраться на судно, убить парочку солдат, дабы занять их места. Таким образом остается какое-то время притворяться, что мы местные.       — Но если Суюки еще сможет, то вот отец… — обеспокоенно встрепенулся Сокка.       — Ты об этой иностранке? — а Зуко странно улыбнулся.       — Я об отце, — прикусил губу, размышляя.       — Я конечно тебе очень сочувствую, что с твоим отцом так обошлись, но… — бодрое начало и не предвещающая ничего хорошего — пауза. — Это очень рискованно, если пропажу одного заключенного еще можно заметить не сразу, но ДВУХ, тем более один из которых лично потрепанный Варденом… мы просто не сможем осуществить побег.       — Значит нам нужен другой план! — требовательно и уничтожающе всмотрелся, на что Зуко ничего не ответил, чем вызвал у Сокки приступ молчаливой паники. Копошение одеял, и вот Зуко уже повернулся к нему спиной, — Сокка посчитал такой жест демонстративным, однако с тяжкими мыслями выдохнув, он перевернулся на спину и стал разглядывать черные разводы на потолке, находя это занятие завораживающим. Как бы Сокка не хотел, но Зуко оказывался прав: Варден не сможет покинуть территорию, не заметив пропажи двух заключенных. Двух повстанцев, — Сокка задумался, представляя, как было бы здорово, появись у них с отцом крылья, как было бы славно, прилети Аанг за ними на Аппе, — пришлось бы немного сразиться, но зато удалось бы спасти и Суюки и папу. Его бросало вдрожь от воспоминаний, как бесчеловечно и жестоко обращался с заключенными Варден, — если отца не вызволить как можно скорее, возможно, следующей забавы надзирателя он уже не вытерпит. Сокка стал размышлять: а что, если страх Суюки, которым она встретила его — не просто паранойя, а что, если в тюрьме действительно происходят незаконные вещи? Те же самые преступления? Может быть, Суюки досталось столь же сильно, как и отцу, в ответ на грубое предложение уединиться?.. — от творившегося беззакония кровь стыла в жилах, однако, нервно перебирая пальцами, Сокка не мог отделаться от мыслей об отце, это уже в край истощило и измучило его — он хотел прикорнуть, но голова оказалась забита. Становиться хозяином ситуации уже не казалось возможным, — уныние охватило слабую душу, и он вспомнил о синей маске, которую столь тщетно где-то обронил, — Сокка искоса поглядывает на Зуко, что продолжал мерно и бесшумно дышать, его не оставляло предчувствие, что маска могла бы оказаться у Зуко. Сокка слабо верил в случайности: чтобы Зуко, накануне потерявший маску внезапно вызвался помочь… — и дураку понятно, что это не случайно, чем больше он гонял столь невеселые думы, тем сложнее становилось расслабиться. Он прикрыл веки, запрокинув руку, вспоминая очертания деревянной маски, он хотел ее сильнее, чем разделить ночь с Суюки, — это была агония, страсть, не поддающаяся рациональному объяснению. Одно касание приносило яркие вспышки наслаждения. На ощупь она казалась гладкой и бархатистой, словно кожа, ее неразборчивый лепет заставлял столбенеть, сила ее побуждения оказывалась настолько велика, что он с безумством вспоминал, как охотно подчинялся. Она заговаривала ему зубы, лезла в разум, вороша до интимных подробностей, а затем стращала проницательностью, даря обещания и силу. Еще никогда Сокка не ощущал себя таким возвышенным, таким неуловимым и великим, как с нею во плоти, как бы не жаждал он с ней расставания — это приносило обжигающую боль и опустошающую скуку. Он плохо помнил, чем занимался, когда на его лице оказывалась маска, он даже не мог выкроить самого момента, когда надевал ее, словно такого момента никогда и не было вовсе. Он заворочался, захотел перевернуться на бок, а затем услышал манящий потусторонний шепот, словно шепот самой смерти: «Надень меня…», — Сокка сквозь сон поморщился, замотал головой, пока голос продолжил: «Надень меня. Надень меня», — гипнотизирующий склоняющий своей настойчивостью. Сокка сквозь сон разлепил веки, видя перед собой размытые очертания маски, что повисла над ним, словно чье-то лицо. Какой странный сон… — подумал он про себя, попробовав качнуть пальцами, а они отзываются, после чего к нему постепенно начинает приходить осознание. Страх, что поднялся откуда-то из недр — парализовал тело, Сокка ошарашенно распахнул веки, его перекосило, он попытался отстраниться, а затем сплошное марево — черное и беспросветное, он слышал и видел в темноте так, как никогда. Тени расступались перед ним в невидимые пространства и коридоры, по которым он блуждал на одном инстинкте, проходя через стены как через открытые окна. Он был практически слеп, ведомый чьим-то таинственным голосом.              Боль в пояснице не давала покоя, Хакода уже несколько десятков раз пожалел о необдуманной гордыни, что принесла лишь страдания. Стоило сознанию немного протрезветь, — он берет с пола осколок стены, прикладывая к пострадавшему лицу. Оно горело так, словно его жгли огнем, камень холодил лишь короткое время, а затем сам стал теплым, — выругавшись, Хакода отбрасывает камень, ворочаясь на неудобной койке, вспоминая лица детей, когда те еще были несмышлеными и наивными. Вспоминает молодую Каю, когда она еще только ходила по деревне едва расцветшая, — к ней мигом стали свататься самые храбрые пареньки. Лишь одного взгляда ему было достаточно, чтобы понять, что эта девушка будет его женой, будет матерью его детей. Он мечтал увезти ее на Северный Полюс, мечтал дать ей лучшую жизнь, а затем старший брат погибает в войне, и на плечи ложится бремя наследника вождя. И пришел конец мечтаниям, бразды правления, крепко засевшие у него в руках были первым толчком, после которого Кая обратила на него внимание. Она была непростая, ему казалось, что они не уживутся, но все его опасения оказались напрасны. Лучше и вернее жены было не найти, да и как человек она оказалась чуткая и справедливая. Хакода жил ради нее, так и тая в сердце мечту показать ей другую жизнь — ту, что на Севере. Ее бабка была бы против, но он знал наверняка — Кая бы пришла в восторг, а затем черный снег, что предзнаменованием повалил с небес, усыпав смертью землю. Хакода собрался с мыслями, принимая решение переждать, как бы не хотелось ему остаться непокоренным — он не мог себе этого позволить. Варден, как и Кипящая скала славятся своими жестокими пытками, — еще только по дороге Хакода успел выслушать множество историй о том, какой беспредел творится на территории этой тюрьмы. Кто бы мог подумать, что Варден лично прибудет для того, чтобы поприветствовать его… — в какой-то момент Хакода становится не по себе, особенно, когда по ногам прошелся холодок, отдаленно напоминающий самую сильную вьюгу на родине. Но не могло здесь быть столь холодно, — озадаченный, Хакода привстает с кровати, а затем с кряхтящим стоном похрамывает к наглухо запертой двери. Он с надеждой заглядывает в небольшое окошко, в которое так любят глумиться надзиратели. Никого — зловещая тишина и неестественный покой, словно все в одночасье умерли. Пока он думал, как было бы здорово взломать дверь и выбраться, за спиной послышался скрежет, нахмурившись, он резко оборачивается, забывая о ломающей в нескольких местах боли:       — Кто здесь? — его оплывшие бурые глаза не видят ничего, кроме темных стен и углов. Жуткое молчание, в котором звук собственного дыхания показался оглушающим, а затем кто-то заговорил, ломанными движениями выбираясь из-под его кровати — прямиком из скопления беспросветных теней:       — Папа, это я… — родной голос, от которого сжимается сердце. Хакода видит черный ссутулившийся силуэт, узнавая костлявые плечи собственного сына, что подозрительно глубоко затаился. — Помоги мне, меня ранили… — не успевает Хакода осмыслить произошедшее, как на одном инстинкте срывается с места, и бесстрашно начинает подходить, но чем ближе, тем осторожнее шаг, на полпути Хакода резко остановился, почувствовав неладное. Неестественно медленными скрюченными движениями Сокка обернул голову, отчего Хакода ужаснулся, отпрыгнув назад, ведь вместо сына он увидел зловещее чудовище. Ему стало казаться, что это несуразная маска или грим, ведь Сокка любил подобное, однако все его сомнения развеял невероятный факт — его заплывшие чернью глаза отчетливо моргнули, а зубастая пасть задвигалась:       — Ты не узнаешь меня, папа? — вопрос, от которого кровь стыла в жилах, заданный нечеловеческим рокотом, а затем его тело скользяще задвигалось, и он распрямился, приобретая невероятный для себя самого рост. В нем едва угадывались черты человека, а если те и присутствовали — они оказывались до неузнаваемости искажены. Хакоде хватило секунды, чтобы заметить в руках чудовища меч, он замахнулся с нечеловеческой скоростью, — Хакоде хватает сноровки увернуться. Борьба за жизнь встает на первое место, и былая боль испаряется, оставляя за собой лишь взрывающийся в груди страх. Лязг меча и снова промах, — в столь маленьком помещении монстр гонялся за ним скорее от скуки, получая веселье от разрывавших грудную клетку — криков о помощи. Хакода похрамывая отпрыгивал раз за разом, тарабаня кулаками железную дверь, умоляя хоть кого-то отозваться, но вместо этого заключенный из соседней камеры грубо рявкнул:       — Да заткнись ты! Дай поспать! — а в ответ требовательный стук, сотрясающий стену. Хакода заметался по собственной камере, точно взбеленившаяся птичка, что пыталась выпорхнуть из неумолимо сжимающейся клетки. Погоня затягивалась, дыхание перехватило, сердце стучало на разрыв, а он все уворачивался. Настигшее лезвие замелькало перед глазами — Хакода инстинктивно выставил в защите руку, — и чудовище с ехидным гоготом наотмашь отсекает ее. Предплечье с кистью на глазах отделилось и с глухим стуком рухнуло, тело Хакоды парализовала будоражащая боль и внезапное онемение, — Хакода разразился истошным воплем, зажимая кровоточащий обрубок. Его душераздирающий крик сотрясал помещение, он рухнул на пол, перекатываясь из стороны в сторону, изнывая, заливая пространство кровью, точно неумелый художник, что пачкал девственное полотно. Все прекратилось, когда чудовище с размаху отсекло несчастному голову, рубиновые брызги всплеском оросили инфернальное лицо, стекая по лохматым волосам, пока сам монстр мнительно приговаривал: «Что прикажешь, хозяин?.. я… все… сделал…», — кряхтя и неестественно изгибаясь, он забирается под кровать, исчезая в тени.