Последний хозяин рек

Ты даже не знала меня, когда знала…

             — Нет, я не могу этого сделать!.. — взвизгнула.       — Можешь! — вкрадчиво заключила Азула, пожирая взглядом, требовательно складывая на груди руки. Ее стервозная улыбка одними уголками остреньких губ не предвещала ничего хорошего, — в попытке разжалобить, глаза Тай Ли налились горькими слезами.       — Выбери что-нибудь другое, пожалуйста! — взмолилась, готовая встать на колени, ощущая неминуемые неприятности, которых не избежать.       — Ты же не хочешь, чтобы все узнали о твоей маленькой тайне? — заигрывающим и мнительным сделался заговорщический тон Азулы, а ее лицо просияло, озаренное оскорбительной радостью. Тай Ли сделалось не по себе, не столько от того, что подобное говорила ее подруга, сколько от того, что кто-то в действительности мог узнать ее тайну… Тай Ли нервно озиралась, а Азула невозмутимо рассматривала открывающиеся просторы оживленных улиц Кальдеры, она вырвалась вперед, а Тай Ли проводила ее вальяжные и уже на тот период — притягательные, обладающие особым магнетизмом — движения. Азула, точно в танце — летяще обернулась, и на лице ее, невероятно — было веселье. Лишь спустя время, пересматривая этот момент в воспоминаниях — Тай Ли находила ее улыбку неправильной. А тогда, наивно полагая, что Азула пошутила — Тай Ли улыбнулась ей в ответ, и, сжимая неудобную и уже заметно потертую сумку с учебниками — ринулась за ней.       — Ну так что? — а Азула не отставала, казалось — даже не моргала, Тай Ли ощутила страх, что липким холодком пробежался вдоль позвонков. — Представляешь, какой шум поднимется, узнай об этом мадам Хитч? — а Азула невинно вытянула губы, переводя лоснящийся нездоровым задором взгляд, бросаясь в толпу взрослых, расталкивая их, словно те были пустыми бутылками на ее пути. Она самодовольно распустила волосы, стягивая протестующе ленту каждый раз, стоило урокам закончиться. Мэй приболела — сегодня и вчера ее не было на занятиях, должно быть, ее еще не предвидится несколько дней, возможно и до конца следующей недели. Все самое ужасное и самое неприятное произошло именно в тот момент, когда не вышла в академию Мэй. Мостовая, точно длинная, залитая солнцем река, виляя, уходила далеко в гору, туда, откуда открывался содрогающе величественный вид на королевскую заставу, за гигантскими воротами которой Азулу ждал родной дом. Резвясь на многолюдных улицах, Азула плескала воду из фонтана себе на лицо, чтобы потом обжигающе холодными руками подло схватить Тай Ли под юбкой, та в неожиданности подпрыгивала. Строгая академическая форма, которая ничем не отличалась что у Мэй, что у Азулы, что у Тай Ли, каким-то невероятным образом выдавала в Азуле принцессу. Быть может, все дело в том, что ее удлиненный жакет более приталенный, чем у остальных, а, может быть, все дело в ее изящных туфельках, на которых, даже, стыд и позор — имелся небольшой каблук? Никаких украшений, никакой помады, строго запрещен лак для ногтей или даже воск на волосах, но ведь именно Азула могла безоговорочно нарушить все правила, и мадам Хитч никогда и ничего ей не скажет. Все дело в том, что ее отец король?.. — мечтательно вздохнула Тай Ли, ринувшись за принцессой. Азула подбежала к открытой лавке цветастого завлекательного магазинчика сладостей, губы Азулы в нетерпении поджались, тогда как глаза с озорством бегали по радужному разнообразию немыслимо изысканных конфет. Тай Ли засмотрелась на фигурку тигра, который полностью оказался вылеплен из полупрозрачной золотистой карамели. А затем эти ярко-розовые, перед которыми сложно устоять — моти с вишней, начинка которых представляла собою густой нежный и тающий во рту крем с умопомрачительной кислинкой. Тай Ли мрачно вздохнула, ведь родители не давали ей денег на карманные расходы, в столовой кормили сносно, но ведь именно Азула, зная, что Тай Ли все время голодная — с капризным видом отодвигая очередную порцию обеда — могла предложить добавку именно ей. Тай Ли ощущала себя должной, находя в Азуле спасителя и одновременно злостного подстрекателя, — без Мэй в академии стало совсем одиноко. Азула могла пройти мимо даже не поздоровавшись, обратиться лишь тогда, когда ей что-нибудь понадобится, однако все равно — здесь и сейчас Азула была с ней.       — Будешь, что-нибудь? — мягко и подозрительно дружелюбно поинтересовалась, а Тай Ли, казалось, только этого и ждала, ее глаза округлились, сверкнули жадностью, рот предательски наполнился слюной. Она знала, что неприлично есть за чужой счет, каждый раз обещая, что вернет Азуле все до монетки.       — Вот эти моти с вишней! — не задумываясь воскликнула, указывая на матовые розовые пирожные. Азула протянула продавцу деньги, и он завернул несколько моти в красивейшие резные салфетки, положил в фирменный шуршащий пакетик и передал Азуле, а Азула, без особого интереса передает его Тай Ли, удивительно радостно продолжая путь. Сегодня всех отпустили пораньше, потому что у учителей внезапно обрисовалось какое-то совещание, поэтому в качестве исключения перед каникулами им дают вольную. Тай Ли как обычно не спешила в здание общежития, находя коммуну, в которой она проживала — замшелым местом. Окинув взором хрустящий пакетик, присаживаясь на прохладный бортик фонтана, Тай Ли с жадностью накинулась на угощения. Красивая упаковка оказалась безжалостно разорвана, ровно также, как и резные салфетки, — одним укусом Тай Ли отправляет пирожное в рот, сначала одно, затем второе, не замечая, с каким интересом поглядывает на нее Азула. Рисовое тесто было довольно трудно проживать, однако после нескольких попыток пирожок лопался, выливаясь на язык буйством вкусов. Почти не жуя, Тай Ли поспешно проглатывает моти, и лишь опосля ее берет стравливающее чувство стыда, ведь она даже не предложила Азуле ни одного пирожного!       — Ладно, показывай! — махнула побеждено рукой Тай Ли, спрыгивая с бортика, а лицо Азулы коварно просияло, она взяла Тай Ли за руку и они помчались в гущу самых дорогих и элитных магазинов, что сосредоточились в сердце столицы. Высокие и пугающие своей монументальностью здания, то здесь, то там сновала стража, отчего Тай Ли задышала чаще. Если кто-то заметит — у нее и у ее семьи будут большие неприятности… но иначе… иначе Азула все расскажет мадам Хитч, а то и всему классу, и тогда им с Мией несдобровать… Минималистичные соблазнительные вывески запестрили — перебивая друг друга, люд, что сгустился здесь — от них веяло бесстыдной роскошью, даже их голоса казались пропитаны веселым звоном денег. Множество — огромное множество богатейших людей со всей страны пребывали именно сюда, концентрация стражи, а вместе с тем и попрошаек — вырастала в разы. Любой пробегающий мимо ребенок мог оказаться злостным воришкой. Сглотнув, пройдя несколько пугающе величественных ателье, минуя магазин, от запаха которого кругом шла голова, перебегая неосторожно улицу, пока очередная колесница не загремела колоколом — они оказываются на противоположной стороне.       — Сюда! — Азула указала на светящуюся вывеску «Лилиум». Резные из красного дерева двери, на входе бдит недовольно охрана, Азула забежала внутрь без особого смущения, тогда как Тай Ли с опаской переступила порог. Внутри обстановка поражала сложной многогранной архитектурой сводчатых, утопленных ввысь потолков, ослепительно глянцевых поверхностей и обилием широких зеркал. В глаза бросились витрины, обитые бархатом, на которых в ряд лежали золотые цепи, часы, кольца, колье и самые разнообразные украшения. Подойдя едва ближе, Тай Ли смутило полное отсутствие цен, в магазин, прямиком за ними вбежала толпа из молодых и дерзких модниц. Старшие классы, а, может быть, даже и выпускные, — подумала про себя Тай Ли, и к ней тотчас же подбежала Азула, схватила за руку и потянула в противоположном направлении, туда — где мерцали различные браслеты, обвешанные громоздкими фигурками и бусинами из настоящих минералов.       — Вот этот! — ткнула знающе Азула, а Тай Ли аж поплохело, Азула пригнулась, разглядывая браслет снизу. Не заставив себя ждать, к ним подошла красивая ухоженная продавщица.       — Что-то выбрали? — поинтересовалась она подозрительно мягко, посмотрев сначала на Азулу, а затем на Тай Ли. Тай Ли растерялась, стоило и Азуле перевести на нее лукавый выжидающий взор.       — Д-да… — это был даже не голос, а скорее надрывной писк, пальцы Тай Ли дрожали от неуверенности, стоило ей неосторожно стукнуть пальцем по стеклу указывая на нужный браслет.       — Отличный выбор! — похвала не заставила себя ждать, продавщица отодвигает ящик и все украшения тянутся за ней, она бороздит своими идеально чистыми пальцами по-королевски красному бархату, доставая нужный браслет. Тай Ли протягивает свою исписанную въевшимися чернилами руку и продавщица с дружелюбной улыбкой вешает стильный браслет ей на запястье. — Новая коллекция, — добавляет, и, кажется, она хотела сказать что-то еще, но ее отвлекают девушки, требующие показать им несколько сережек и цепочек. Плавная раскачивающаяся походка, в след которой просто невозможно не оглянуться, — в голове Тай Ли раздается звон городских часов, казалось, он вытеснил удары собственного сердца, зубы заколотились от страха. Она опускает медленно руку, пряча браслет под длинными рукавами академической формы, за чем с любопытством и каким-то нездоровым одобрением наблюдает Азула. Они так постояли всего несколько минут, а затем, поправляя как бы невзначай сумку, Тай Ли загоняет браслет еще глубже под рукав, в начавшейся суматохе начиная удаляться из магазина, стараясь не привлекать внимания. Ровный вдох, плавный выдох, а часы на главной площади набатом кричали на всю столицу. Казалось, ее кто-то окликнул, Тай Ли от страха разъяренно пускается в толпу, на бегу оборачиваясь. Азула, не отпуская самоуверенной позы о чем-то мило беседует сначала с продавщицей, а затем и с охраной, — в глазах Тай Ли от ужаса потемнело, она забегает за угол, впопыхах пытаясь отыскать схлынувший браслет, желая сбросить его с себя, будто он жег ей кожу. За спиной раздается отрезвляющий и одновременно ужасающий смех, — будто ошпаренная, Тай Ли оборачивается. На нее, сложив на груди руки, ругающе покачивая головой — посматривала Азула. Брови Тай Ли отяжелели, она разозлилась, не зная, что и думать, однако ее краткое:       — Бежим! — и они одновременно срываются с места, расталкивая вальяжно плетущийся народ. Оглушительный мелодичный смех принцессы преследовал Тай Ли после случившегося во снах, сердце тогда, казалось — замерло, ком в горле мешал сделать вздох. Они пробежали так невесть сколько, но вот вдалеке уже показалось знакомое здание, улицы стали тише, просторней, по дорогам все меньше расхаживал чопорный заносчивый люд, чем дальше от главной площади, чем дальше от дворца — тем воздух слаще, а сердце тише. Тай Ли все не могла отделаться от чувства, будто за ними кто-то бежит, без устали пытаясь нагнать, Тай Ли икнула, сначала один раз, а затем не смогла остановиться. Азула взглянула на нее играючи, вскинув лукаво бровь, шепнув на ухо запыхаясь:       — Не бойся! — краткая окрыляющая фраза, от которой волнение разбежалось по венам, от которой сердце наполнилось приятным теплом и кратким ощущением безопасности. Они остановились, когда уже на горизонте виднелось здание общежития, Тай Ли уставилась на недрогнувшее, застывшее в заразительном счастье лицо принцессы. Какое-то время они пытались отдышаться, попеременно хихикая, а затем обе смолкли, не моргая уставившись друг на друга, Азула — тревожно, Тай Ли — выжидающе. Сглотнув, закатав рукав, Тай Ли хочет стянуть с запястья дурацкий браслет, но Азула ее останавливает:       — Не нужно, оставь себе, — испытывающая улыбка, и такой серьезный тон.       — Но!.. — хочет возразить.       — Он дорого стоит, сможешь хорошо продать, — подстрекает, облизнув кончиком языка внешний уголок губы, и в этом ее простом жесте было столько скрытой притягательности, что в животе Тай Ли промчалась россыпь порхающих бабочек.       — Ты не расскажешь? — ждет, точно послушная собака, с надеждой округлив глаза. — Я выполнила свою часть уговора?       — Вполне, — лукаво отводит глаза, посмеиваясь. — Ты обокрала моего отца, а это куда страшнее, чем то, что вы вытворяли с Мией! — прикрыла она ладонью губы, скрывая злобную усмешку, а у Тай Ли даже кровь похолодела.       — Что это значит: обокрала твоего отца? — в шоке вытянулось ее лицо, неверящим и дрожащим сделался голос. За кражу у члена королевской семьи грозила либо смертная казнь, либо отсечение чего-нибудь на усмотрение вышестоящих… — Тай Ли повело, она чуть не упала в обморок, вовремя упираясь в стену. — Это что был магазин твоего отца? — с ужасом произносит, тогда как губы ее мертвенно бледнеют.       — Да, пока ты убегала, я отвлекла продавца и охранника, мне всего лишь стоило сказать кто я, никто и не заметил тебя! — заверила Азула, приобняв за плечо, Тай Ли тревожно кивнула, однако ощущение, что за ней в любой момент придут — оставалось еще целый год. Стоило кому-то войти неожиданно в класс во время занятий — Тай Ли прятала лицо, втягивая голову в плечи. Она даже отрастила косматую челку, скрывая половину лица. Она озиралась на каждый шорох, зная, что совершила страшное преступление.       Разомкнув глаза, Тай Ли встречает холод и сырость темницы, продавленный матрас и шероховатая тюремная форма, — от грязи потрескавшихся запекшихся потолков воротило, запах стоял просто удушающий: кислый, испорченный, тошнотворный. В этом месте кожа покрывалась испариной, солнечный свет не существовал, она словно оказалась где-то глубоко под землей, отчего ее берет паника. Тай Ли вскакивает с места, ошарашенно оглядываясь, ее растрепанные лохматые волосы небрежно рассыпались по плечам, перед глазами решетка, брусчатая стена и почти полное отсутствие света. От ощущения, что ей не хватает воздуха — грудная клетка вздымается натужно и часто. Ее перекручивает от страха, что она уже давно погребена заживо. С разбегу она хватается в металлические прутья, точно дикое животное в ветвистые лозы, пытаясь просунуть голову, чтобы, потеряв всякий стыд — с криками кинуться к влажной стене, лоб расшибает скол почерневшего камня, Тай Ли истошно завывает, зовя на помощь, но никто не отзывается, словно она здесь совершенно одна.       — Эй, — приглушенный шелест, Тай Ли показалось, что у нее разыгралось воображение, она сползла обездолено по стене, подгребая согнутые в коленях ноги, роняя истошно слезы, всхлипывая о помощи. — Перестань! — настойчивое требование, обернувшись, удостоверившись, что она в полном одиночестве, Тай Ли стало казаться, что она сходит с ума. Что яд, который подсыпают в местную еду — ведет к необратимым изменениям, порождая галлюцинации. — Тебя могут услышать, — повторил шепот, отдышавшись, Тай Ли припала ухом к стене, находя в стыках щели.       — Ты здесь? — с надеждой поинтересовалась, утирая грязным рукавом слезы.       — Да, — мрачно заключила.       — Я так рада, что ты здесь, Мэй! — побелев от испуга, трясущимся голосом простонала Тай Ли, озираясь на давящие со всех сторон стены. — Что это за место? — прикрывает лицо руками, начиная судорожно тереть, будто желая проснуться от затянувшегося сна.       — Это тюрьма за окраиной Кальдеры, здесь держат воров и политических преступников, — на выходе пояснила. — Никогда не думала, что окажусь тут, — со стороны послышались шорохи, — Мэй придвинулась еще ближе, бороздя ладонью по трещинам в каменной кладке. — Все должно было быть иначе… — ее голос задрожал, будто она вот-вот расплачется. — Мы должны были оказаться на другой стороне… — громко и тяжело выдохнула, Тай Ли услышала растерянность и протяжный всхлип.       — Тебе не надо было это все устраивать! — буркнула обиженно Тай Ли, упирая лицо в коленки.       — Ты чем-то недовольна? — злобно прошипела Мэй. — Тебя никто не заставлял обездвиживать Азулу.       — Дура, да что бы с тобой было, если бы не я?! — рассвирепела Тай Ли. — Это все из-за вашего Зуко! — стукнула кулаком по стене, а с трещин посыпался песок.       — Я не просила тебя лезть! — в оправдание гаркнула Мэй.       — Я должна была смотреть, как она зажаривает тебя заживо?! — агрессивно восклицает, не понимая, почему Мэй такая твердолобая.       — Это правда, что Зуко спал с Азулой?.. — во внезапной тишине прозвучал, точно гром среди ясного неба — неудобный вопрос. Тай Ли насупилась, не собираясь отвечать, поджимая упрямо губы. — Ты знала об этом и молчала?! — а Мэй продолжила, распаляясь сильней. — Тоже мне подруга называется! — обвинительный тон, от которого у Тай Ли аж заискрились уши.       — Ты слышишь себя, Мэй? — рыкнула, недовольная. — Это не моя тайна, все претензии к Зуко, ведь это он был якобы твоим парнем, а сам… — она резко замолчала, испытывая подкатившую тошноту.       — И все-таки ты могла мне сказать! — утвердительный тон.       — Да не знала я, а когда узнала — было уже слишком опасно!       — Не надо оправдываться. Противно. Предательница!       — Что?! — возмутилась. — И это я-то предательница? Ты вообще знаешь, что Азула могла с нами сделать, узнай мы о ней такое чуть раньше? — насупилась. — Ты, по-моему, вообще и понятия не имеешь, что Азула за человек! Твой Зуко не встал бы на твою сторону, и это не он защитил тебя за мгновение от смерти! А я! — пытается отрезвить. Молчание, между ними воцарилась напряженная пауза, никто не хотел ругаться, но и начинать разговор первым — тоже.       — Ты стонала во сне… — вдруг отозвалась Мэй, и голос ее был уже совершенно иной: мягкий, осторожный.       — Мне снилось прошлое… — нагнетающе пояснила.       — Расскажешь? — примирительно поинтересовалась. После недолгих размышлений, тяжело выдохнув, Тай Ли заговорила:       — Мне было десять, в тот день ты не посещала академию, ты заболела…       — Да, припоминаю, у меня тогда впервые высыпала ветрянка… — глумливо хохотнула Мэй. — Это все девчонка из параллельного класса, она тогда заразила не одну меня… — вздохнула мечтательно. — Ой, извини, — встрепенулась, заслышав тишину в ответ. — Продолжай.       — В общем мне как раз в то время стали приходить всякие мысли, как мне казалось — ужаснейшие и неправильные… — Тай Ли взяла паузу, собираясь с духом.       — Ты о том, что тебе нравятся девочки? — ласково, чтобы не спугнуть, поинтересовалась Мэй.       — Да… — с тяжелым сердцем созналась.       — Наверное, все дело в том, что ты росла в окружении стольких сестер… — попыталась найти объяснение Мэй, однако лишь ранила этим Тай Ли.       — Мы не об этом! — насупилась.       — Извини. Ну так что было дальше?       — Да, в те годы я уже начала ощущать в себе странные мысли, особенно, стоило засмотреться на кого-нибудь из девочек в классе, — протяжно вздохнула, поднимая глаза к потолку. — Это была Азула, она всегда выглядела так, что от одного ее вида у меня случался приступ смущения, — поковыряв ногтем стену, спрятала лицо Тай Ли, да так, словно Мэй сидела напротив, осуждающе сощурившись. — Может быть, ты помнишь Мию — девочка со старших классов? — запнулась Тай Ли, приподнимая глаза к потолку. — Красивая, добрая, спортивная… в общем на одной из перемен мы встретились с ней в туалете, и как бы странно это не звучало — мы поцеловались, — глаза сами собой переполнялись слезами. — Невинный легкий поцелуй, в одно касание губ, — стала оправдываться, расчесывая запястье. — Мне казалось, что нас никто не видел, а потом… — помрачнев, буркнула.       — Это увидела Азула? — угадала Мэй.       — Да, — хмыкнула. — Мне казалось, что я сгорю со стыда, меня исключат, нажалуются родителям… — схватилась она за волосы, оттягивая. — Будут высмеивать, тыча пальцами, и тогда я взмолилась, практически вставая перед ней на колени: любое ее желание в обмен на молчание.       — Ох, ну и зря… — осуждающе протянула Мэй.       — А что мне было делать? Скажи, пожалуйста? Проверить на прочность свою и так шаткую репутацию? — повысила тон, обескураженно оправдываясь. — Меня и так за спиной обзывали нищенкой, посмеивались над сумкой и обувью не с моей ноги! — протестующе взвизгнула, а от воспоминаний ее берет озноб. — В общем она попросила меня совершить кражу в ювелирном магазине — в самом масштабном и пугающем! — всплеснула руками. — Да, она отвлекла продавщицу, а потом оказалось, что этот магазин принадлежал ее отцу! И представляешь мой ужас? — закатила она глаза. — Украсть у самого Хозяина Огня! Мне до сих пор перед ним стыдно, я старалась не встречаться с ним во дворце! И это ты не знаешь, что было на той сумасбродной вечеринке, где наш Мессир выступал организатором!       — Вечеринке? Вы ходили без меня на вечеринку? — обомлела от злости. — Предательницы! — выплюнула рассерженно.       — Мэй, это сборище развращенных хмырей, там смотреть не на что — там опасно!.. — хотела было продолжить, да резко осеклась. — И меня там изнасиловали… — понизив голос почти до шепота — призналась, стараясь сдержать накатывающий от воспоминаний ужас.       — Да ладно?! — пораженно воспряла, постукивая с другой стороны. — Сам Озай? — ее тон не сбавлял оборотов, раскаляясь, точно на солнце.       — Если бы… — буркнула, пряча лицо в колени. — Я не знаю, кто они. Азула ушла, исчезла, я испугалась, я была крайне голодная, решила пойти схватить пару тарталеток, а ко мне со спины подошла вежливая красивая девушка. Слово за слово — и мы уже пьем коктейли, она что-то рассказывает, я уже даже расслабилась, мне стало нравиться все происходящее, а потом я практически ничего не помню, только урывки лиц, голосов, чужие тела, — Тай Ли словно вернуло в тот день, она замотала головой, будто услышала противный писк, нахмурилась, желая, чтобы это все поскорей прекратилось. — И самое страшное, что мы с тобой можем оказаться на этой вечеринке снова… — заплакала, тяжело вздыхая. — Они набирают девочек для развлечений с разных мест, не только с улиц, но даже и с психушек… — а от воспоминаний о пережитом ком встает поперек горла.       — А куда убежала Азула? Почему ее не было рядом с тобой? — переводит резко тему, зацепившись. Тай Ли внезапно застыла, точно увидела что-то на стене, пытаясь разобрать.       — Не знаю, она не утруждает себя считаться со мной! — обиженно поджались ее губы. — Она сильно напилась, а потом со всех ног побежала за своим отцом… вроде было как-то так… интересно, что было потом?.. — поморщилась Тай Ли, вспоминая вульгарное тряпье, которое та на себя напялила.       — Ты не спрашивала? — подцепила выпирающую часть камня Мэй, пытаясь отодрать от стены.       — Думаешь, она расскажет? Сама — никогда! — вздыхает Тай Ли. — Знаю, что тебе может это показаться бредом, но Зуко… — не успевает Тай Ли закончить, как за стеной раздается грохот отворяющейся решетки.       — Ты! На выход! — прижавшись ухом к стене — улавливает Тай Ли, найдя небольшой просвет, она пытается заглянуть. Неприступно сидевшая на сыром полу Мэй послушно и без лишних слов поднимается на ноги. — Руки за голову! — грубый и резкий мужской приказ, Мэй подчиняется, однако все ее действия крайне медленные и неторопливые, словно она что-то обдумывала.       — Куда вы ее ведете?! — разволновалась Тай Ли, стоило наручникам щелкнуть, страж рывком схватил Мэй за ворот и выволок. — Мэй! — оглушающе крикнула Тай Ли, но ее уже и след простыл.

*      *      *

      Предчувствуя надвигающуюся неумолимо опасность, крепко сжимаемая за вывернутые запястья — Мэй притихла. Эхом разносился гулкий грохот шагов, которому, подыгрывало разбереженное сердце. Злые руки, точно тиски — грубо и своевольно окольцевали, чья-то ладонь с силой надавила на затылок, заставляя не только склониться, но и припасть к земле. Унизительное и плачевное состояние, раздирающее любую гордость, особенно — юной аристократки. Кто бы мог подумать, что ее жизнь в одночасье рухнет. Плечи окаменели, Мэй ощущала голыми пятками неприятную шероховатость, только она хотела обернуться, как мужская рука нагло одергивает. Темное помещение, в котором днем и ночью стоит угнетающий давящий полумрак. Ощущение постоянного и неумолимого желания спать граничило с невозможностью выспаться — в этом месте это просто невозможно. Они минули узкий длинный коридор, напичканный множеством запертых камер. В помещении стояла оглушающая тишина и затхлый смрад. Здесь особо не беспокоились о том, в каком состоянии прибывали заключенные — больше одного раза их не кормили. Еще не успев привыкнуть к голоду, Мэй распирали тянущие боли. Проведя здесь уже несколько дней, Мэй думала лишь о Зуко, и ее мысли все никак не могли прийти к согласию, в упор отказываясь признавать очевидное. Она упрямо была на его стороне и слепо верила в его правоту, уверенная, что Азула всегда врет. Не мог Зуко любить Азулу — это просто исключено, Тай Ли и понятия не имеет, что за человек принц Зуко. Все, ровно как и мама — они глупые и завистливые, решили разлучить ее с Зуко, позавидовали ее силе.       Зуко и Азула? — ну это же полный абсурд! — Мэй мотает головой, ощущая, что узел вероломного заговора незаметно стягивается на шее. Все происходящее — лишь иллюзия, грязный обман и введение в заблуждение, Азула надеется такими мерзкими способами отвадить ее от Зуко, заставив разлюбить. Но одного заносчивая принцесса не учла — верить тому, кто подло у тебя столько лет воровал — недостойная Мэй наивность. Наверное, Зуко желал ей лучшего, он испугался, что она не примет жизнь, полную лишений. И ведь он сам пережил однажды подобное, что это, если не любовь? Что это, если не желание избавить любимую от мучений? Зуко не знал, что она решится противостоять Азуле вопреки всему. Зуко пошел на крайние меры лишь во благо, естественно он выдумал громкое признание на ходу — Зуко не мог убить ее дядю… ведь это бред! Зуко был связан, прикован и Мэй нашла его обессиленного, все подчиненные дяди лишь разводили руками и искали Вардена попеременно. Да, со стороны Зуко применять столь гнусный прием — крайне недостойно, однако, а что он мог поделать? — Мэй ощущает давление слева, она послушно идет в нужном направлении, резкий тычок в спину и страж сзади крепко держит, не пуская, приказывая остановиться. Откуда-то выходит еще один страж, и, отворяя глухую металлическую дверь, ее заводят внутрь просторного помещения, не дав осмотреться, ее толкают к стене, приковывая к высовывающимся из стены наручникам сначала руки, а следом и ноги. Это заставило Мэй насторожиться и в одночасье испытать пробежавшийся холодком по загривку — ужас, однако ее лицо не выдало ни единой эмоции, как только стражники пленили последнюю лодыжку, они сделали несколько шагов в сторону, а затем и вовсе удалились, оставляя в гнетущем одиночестве. Прижавшись спиной к холодной влажной стене, Мэй судорожно осматривает помещение, замечая подозрительно одинокий стул, точно поджидающий зрителя, который еще не прибыл. Он примостился у противоположной стены, застыв напротив, от этого почему-то становилось не по себе, переведя внимательный взор, Мэй замечает несколько металлических столов, навесных полок и даже деревянный шкафчик в углу. Здесь горит сразу несколько светильников, так устрашающе направленных на Мэй, а тот, для кого предназначался загадочный стул — притаился тени. Мэй почувствовала неладное, мышцы сами собой напряглись, руки и ноги инстинктивно дернулись, однако тугие ремни наручников больно врезались в кожу. Какое-то время Мэй провела в раздумьях, предполагая, что же такое ее ждет и для чего ее поместили в столь странное место, а для чего приковали к стене? — дыхание участилось, а незнание, растягивающееся на долгие бесконечные минуты — обостряло напряжение. Инстинктивно, боясь чего-то немыслимого, Мэй осторожно тянет руку, надеясь, что ее тонкая кисть проскользнет через ремни, она задерживает дыхание, сосредоточившись, ощущая, как запястье уперлось в края наручника. Сглотнув, стараясь дышать реже и вдумчивее, Мэй старается выудить из заключения руку, и, казалось, у нее это почти получилось, как чей-то отчетливый стук шагов заставляет переполошиться. Мэй воровато оборачивается в сторону двери, а в ее сознании лишь один образ, и это не образ спасителя, загадка растворяется с каждым мигом. Тусклый свет озаряет до боли знакомую фигуру, стражи застыли в раболепном поклоне, впуская принцессу, оставляя один на один с таким дорогим ее сердцу преступником. Азула прошлась по помещению, Мэй могла наблюдать ее приосаненную напряженную спину, как бы невзначай, пугающе умело игнорируя присутствие кого-либо — Азула подошла к металлическому столику, на котором лежал громоздкий саквояж, — у Мэй оглушительно застучало в висках, стоило только Азуле потянуть за ручки и отворить его. Азула беспечно вздохнула, а затем очень плавно и медленно обернулась — почти театрально, Мэй едва сдержала ругательства, которые чуть не вырвались из осипшей глотки. На лице Азулы застыла кривая ужимка, ее изогнутая бровь манерно поползла вверх. Она взглянула на Мэй под другим углом, немного задумчиво, словно художник, что рассчитывал самый удачный ракурс, — Мэй оторопела, побледнела, желая спрятаться, ее колени едва заметно затрясло, она попыталась их сомкнуть, — Азула замечает это, на ее лице промелькнул такой странный взгляд, от которого волосы зашевелились. У Мэй похолодели онемевшие пальцы, ей казалось, что ее положение не просто оскорбительно — оно невозможно унизительно, такой беззащитной и такой бесправной она не ощущала себя еще никогда. От всех ужасов, которые могла припасти для нее Азула — кругом шла голова, щеки порозовели, она старалась не смотреть Азуле в глаза, чувствуя, что именно в эту секунду не готова ей противостоять.       — Скучала? — крайне фривольный вопрос, да с такой оскорбляющей интонацией, словно ее прямо здесь и сейчас очернила свора грязных мужиков. — Или ожидала увидеть здесь кого-то другого?.. — ее голос насмешливый, тонкий, задевающий что-то внутри, пробирающий, вместе с тем истошно пугающий, от нее веяло опасностью. Мэй встрепенулась, их глаза встретились, лоскуты на запястьях натянулись, Азула уже легкомысленно восседала напротив, по праву занимая свое самое излюбленное место — главного зрителя. Уголки ее губ вероломно поддернулись, она старается скрыть ядовитую радость, что прытью лезла из нее наружу, точно сок из переспелого фрукта. Ее взгляд из-под ресниц — преследующий, хищный, и до неприличия соблазнительный, она была в приподнятом настроении, ведь она пришла делать то, что с таким отчаянием любит — мстить. Мстить, упиваясь собственным могуществом, никем и никогда не одергиваемая, особенная, важная, неприкасаемая — ей можно все. Глупо было надеяться спрятаться от нее в собственной же стране. Тираничный оскал, театрально мнительный взгляд и сочувствующе опустившиеся брови — Мэй тошнило от того, как Азула себя преподносила. Крайне несносная разбалованная невоспитанная девчонка, — губы Мэй яростно поджались, стало так неприятно, что ее ругали за каждую мелочь, в наказание не замечали, будто она была пустым местом. Кровожадностью наполнился обгладывающий прищур Азулы, она вытянулась как струна, заняла место поудобней, грациозно облокотилась локтями о подлокотники невзрачного стула, вальяжно кладя ногу на ногу. Эта убогая деревяшка под ней заиграла совсем иными красками, Азула преображала непросто тьму за своим плечом, а даже столь тусклое помещение.       Она интересная, было в ней что-то необъяснимо цепляющее… — призадумалась Мэй, — может быть, все дело в этой маниакальной улыбке? — челка спасительно падает на глаза, мешая принцессе разглядеть истинные эмоции Мэй. Несложно поверить, что Азула могла обманом убедить Зуко разделить с ней ложе, казалось, у этой маленькой женщины напрочь отсутствовали какие бы то ни было принципы. Необремененная временем, она посматривала на Мэй и, скорее всего — наслаждалась, любовалась открывавшимся ей зрелищем. Нет, мы никогда и не были друзьями… — свелись брови Мэй. Казалось, Азула пришла позлорадствовать, ее пальцы неторопливо и очень картинно переплелись, она взглянула на Мэй открыто, подло корча невиновность, чтобы следом ее лицо преобразила истинная суть — бесчеловечная усмешка.       — Твою мать поймали с ребенком на руках при попытке пересечь границу, — на выдохе начала, самодовольно расправляя плечи. От услышанного у Мэй онемели уже ноги, она сглотнула, чувствуя, как подкашивается привычный мир. Ей в одночасье стало так стыдно и так до безумия жалко маму, видят духи — она не желала им зла. — Яблоко от яблоньки, иронично, — почти пропела принцесса, а ее лисий взгляд сиял отблеском фонарей, навевая больше ужаса. — Твой отец задержан и находится под следствием, — очень официозно пояснила, ее рука взметнулась в скучающем жесте. От одного ее вида становилось дурно, глаза обдало огнем, еще одно неосторожное слово — и Мэй тотчас же заплачет. — И самое забавное, что он готов отказаться от семьи, забыть ваши имена и сменить свое — все что угодно, только бы тень вашего позора не падала на него, — Мэй украдкой встрепенулась, находя сказанное ужасающим потрясением.       Что? Папа?! — побледнела еще сильнее, испытывая все больше мук совести, она вдруг представила мать, которую задержали с Том-Томом на руках. Брат, должно быть, заплакал и выдал их с потрохами, а отец… как он мог так поступить? — взметнулся поддернутый ненавистью взгляд Мэй, находя ехидную радость в лице Азулы. Эта мерзавка смаковала каждое слово. Этого не может быть, это все неправда! — кругом шла голова, а принцесса деловито продолжила:       — А твой дядя, Мэй, его ведь нашли! — нездоровой радостью просияла, чтобы резко сникнуть, навевая жути. — Ну и зрелище… — интригующий тон и подстегивающая пауза, от которой на лбу выступила испарина. — Подобного я не видала… — сочувствующе скривилось ее лживое лицо, а губы Мэй аж в недоумении распахнулись. — Кто-то обглодал его, выпустил кишки и подвесил прямо на них на стропилы. А ты знала, что кишки могут быть настолько прочными и эластичными? Хотя… что ты можешь знать? — издевается, наслаждаясь ее вынужденной беспомощностью. — Что ты вообще можешь знать, кроме как вышивать крестиком? — усмехнулась, ткнув в нее яро пальцем. — И это я тупая? — припомнила, ощерилась, вздернула подбородок, выпрямилась, нетерпеливо делая шаг навстречу. — Что толку от твоего образования? Ты лишь пленница на выданье, типичная девчонка, — заключила, злорадно покачав головой. — Такая же, как и все — ничем не отличающаяся, — важным сделалось ее выражение и сжались высокомерно губы. — Глупая наивная дура, что ради парня была готова потерять все… — упрек, взгляд исподлобья, и такая опаляющая ревность, и даже непонятно к кому: к ней или к Зуко? — И потеряла! — ткнула в нее пальцем, разочарованно возмутившись. — Может быть, ты что-то хочешь услышать? — после недолго паузы она изменилась, сделавшись лживо-вежливой и выжидающе терпеливой. — Например, каков Зуко там, сокрытый под таинством королевского тряпья? — важной неторопливой походкой вернулась она на место, присаживаясь на стул, задевая Мэй еще больше, заставляя ту налиться румянцем и опустить глаза. — Может быть, хочешь узнать что-то о том, как он стонет, когда играешь на его флейте? — в нескрываемом шоке, точно оглушенная, Мэй поднимает на нее глаза, расценивая столь красноречивое сравнение как глубокую рану. — О том, как ощущается его язык? — ее лицо, когда она перечисляла столько пошлых мерзких подробностей — удивительно оставалось беспристрастным, точно все что она изрекала — преступная и не достойная внимания — обыденность. — Или то, как он любит спускать внутрь? — Мэй вздрогнула, отказываясь осознавать услышанное, это звучало еще ужаснее чем все то, что она описывала ранее. — Что бы тебе хотелось узнать поподробнее? — искренне поинтересовалась, будто они разбирали сюжет какой-то дурацкой книги, а не ее жизнь. — Поверь, у нас с тобой вечность, чтобы все обсудить… — напустствующе запугивает, а глаза ее дьявольски блеснули, укрытые в тени, участившие дыхание. Мэй попыталась вырваться, ведомая гнетущим чувством полного отсутствия справедливости. Мерзкая гадкая и грязная Азула, — все это время она была оплотом нижайших побуждений и чудовищных желаний, развращенная, гнусная и совершенно пустая, как если бы она была деревянным ящиком. Глухая к чужим горестям, использующая других для достижения собственных целей, заботящаяся лишь о себе и собственном комфорте — жадная, точно паразит!       — Ты врешь! — яростно выкрикнула Мэй, мотая неверяще головой, ужасаясь такой непроницаемости ее саркастично поддернутого лица. Эта непробиваемость завораживала и пугала одновременно, сокрушительная беспринципность, научиться которой, казалось — невозможно, это либо передается по крови, либо с молоком матери. Такая беспечная, вечно скучающая, бессмысленная забава, игрушка для чьего-то восхваления, — сжались губы Мэй в ломанную линию. Она насупилась, ее острый взгляд, должно быть, мог проделать дыры в ком угодно, но только не в принцессе — лицо Азулы не просто осталось невозмутимым, оно ожило, расцвело, как тигровые лилии при знойной погоде.       — Удивительно! — насмешливо возмутилась Азула, раскинув руками. — Я столько всего тебе поведала, а ты так мелочно взрываешься лишь тогда, когда речь заходит о Зуко! — цинично расхохоталась, прикрывая глаза ладонью, да так, будто укрываясь от накатившего внезапно стыда.       — Заткнись! — гаркнула Мэй, выходя из себя, лоскуты впиваются в кожу, Мэй старательно извивается, пыхтит и громко дышит, словно пойманная в сети рыба. — Ты врешь! Ты все врешь! — без умолку твердит, а у самой лицо с каждым вздохом лишь больше и больше багровеет, глаза стекленеют, переполняясь слезами. Взревев, точно раненный тигр, Мэй обессиленно опускает подбородок, а слезы срываются, вдребезги разбиваясь о камень.       — Знаешь, сколько проблем разом можно было решить, если бы это было так?! — а Азула фыркнула, пафосно заключив, махнув рукой, словно отгоняя назойливых мух.       — Не любил он тебя! — отказывается верить, искренне поражая Азулу, она даже затихла, наблюдая, словно завороженная. — Не любил! Никогда! Ведь я, это я писала ему письма, пока он был в изгнании! — зашлась в истерике, дыхание ее сбилось, она отчаянно металась по стене, пытаясь вырваться, тая надежду освободиться. — Это мне он дарил жемчужное ожерелье, это мне он назначил свидание, это меня он спас от горящего яблока! — ей так хотелось быть ему нужной, быть им любимой, что, казалось, она готова убить каждого, кто попытался бы ее в этом разубедить.       — Мэй, он трахал меня, — удивленно приподнялись ее брови, Азула сказала это поразительно спокойно, лицо ее изумленно вытянулось, она всмотрелась в Мэй с нескрываемой тревогой, точно в больную, чтобы затем жестоко посмеяться.       — Это неправда! — надрывается, смотрит в упор, обезумевше, готовая растерзать.       — Правда, — а тон принцессы неестественно ровный, как и ее размеренное дыхание. — Это было всегда правдой, — деловито пояснила, и на лице ее не дрогнул ни один мускул. Она явно этого не стыдилась, или, по крайней мере — перестала. Однако было в лице Азулы что-то настораживающее, возможно то, как распахнулись ее глаза, точно в страхе, и каким невинным сделался ее почти обиженный голос. — Если ты заткнешься, то я даже расскажу тебе с чего все началось… — острый высокомерный прищур, поджатые губы и сведенные в нетерпении брови. Мэй, казалось, хотела возразить, однако что-то заставило ее подчиниться. Азула опустила глаза, точно провинившись, пальцы одной ее руки нервно ухватились в пальцы другой, она мнительно прикусила нижнюю губу. Мэй казалось, что если Азула не заговорит, то она тотчас же потеряет сознание от напряжения. Ноги и руки, скованные, уже начали поднывать.       — У нас был уговор… — спустя, казалось, вечность — заговорила наконец. — Тебе может это показаться странным, но мы договаривались, — взглянула она на Мэй. — По началу он просто просил смотреть, смотреть на то, как я переодеваюсь, — от услышанного у Мэй перехватило дыхание, распахнув уста и глотая застревающий в легких воздух, она не моргая смотрела на принцессу, которая, казалось — в этот момент перестала что-либо ощущать. — Он знал, что я откажусь, поэтому предлагал что-то взамен. Я не знаю, что должно быть у человека в голове, чтобы такое предлагать. Наверное, у него не все дома?.. — Азула впервые смутившись — оборонительно улыбнулась, тотчас же опустив глаза. — Я просила его делать мои уроки, и он соглашался. А потом он разглядывал меня. Ну, вначале я делала все быстро: скомкаю одежду, сброшу на пол, а он просит снять все… ну там… — запнулась, точно ей не хватало воздуха. — Трусики, — берет паузу, точно ей неприятно все это говорить. — А потом, видя его идиотское лицо, а меня это забавляло — я стала раздеваться медленней, — взгляд из-под ресниц: грубый, резкий, пробирающий, а затем она еле заметно кивает, соглашаясь. — Стягивала рукава более аккуратно, — хихикнула, прикрыв ладонью рот. — Ну вообще у нас был уговор: он только смотрит. Он не трогал меня, — поспешила оправдаться, однако было в этом что-то еще, но Мэй не могла понять: что? — Он просил подойти ближе… а потом он впервые потрогал меня, — сказала это с каким-то пугающим придыханием. — Я даже разрешила ему снять с меня трусики, — замолчала, прикрывая веки, переводя дыхание. — Ты же замечала, что он как будто не такой как все? — осторожно понизила голос, точно боясь, что он где-то здесь и обязательно услышит. — Внимательный, молчаливый, даже скромный… — Азула прерывается, словно ее берет едва понятный Мэй озноб, словно ей в одночасье становится нехорошо. — Но это только одна сторона… — таинственно продолжила, ехидно скривившись в подозрительной улыбке, переведя отстраненно взор. — На самом деле он гневливый, вспыльчивый, ревнивый, временами неусмиримый, даже буйный, — Мэй нахмурилась, ей не верилось, казалось, что все происходящее лишь глупый несуразный сон, хотелось вновь обвинить принцессу во лжи, но было в ее выражении что-то, отчего кровь стыла в жилах. — Я не боялась его. Никогда. И я не вру. И он это знает, — она сказала это уверенно, четко, с величественной расстановкой, заставляя взглянуть на нее под другим углом. — У нас было более чем деловое соглашение, — пояснила крайне отстраненно, смотря на все подряд и ни на что одновременно. — А потом я даже начала к нему испытывать что-то большее, — поджались ее губы, она трагично взяла паузу, втягивая от возмущения щеки. — Как стыдно, но у меня с ним был оргазм, — взглянула отрешенно на Мэй, даже не побоявшись, не постеснявшись, признаваясь откровенно, украдкой, точно они подружки, что перед сном секретничали. — От дворцовой скуки мы играли, — рассмеялась, неловко закрываясь руками. — Он делал вид, что он приглашенный иностранный писарь, а я отыгрывала роль новоиспеченной хозяйки дворца, что снисходительно проводит ему экскурсию. В руках Зуко был ворох свитков, он держал перо и делал вид, что записывает каждое мое слово, — жестом подытожила, делая крайне заумный вид. — «А теперь к вашему вниманию хочу представить редчайшую коллекцию бриллиантовых вилок со времен Зорью», — откашлявшись, парадирует саму себя, еле сдерживая выбивающуюся усмешку. — Или: «А вот здесь представлен портрет вековой давности, на котором вы можете наблюдать молодого и статного Азулона на его первой охоте…», — она мечтательно вздыхает. — Ты бы видела, как он смотрел на меня, — она сказала это практически влюбленно. — Ему было крайне интересно, ему нравилось меня слушать. Иногда наши игры заходили слишком далеко, он каждый раз не хотел выходить из игры в реальность. Мы могли провести за этим почти целый день, он изнурял меня этими бесконечными: «Давай еще», — даже через силу собственных запретов — Азула не может прекратить возмущаться. — Словно поняв, что это мое слабое место, он пользовался тем, что я люблю нравиться… — посмотрела на Мэй с неким отчаянием, как будто прося утешения. — Я валилась на тахту без сил, я смотрела на него, практически умоляя: «Хватит, Зуко… хватит…», а он подходил ко мне все ближе и ближе, — Мэй едва слышно ахнула, распахивая в недоумении глаза, и самое пугающее было даже не в том, в чем Азула столь чистосердечно признавалась, а в том, как привычно она говорила об этом, обыденно, будто ей абсолютно все равно. — Не знаю, то ли я была излишне изнурена, то ли мне нравилось ему нравиться… — попыталась оправдаться, но как будто резко передумала: — Мне льстило, как он смотрел на меня, он так не смотрел даже на маму, ну, может быть, иногда… — натянутым сделался ее голос, она коснулась этой темы вскользь, в открытую демонстрируя, как ей сделалось неприятно. — Я позволяла Зуко это делать со мной, — заключила, не выказывая ни капли стыда или отчаяния, повергая Мэй в сильнейший шок. — Плохая ли у меня семья? — заметив замешательство в лице напротив, задумчиво протянула принцесса, а затем окинула свои ногти, откровенно любуясь. — Ведь именно об этом ты думаешь, посматривая на меня столь осуждающе, столь сурово, — повысила она высокомерно голос, вздернула подбородок, распрямила плечи. — Ну это как посмотреть, — ехидно поиграла бровями, изящно касаясь указательным пальцем губ, в этом жесте было столь много сексуального, что даже стало как-то не по себе. — Я вот считаю, что нет, что моя семья лучше, чем, к примеру — твоя! — оскалилась, точно сказанное ее осчастливило, однако было в этом счастье много нерадивой фальши. Мэй ощутила, как гнев бежит по венам, ускоряя сердце. — Мой отец хотя бы король, а твой — жалкий трус и предатель! Мой брат принц, маг огня, синяя маска и просто красавчик, а твой? Безмозглый слюнявый младенец? — сказала она в своей самой излюбленной манере — педантично, вычурно, с красноречивым поклоном и снисходительным жестом, но ее лицо — оно злостно смеялось. Мэй лишь сильней стиснула зубы, слыша нервозный скрип, который хоть немного приводил в чувства. Она хотела бы выпалить все, что скопилось на душе, но боялась, что сделает только хуже. Хуже всем: и себе, и маме, и Тай Ли и даже Зуко. Азуле ничего не стоило заморить голодом даже не ее, а ее маму, которую, скорее всего, точно также где-то неподалеку держат.       — Ненавижу жалость! — пафосно заявила, впиваясь яростно глазами в истерзанную Мэй, острые ногти принцессы вонзились в обшарпанные подлокотники. — Ненавижу слабость! — ее тон, как у праведника, фанатично уверенного в своей правоте. — Убью каждого, кто посмеет меня жалеть! — фыркнула, тотчас же усмехнувшись: ядовито, резко, на глазах разительно меняясь. — У меня была замечательная семья, — облокотилась на спинку стула, мечтательно окинув потолок. — Меня никогда не били, ни к чему не склоняли, мне всегда доставали все самое лучшее, — Мэй ощутила острую зависть, отчего не отпускала сильнейшая злость. — Мама с папой никогда не ссорились, бабушка с дедушкой брали нас с Зуко на Угольный остров в каникулы, дядя — в поход, и даже катал меня на плечах, ведь я его любимая единственная племянница, и — нет, мой дядя не гнусный алкаш! — лицо Мэй в непонимании вытянулось, брови опустились, тогда как тон Азулы сделался излишне выразительным, она говорила на одном дыхании. По спине пробежались мурашки, ведь Азула так пронзительно взглянула на нее, она всячески приглашала присоединиться, будто желала, чтобы Мэй наконец раскрыла рот и крикнула что-то в бешенстве. — Мой кузен был моим лучшим другом, а еще мы с Зуко не подшучивали над его страшненькой косоглазой невестой! — опустила она голову, пальцами упираясь в висок, гортанно посмеиваясь. — Папа не бил маму и не имел ее на моих глазах, — при упоминании Озая ее лицо мгновенно потеряло былое бахвальство, она словно в одночасье что-то потеряла, потеряла свою самую неприглядную сторону, однако это продлилось недолго, ведь она со спесью продолжила, выгибая элегантно спину, плавно и очень медленно припадая вперед, чтобы Мэй могла сполна насладиться ее выражением, продолжив: — Меня не насиловали, не оскорбляли, у меня вообще нет никаких проблем… ну этих ваших — человеческих, — добавила саркастично, а затем скорчилась в отвращении. — Вам этого не понять! — а она надменно возвышалась над всеми, точно луна в небе, перекрывая сияние звезд, ее спесь, казалось, достигла апогея, раздувая самомнение до невероятных высот. Ей это неоспоримо неприлично шло, она не сбилась, не запнулась, точно не испытывала волнения и вовсе, пребывая на вершине охватывающего воодушевления. — Ненавижу сантименты… — отбросив фарс, сделавшись пугающе серьезной, едва сдержанно добавила. — Ненавижу чувства, вы как жалкие тараканы! — сверкнули люто ее глаза. — Я презираю дядю за это, но уважаю тебя, Мэй, ведь ты искренна в своей ненависти! — ее голос приобрел другую тональность, становясь мягким, покладистым и завораживающим. — Ненавидь меня! — воскликнула, точно пребывая на пике блаженства. — Ненавидь всем нутром, ведь именно я трахала твоего парня! — с королевской триумфальностью чувственно унижает, заставляя сердце Мэй в тоске зайтись. Точно открытая рана, что без конца ныла и жгла — образовалась в груди, засасывая в гнетущие мысли. — И я бы сделала это снова и снова, снова и снова… — ее губы размыкались завораживающе, проливая в свет томный упоительный голос, которым она произносила до отвращения пошлые вещи: — У тебя на глазах! — процедила злостно сквозь зубы. — Ты бы знала, как сильно он меня любил… — Азула немыслимо удивлялась, немного выдавая собственную болезненную влюбленность, бесконечное количество раз смешанное с грязью. — Его унылые признания уже начали меня утомлять!.. — переводит резко взгляд, посматривая в неизвестность, пальцы одной ее руки цепко ухватились в пальцы другой, она пребывала в раздрае и это делало каждый ее выпад невероятно зрелищным. — Зуко любил меня, а потом ненавидел, любил, а потом ненавидел! Я ведь такая плохая, такая ужасная, ведь ЭТО Я ЕГО СОБЛАЗНИЛА! Уверена, он всем именно так и говорит! — подло насмехается, ни разу не выказывая обиды или осуждения. — Я восхищена его наглостью, он определенно покорил мои душу и сердце, быть настолько двуличным — это талант! Он всегда прикинется хорошим. Зуко ждёт успех. Не сомневаюсь, что такой тонкий манипулятор не пропадет. Мне нравится, что он такой, от него аж дух захватывает. И каким бы классным он не был — увы, он прилюдно обосрался, его уже не спасти. Ему уже ничего не поможет… если бы я обижалась на все то, что он говорил и делал, я бы лишь порадовала его, доказав, что он все делал правильно, — она согласно кивнула, на секунду сделалась задумчивой, точно провалилась в небытие нелегких воспоминаний, прежде, чем невозмутимо продолжить:       — Он очень боялся, что я все расскажу родителям. Он выполнял практически любой мой каприз. Он даже однажды взял на себя вину за порчу маминого платья… — как только она коснулась матери, не дрогнувшее лицо Азулы заметно осунулось, сделавшись изможденным. — Как бы мне не было обидно, но я ненавижу ее! Ненавижу мать! — после таинственной паузы бесстыдно заявила. — И я могу понять тебя, Мэй, — Мэй встрепенулась, точно пытаясь скинуть с себя путы чужого наваждения. — Наверное, я бы не дрогнув — лишила ее жизни — вот настолько я презираю этого человека! — ее открытость, ее откровенность — пугали своим изощренным садизмом, она аж не могла спокойно сидеть, смакуя каждое слово. — И Зуко у нее хороший, и он-то у нее самый красивый… потому что послушный! Да она сгинула, не зная, что за человек он был на самом деле! — разъярённым сделалось ее выражение, она вскинула подбородок, обнажая злобный оскал. — Меня ужасно бесит, что она всегда незаслуженно принимала его сторону, чтобы он не сделал!.. — ее грубый возвышенный тон сник до глухого и обиженного, однако ее лицо не потеряло твердости. — Интересно, какое у нее было бы выражение, узнай она, что ее ненаглядный Зуко спал со мной? — жуткий вопрос, что риторически застыл в воздухе, а от услышанного становилось дурно, Мэй хотелось спрятаться от гурьбы непрошенных откровений, в хлам разрывающих реальность.       — Ну что?! — обратилась она в пустоту, с осуждением посматривая на покорно помалкивающую Мэй. — Кто на этот раз плохой? Кто виноват? — гнев ее разгорался с невиданной скоростью, казалось, если ее не остановить, она спалит каждый сантиметр этого неприглядного помещения. — Ответ очевиден, раскрой глаза… услышь меня, он не так безупречен, как могло бы показаться. Он не тот, за кого себя выдает, — трагически заключила, опустив глаза, могло показаться, что она прикрывает вырвавшиеся слезы, но холодок пробежал по пальцам, стоило узреть ее чудовищно коварную улыбку. Такую неестественную, такую извращенную, вселяющую лишь ужас — аномальную. — Я ни о чем не жалею, ведь именно мне удалось вывести его на чистую воду, — глумливо посмеялась. — Он выгораживал меня. Может быть, по-своему защищал… я не знаю, я не задумывалась, — безразлично протянула, закатывая глаза. — У нас могло быть двое, а, может быть, трое или четверо детей, — заправила она прядь за ухо. — А потом он внезапно говорит, что нам стоит все прекратить, что нам надо расстаться! — ее истерика не заканчивается, а лишь перерастает в острое негодование. — Нет, ну ты представляешь?! — взбеленилась, вышла из себя, пальцы Азулы засверкали, объятые голубым пламенем. — И он это говорит МНЕ! — казалось, от переполняемых чувств ее просто-напросто разорвет, Азула сжимает пальцы в кулак и огонь на кончиках ее ногтей разлетается в стороны, сникая в воздухе, будто салют. — Я заподозрила что-то неладное. Накануне рокового собрания мы повздорили, стоя на красном ковролине белых мраморных ступеней — он говорит мне после долгой паузы: «Мне нравится другая!». Не передать словами, какой униженной и оскорбленной я себя ощутила. Сложив два плюс два, я решила, что он говорит о тебе! — ткнула в Мэй пальцем, мстительно прищурившись, отчего Мэй вздрогнула. — Ведь больше не о ком! — тяжко вздохнула, посмотрев томно в потолок, словно ища там ответы. — Ведь вы периодически поглядывали друг на друга, он даже спасал тебя не один раз… все казалось таким логичным, — соглашаясь со своим внутренним голосом — закивала. — Меня бросили, представляешь?! — взревела, не в силах сдержать этот сносящий все на своем пути — импульс. — И это после всего, что между нами было! После всех этих унижений! — угрожающе сжимаются пальцы обеих ее рук, она нетерпеливо приподнимается с места, а Мэй аж в сторону повело. Страстная претензия, которую она бросает, находя в Мэй корень всех своих бед. — Мерзавец, я ощутила себя использованной!.. — а она заходится, в беспамятстве окунается в пьянящий раж, будто наслаждаясь той бесчеловечностью, что тотчас же берет над ней верх. — Я не могла этого простить… это было выше мои сил, — стих ее гнев, оставляя пепелище. — И вот проходит время, — на выдохе продолжила, в ее голосе сквозила тонкая, едва уловимая грусть, но вместе с тем и какая-то невыносимая легкость. — Мне четырнадцать, ему семнадцать, и я невзначай встречаю его одноклассников, должно быть, они уже выпускники какого-нибудь престижного военного училища… и среди них нет моего брата, — она сказала это с нескрываемой горечью, даже трагичностью, как если бы это были слова безутешной матери. — И вот я начинаю представлять, каким, должно быть, красивым и статным Зуко бы был среди них. А его нет! — обвиняющий колючий взгляд, она на грани срыва, ее губы обидчиво поджимаются. — Мне было не отделаться от ощущения неправильности, от ощущения, что он умер!.. это все ты! — разъяренно прошипев, Азула подошла к столику, на котором угрожающе притаился раскрытый саквояж, Азула окунула в него руку, точно во вспоротое брюхо, послышался устрашающий лязг, — Мэй настороженно притихла, казалось, у нее даже сердце остановилось. Азула переводит на нее не сулящий ничего хорошего взгляд, а затем с интригующей заминкой достает что-то. Глаза Мэй в испуге застыли, разглядывая чугунную плетеную жердь, на конце которой имелся какой-то расплывчатый выпирающий рисунок. Азула, не имея ни малейшего желания хранить тайну — делает шаг вперед, а Мэй аж попятилась, вновь пытаясь вырваться.       — Смотри, что я для тебя приготовила… — глаза Азулы остекленели, в них застыло кровожадное желание причинить хоть кому-то как можно больше боли, и желательно в тысячу раз сильней той, которую испытала она сама. — Я не поленилась и нашла кузнеца, что сделал мне столь чудесную вещицу, — покрутила она эту жутковатую жердь, а затем направила в сторону Мэй, а та аж обомлела, переставая дышать. «Дура», — гласила надпись на самом конце этой кочерги, точно печать.       — Думаю, — начала она пугающе — издалека. — Зузу бы одобрил шалость, — скривилась задумчиво. — И даже если он любит тебя, он всегда будет знать, что ты из себя представляешь на самом деле, — подошла к Мэй вплотную, резким движением сдергивая с нее мешковатые штаны, оголяя бедра. Азула разглядывала ее обнажившиеся ноги, поджимая в оскорбительной усмешке губы, пока Мэй судорожно ерзала. — Это тебе еще повезло, — знающе заключила, касаясь наконечника жерди, нагревая у нее на глазах, чтобы она узрела, с какой скоростью металл мог раскаляться, становясь красным, а затем ослепительно белым. — Вообще вся эта стена пропитана кровью, ведь здесь людей в основном пытают! — бессердечно заявила, находя страх Мэй воодушевляющим.       — Ты — грязная шлюха! — в сердцах бросила, на что Азула даже и бровью не повела.       — Я? — искренне изумилась. — О нет, поверь, — ядовитый оскал, ее рука крепко сжимающая жердь — угрожающе отклоняется, пока другая хватает Мэй за бедро, впиваясь ногтями. — Это большое заблуждение… — отвечает искренне, хлестко, резко, заносчиво. Мэй зажмурилась, отвернувшись, в этот момент перед глазами промелькнула вся жизнь, и, казалось, через секунду она оборвется чудовищным приступом боли с ароматом жженой плоти. Она стала молить духов о прощении, о пощаде, ей стало жаль собственную мать, которую, скорее всего, пожрет неотвратимость тюремных стен…       Неожиданный стук в дверь, Мэй распахивает глаза — Азула не сдвинулась, ее рука все еще сдавливала кожу, раскаленный металл почти прижался, оставляя оскорбительное клеймо.       — Кто смеет меня прерывать? — обиженно воскликнула принцесса, однако дверь с грохотом отворилась, не дожидаясь дозволения. В проходе показался стражник, Мэй насупилась, впервые узрев того, кто безжалостно волок ее в эту камеру пыток, даже не извинившись.       — Принцесса, срочно… — заикаясь, словно испугавшись того вида, в котором та предстала, поспешил оправдаться. — Вас вызывают к себе… вызывают… — и двух слов связать не может, таращась на раскаленное клеймо.       — Кто посмел?.. — презрительным сделался ее тихий околдовывающий голос.       — Хозяин Огня! — тотчас же собрался, отдавая честь, бравадно объявил.       — Папа?.. — дрогнул ее голос, а лицо изменилось до неузнаваемости, будто она оттаяла и вновь обратилась в человека, отринув разнузданную звериную суть, становясь наконец собой. Ее пальцы разжались, жердь с оглушительным звоном повалилась на пол, заполоняя помещением зловещим шипением. Мэй заморгала часто-часто, словно невинный ребенок, переводя взор с Азулы на стражника и обратно, в эту самую минуту она посчитала своего соглядатая спасителем. «О, дух, храни короля!», — импульсивно сглотнула Мэй, находя в Озае очередного защитника, который в кои-то веки вспомнил и о ней, — ну, по крайней мере — Мэй так хотелось думать. Азула сделала шаг в сторону, она судорожно коснулась собственных волос, тщательно приглаживая, и лишь едва присмотревшись, можно было заметить, какой силы мелкая дрожь охватила ее. Наверное, папочка в очередной раз будет недоволен Азулой? — позлорадствовала Мэй, находя вид Азулы крайне трепетным и даже болезненным, Азула мгновенно побледнела, сделалась неуверенной и даже боязливой, словно его мнение для нее действительно что-то значило. Мэй посчитала это отличным поводом ранить ее побольней:       — Передавай привет своему папе! — загадочно прошептала, заставив Азулу напрячься. Стоило принцессе едва обернуться, как ее лицо могло повергнуть в замешательство любого. Мэй скользнула по всей ее фигуре оценивающим взглядом.       — Не поняла?.. — мгновенно дерзит принцесса, подходя в плотную. В ее глазах потух былой интерес, оставляя после себя лишь гнездившееся неудобное чувство, которое она изо всех сил прятала.       — Я не прочь побывать у него на вечеринке! — с усмешкой добавила, находя выражение Азулы говорящим о многом. — Что? — вытянула губы Мэй, издевательски передразнивая, находя ее слабое место. — Не ожидала?! — дернулась резко вперед, а Азула аж отпрянула. — Я знаю твой маленький секрет, грязная ты стерва! — каверзно задевает, находя выражение Азулы удовлетворяющим. Принцесса долго, не произнося ни звука на нее таращилась, и, казалось, еще секунда — и она вздорно расплачется, убегая прочь, однако, сжав от ненависти зубы, Азула подходит ближе — такая невысокая на ее фоне, чтобы с убийственной интонацией произнести:       — И нет — дело не в Зуко, просто ты раздражаешь меня! — капризная деспотичная фраза, которая должна бы напугать, а вызывает лишь смех, однако Мэй остается непроницаемой. — И всегда раздражала! — сорвав маску благочестия, наконец сознается. — Всегда смотришь на меня с таким видом… — Азула поморщилась, продолжая бороться с нестерпимой дрожью, что охватила ее с воодушевляющим волнением от грядущей встречи с собственным отцом. — Будто я тебе что-то должна, словно делаешь мне одолжение! — приподнимает она настырно бровь, а затем, ни секунды не выжидая — тотчас же удаляется. Как только за ней захлопнулась дверь, Мэй, переведя дыхание — благодарит давно почившего дедушку за защиту, давая обещание выбраться из тюрьмы любыми способами и сохранить подаренную флейту.       Когда стражники навестили ее снова — Мэй была им несказанно рада, ведь теперь их грубые прикосновения казались поглаживаниями на онемевших конечностях. Они стянули с нее ремешки, высвобождая. Волосы лохматой копной упали перед глазами, последний раз бросив испуганный взгляд на уготованное для себя клеймо — Мэй надеялась, что Азула больше никогда не вернется, чтобы завершить начатое…

*      *      *

      Он довольно редко соглашается побыть с ней наедине, что уж говорить об аудиенции, которых он намеренно избегает. По ее жилам струилась невиданная ранее прыть, она была по-своему счастлива, воодушевлена, Зуко смог вдохнуть в нее жизнь, как если бы задыхающийся огонь впитал в себя долгожданную струю воздуха. Его своеобразное помешательство лишь доказывало, насколько она поистине может быть хороша. Дергано улыбнувшись, промелькнув через множества лиц, едва сбавляя шаг, Азула почти бежит — несется к его дверям. И смотря в отражение отполированного дерева — она мнительно собиралась с мыслями, наслаждаясь тайно тем, что вырисовывало ее изголодавшееся воображение. Ей хотелось, чтобы он встретил ее овациями. Она была уверена, что отец списал ее со счетов еще до того, как отправил на разведку в Кипящую скалу. Что он хотел этим показать? Да главное: кому? Он ожидал, что она бросит все к ногам Зуко, отринув старые идеалы, старую веру и устоявшуюся жизнь? Неужели он действительно так плохо ее знает, или в нем говорил страх?       Она переступила порог его кабинета, исходя от охватившего ее нетерпения. Она представляла, что отец посмотрит на нее с порабощающим истошным интересом, который она, не теряла надежды в нем разжечь. Сердце взбеленилось, стоило увидеть его все в том же месте, все в том же кресле, задумчиво застывшим над каким-то бумагами. Нарочито сделав несколько шагов, она останавливается, ожидая хоть какой-то реакции, а отец лишь искоса мельком смотрит, а затем невозмутимо возвращается к своим делам, всем своим видом показывая, насколько она ему сейчас неинтересна. Азула в растерянности остановилась, она уставилась на него с вызовом, не моргая, выжидая хоть чего-то, а он так и продолжил скрести пером о пергамент. Она бесстыдно любовалась, находя себя блуждающей в самых непристойных фантазиях, она заострила внимание на его напряженных вздернутых плечах, по которым струились его гладкие длинные волосы, а взгляд скользит ниже, впиваясь в четко очерченную линию подбородка. Она внезапно оценила, насколько он был взрослым, и насколько его это ни разу не портило, его сосредоточенные глаза неспешно спускались по строчкам, хмурые выразительные брови сдвинулись, рисуя морщинку у переносицы. Неестественная бледность его лица, и тени, что пролегли у него под глазами — выдавали изможденность, которую он самозабвенно скрывал. Его туго собранные на затылке волосы оголяли тронутые сединой виски. Серебряные волосы плавно смешивались с угольно-черными, создавая поразительный контраст. Уголки его губ по обыкновению опущенные, внезапно дрогнули, сжались, как если бы он попытался скрыть накатившее разом раздражение. Крепкая, но у запястья утончающаяся — рука с продолговатой ладонью и длинными пальцами, он бороздит ими по лицу, устало закрываясь, — он встревожен. Он чем-то так озабочен, что, казалось, потерял сон. Напольные часы, стрелка которых умиротворяюще тикала — внезапно издают краткий звон, а затем также внезапно смолкают, — Азула озадачилась, моментально реагируя, а Озай не шелохнулся, словно и не услышал. Она хотела было заговорить, собрала волю в кулак, готовая заявить о своем крайне раздосадованном положении, как вдруг отец предусмотрительно приподнимает ладонь, так четко предугадывая все, что у нее прямо сейчас затаилось на уме. Его указательный палец требовательно качнулся, пока сам Озай не издал ни звука, его профиль приподнимается, свет озаряет его глаза, он уставился на напольные часы, да с таким видом, будто решал какую-то невероятно сложную арифметическую задачу. Азула распахнула в недоумении глаза, остановившись на полпути.       — Подожди! — приказывает, но даже не оборачивается, Азула смущается, чувствуя себя крайне неловко. — Секунду! — кивнул, будто отвечая на ее возмущение. — Не отвлекай меня! — грубо, но вместе с тем и крайне деликатно. Он вписывает что-то в пергамент, — встав на носочки, она видит, что это сплошные цифры. Он что-то скрупулезно считал, — не успевает Азула успокоиться, как дверь непрошено отворяется снова. Азула испытала неумолимо нарастающее раздражение, — к нему постоянно кто-то приходит, к нему постоянно у кого-то какие-то вопросы, он практически не бывает один. На одних носках обернувшись, Азула настороженно встречает застывшую на пороге служанку, увидев принцессу, та моментально опускает голову, чуть ли не прячась за поднос, который держали ее замученные грязной работой руки. Видя очередную служанку, сердце Азулы в подозрении ревностно сжималось, — как бы не старалась, она не могла скрыть сочившееся недовольство. Придирчивый взгляд грубо осматривал незваную гостью с головы до ног. Губы принцессы претенциозно поджались, глаза сверкнули пламенем, на серебристом подносе примостился стакан, заполненный чем-то красным. Не говоря ни слова, выискивая взглядом своего господина, служанка попыталась подобраться ближе, но Азула предусмотрительно, точно поджидая — неожиданно перегородила путь, встав угрожающе близко, протянув бесстыдно руку — схватила предназначенный не ей стакан. Служанка испуганно дернулась, пока Азула с интересом наблюдала, обернувшись кратко на отца, удостоверившись, что тот продолжает быть излишне сосредоточен, принцесса делает небольшой глоток. Терпкая кисло-сладкая жидкость, красная, но прозрачная, по консистенции даже как будто тягучая. Гранатовый сок. Демонстративно она делает еще один глоток, на этот раз более смело, замечая, как поразительно исказилось лицо служанки, — Азула сочла происходящее более чем красноречивым. Эта дурочка явно искала повод прийти к отцу и помешать его крайне важной работе, волосы ее оказались невероятно длинными, сплетенными в толстую роскошную косу. Азуле хватило пары секунд, чтобы вспомнить, где раньше она видела столь запоминающуюся копну, а затем эхом из воспоминаний восстают непрошенные слова отца: «У тебя такие красивые волосы». Ах вот значит как… — уголок ее губ нервно пополз вверх, гнев всецело овладел ею, как огонь притаившимися стогами сена.       — Это для господина… — промямлила служанка и даже подняла на принцессу колкий взгляд, столкнувшись с невозмутимостью принцессы, служанка тотчас же в страхе опускает глаза, ее смелый запал тотчас же сникает, не оставляя после себя ничего, кроме смущения.       — Пусть пьет, — внезапно раздается за спиной, не поверив в услышанное, Азула даже обернулась. Ее отец, все также, унесенный важными подсчетами, не поднимая глаз — успевает все заметить и понять. Он даже не посмотрел ни на одну из них, охваченный своими рассуждениями, — Азула с трудом смогла оторваться от его обворожительно серьезного лица. Служанка оторопела, а принцесса, без колебаний узнавая в пришедшей очередную отцовскую любовницу — ощутила себя скверно. Кровь стучала в висках, на глаза накатывали слезы, ей до одури обидно! Он все еще с этой простолюдинкой! — сжав до побеления костяшек стакан, пряча подкатывающую дрожь, Азула поддается охватывающему все ее существо — импульсу: без сожаления и совести, она опрокидывает содержимое стакана прямо несчастной служанке на голову. Послышался шелест схлынувшей резко воды, а затем нервозный вскрик, закрывая глаза, служанка роняет с оглушительным звоном поднос. Багряный сок струится по ее довольно симпатичному лицу, увязнув в волосах, впитываясь в чистую, только что выстиранную форму, — Азула не без коварства смотрит на нее, и ее окрыляет чувство восторжествовавшей наконец справедливости.       — Ой! — растянулись в деспотичной радости губы принцессы. — Как неловко вышло! — заносчиво подытожила, а служанка бросается на пол и своим передником начинает с трепетом оттирать красные пятна, приподнимая поднос.       — Азула! — вздрогнула принцесса, стоило громыхнуть отцовской ладони о деревянную поверхность стола.       — Что? — ошарашенная обернулась, непонимающе распахивая уста, насупившись от досады. Он смотрел на нее испепеляюще, гневливо, вместе с тем его бровь выразительно ползет вверх, он требует объяснений. — Это вышло случайно! — поспешила оправдаться.       — Киакта, оставь нас! — требует Озай, обратившись к служанке более сдержанно, и, как показалось Азуле — непозволительно мягко. Изумленная, Азула проследила за тем, как девчонка, словно трусливая мышь — резко испарилась, не произнеся ни звука.       — Иногда я тебя просто ненавижу! — вспылила принцесса, наступая аккуратно, неспешно, пока его недрогнувшая фигура едва откланялась, он не оказался удивлённым. — Подло подтасовываешь карты, отправляя меня на встречу с Зуко! — она явно оказалась к этому не готова, столь отчаянно стараясь это пережить. Выражение его лица не изменилось, он даже демонстративно отвел взгляд, точно нашел что-то куда более интересное. — Даже не сказал зачем. Решил меня проверить, — подходит вплотную, присаживаясь на подлокотник его кресла, придирчиво окинув взором все свитки и рукописи, что присутствовали на его столе. — Боишься меня, — злорадно подытожила, обиженно складывая на груди руки.       — Справедливо опасаюсь, — краткий и обжигающий холодностью взор, стерпеть который оказалось оскорбительно. Он был столь глубоко преисполнен разочарованием, что это разбивало Азуле сердце. Она проглотила загнездевшуюся в душе скорбь, точно все вокруг подталкивало к неутешительной мысли, что она безутешно все делает не так. Ее глаза недобро сверкнули, она на секунду задумалась, стараясь отыскать то, что с таким безразличием рассматривал отец, в голову лезли странные мысли: от измены Зуко, до вероломного предательства подруг. Она не грустила — нет, в глубине души предполагая, что, скорее всего, будет подобный исход, однако ощущение собственного бессилия ломало с такой же легкостью, как под ногой ломались сухие ветки.       Неужели она совсем ничего не значила? Неужели Мэй и Тай Ли не испытывали перед ней ни толики страха, не говоря хоть о каком-то уважении?.. — то, что кто-то посмел самонадеянно переступить через нее — сокрушало. Азула ощущала себя разгромленной, ей казалось, что она все просчитала, она была так близка к победе, уверенная, что все под контролем. И все же жестокая игра чужими жизнями, бесспорно — приносила веселье, как если бы Зуко, Мэй и Тай Ли оказались куклами в ее руках. Взгляд принцессы упал на недрогнувший профиль Озая, — он игнорировал ее присутствие или наслаждался? Ему было хорошо рядом с ней? Или, все же, он пытался всеми способами избавиться от нее? — Азулу не покидали горячие мысли о мести. Она была готова убрать с доски каждого, если бы отец захотел, ему даже не пришлось бы приказывать, одного жеста было бы достаточно. Ее рука, крадучись, пробирается по его столу, Азула осторожными плавными движениями берет изящную перьевую ручку, — она перекатывает ее меж пальцев, завороженно не отрывая глаз. Озай учуял в ее игривой вольности медленно цветущую угрозу, Азула улыбалась, рассматривая глянцевый металл, испещренный серебрёнными узорами. Острейший наконечник, на котором вспухла чернильная капелька, — Азула замерла, пока Озай искоса выжидал, замирая, понимая, что любое неверное слово или даже движение — смертоносный наконечник может глубоко застрять в горле. Азула нарочито расслабленно вздохнула, а затем опустилась чуть ниже, сползая с бархатистого подлокотника к отцу колени. Ее близость виделась ему неизбежной опасностью, безумием, которое едва ли можно остановить.       — Слышал твои подруги тебя предали, — взглянул, а Азула подбросила перьевую ручку в воздухе, увлеченно поймав, не обратив внимание на его слова, точно не услышала.       — Они мне не подруги! — поймав в очередной раз ручку, что с тяжелым хлопком приземлилась о ее ладонь, Азула внезапно обернулась, посматривая снизу-вверх, так открыто, немного предвзято, вульгарно. — У меня не может быть друзей, — сказала она, преисполненная горячей уверенности, ни единым мускулом не выдавая и малейшего напряжения. — Орудия — да, — заморгала, смутившись его пристальности. — Но, как и любая вещь — они могут ломаться, — сказала крайне отстраненно, опуская мгновенно глаза, пряча уничтожающий самообладание — стыд. Было крайне неловко, что предательство девочек оказалось у всех на виду, она не могла отделаться о чувства, что ее авторитет навсегда подорван. — Я знаю, что ты подозреваешь меня… — начала издалека, угрожающе сжимая перьевую ручку, убирая, пряча под рукав. Озай следил не дыша, стук сердца не участился, он инстинктивно ощущал подстерегающую опасность. Свободная рука принцессы фривольно ложится ему на плечо, она нескромно приближается, заставляя его ощутить странные непередаваемые эмоции. — Зуко сделал это специально. Он все спланировал, он подставил меня, — призналась, лицо ее сделалось задумчивым, однако голос остался необычайно ровным, точно ее это не обижало.       — Ты переоцениваешь своего брата, не списывай со счетов Айро… — произнес уклончиво, заставляя ее глаза распахнуться. — Даже если я верю тебе, но ведь ты состояла в связи с Зуко. В связи с предателем. Дважды, — когда он произносил эти слова, лицо Азулы вспыхивало. Она опустила глаза, испытывая испепеляющий стыд, от которого никогда не удавалось убежать, скрыться, он настигал всегда и везде. Это чувство горело в висках. — Не думал, что ты вернешься… — его признание прозвучало уже иначе, словно в нем промелькнули нотки нежности, но и ревности.       — Зачем плодить предателей? — поджимает злобно губы. — Не проще сразу убить? — смотрит испытывающе, исподлобья, а он не шелохнулся, в его взгляде читался лишь осторожный интерес, его рука коснулась ее: кратко, мягко, неспеша. Кожа мгновенно покрылась мурашками, стоило его пальцам скользнуть чуть дальше, — Азулу охватил жар, всколыхнувший все тело.       — Мне хотелось понять, что у тебя в голове, — сказал он с интересом исследователя, разглядывая, точно на ней были видимые лишь ему — узоры. Длинные твердые пальцы неотвратимо сжались у нее на запястье, ее зрачки тотчас же расширились, а щеки порозовели, Азула замерла, точно боясь спугнуть. — Твой брат не терпит конкуренции, он может ощущать себя лучшим, лишь если у него нет соперников, — его взгляд будоражил, а затем пальцы скользнули ниже, вцепляясь в металлическое тело перьевой ручки, одним рывком отбирая, обезоружив. Азула даже ничего не успела понять. — Он хочет быть свободным, но и получить привилегии власти, — неловкое молчание, а затем его тон изменился: — Ты сорвала собственный статус наследника, загнала Зуко под каблук. Ты умеешь походить на меня порой больше, чем я сам. Знаешь, что? Я горжусь тобой, — его похвала обманчиво галантна, красноречива, долгожданна, но вместе с тем и ругающая, Азула растерялась, не понимая: говорит ли он правду? Теперь уже в его руке победоносно засверкала перьевая ручка, пока Азула с томностью вглядывалась в его лицо, — в ней трепетали распутные мысли, что убеждали желать большего. Она тлела от нетерпения. Она бесстыдно потянулась к нему, — предупреждая близость, Озай поспешил отстраниться, а она нескромно взобралась на него, вероломно лишая путей отступления. — Но твой брат сбежал… — его настроение моментально изменилось, больно задевая, он умышленно сделался встревоженным, отстраненным и даже задумчивым, — смотреть на него таким, понимая, что причиной стала ее недальновидность — невыносимо. Промах. Азула возненавидела себя проявленную слабость.       — Я отправлюсь на его поиски!.. — резко переменилась, готовая вспорхнуть, тотчас же представляя грядущую встречу с братом. Ее переполнили чувства, которым она то и дело проигрывала, — от одного воспоминания о Зуко — сердце билось чаще, заставляя переживать.       — Нет, не стоит, — внезапно и так резко осадил, отчего она даже опешила, ища в его мнимой заботе затаившийся подвох. Его пальцы сжали ее запястье, нарочно не давая отстраниться, Азула, казалось, обезумела от счастья, не замечая, как сильно его подкосила одна только мысль, что Зуко с Азулой могут снова встретиться, и на этот раз навсегда… — У нас есть дела поважней, — ее только что вспыхнувшее счастье сникло, она ощутила себя преданной, обманутой, но его прикосновения, точно обманчивые путы — утягивали.       — У нас?.. — саркастичным сделался ее тон, она в какой-то момент и вовсе перестала понимать, кем он для нее являлся и какая его роль была для нее авторитетней.       — Да, ты тоже часть моих дел, — сказал безлико, едва взглянув, но чувствовалось в его словах застывшее напряжение, которое он тотчас же попытался скрыть.       — Ты не выходишь у меня из головы… — начала она искренне, приближаясь, обхватывая его отвернувшееся лицо, насильно оборачивая. Он сопротивлялся со всей присущей ему гордостью, его брови недовольные — опустились, губы сжались в тонкую линию, она посматривала на него безмятежно, но жадно. — Я готова на всё, делай со мной, что хочешь… — пленительный шепот пролился у него над ухом, заставляя его королевскую кожу покрыться мурашками. Он осуждал себя за проявленную слабость, что теперь, казалось, никогда не сотрется с ее памяти. Она прижалась к нему, млея в лихорадке, изнемогая, предвкушая очередную бесстыдную близость, сокрывая, сколько раз воспоминания о минувшей ночи настигали ее. То пугая, то ужасая, и лишь спустя время — завораживая и пленяя, она уже не могла помыслить ни о чем другом.       — Азула, мне противно, — она попыталась его поцеловать, а он дернулся, но ее уста коснулись самых кончиков его недовольных сжатых губ, он применил силу, отстраняя ее, возводя меж ними преграду. — Я твой отец.       — Когда тебе удобно, ты об этом благопристойно вспоминаешь! — умопомрачительный циничный упрек, от которого Озая прошибло током. Ошеломленная, Азула почувствовала себя снова преданной, снова обманутой, снова использованной. Ей нравилось его добиваться, в этом был свой азарт. Ей нравилось, что он закрыт и недоступен, ее завораживал его молчаливый твёрдый отказ. Ему есть с кем спать, его есть кому утешать, он не нуждался в ней, что доводило ее до бешенства, ведь именно он нужен был ей! — Довожу до твоего сведения: Зуко умолял меня присоединиться! — злобно оскалившись, важно заявила. — Клялся в любви, а я все равно выбрала тебя, — дерзко схватила Озая за подбородок, впиваясь ногтями, оборачивая к себе.       — Какая честь, я польщен! — от души глумится над ней, а самого покоряет ее столь отважная одержимость. — Я этого не достоин, правда! — а она лишь разочарованно покачала головой, стискивая его лицо еще сильней, не в силах победить тот гнев, что забурлил в ней. Она отпускает его на обманчивое мгновение, ее лицо расслабляется, Озай вкусил долгожданную свободу, но не успел он и глазом моргнуть, как его щека разразилась обжигающей болью. Она не сдержалась и, дав волю гневу — претенциозно отвесила ему пощечину. Внезапный удар — словно вспышка перед глазами, внутри него все сжалось, болезненно вздрогнув.       — Да как ты смеешь?.. — процедил сквозь зубы, поморщившись. — Не стоило называть тебя в честь него… вместе с именем ты переняла и его на редкость дурной нрав! — доводящий до исступления — упрек.       — Но ведь именно это тебе во мне и нравится, разве не так, папа? — он не ответил, лишь многозначительно взглянул. Ее пальцы заманчиво коснулись прилегающего на ее шее шелковистого ворота, соблазнительно прираскрыв губы, приподнимая коварно бровь, сосредоточив весь свой интерес только на нем, ее пальцы поползли неспешно вниз. Один за другим, она отстегивала скрытые крючки своего королевского одеяния, пробираясь все глубже, пока глазу не открылся вид ее обнаженной бархатистой кожи. Не мучаясь смущением, она раскрыла перед ним свою наготу, начиная с тонкой шеи и обрисовавшимися ключицами. Вздернув подбородок, он откинулся на спинку кресла, лицо его сделалось нечитаемым, заставляя чувства вспыхнуть ярче. Она смело продолжила, и он слышал эти глухие щелчки, расходившихся по разные стороны застежек, — Азула смотрела на него не моргая, испытывающе, долго, желая увидеть хотя бы намек на его истинные мысли. Но этот оценивающий красноречивый взгляд, которым он неторопливо пробежался по ее обнаженной груди, приподнимаясь постепенно к ключицам, чтобы в одночасье застыть на ее лице — доводил до исступления. Она испытала, резко сдавливающую дыхание — неловкость, его рука долгожданно, но так внезапно потянулась к ней, он коснулся ее шеи, а в груди с прытью забилось сердце. Она задышала чаще и глубже, он медлительно прошелся по ней взглядом снова, да так беспристрастно, немного придирчиво, словно искал одни только изъяны. А затем кончики его пальцев, горячие, сухие, от которых у нее мурашки пробежались по коже:       — У тебя синяки, — внимательно, словно врач осматривает, демонстративно не питая и толики сочувствия, а ведь это синяки, которые когда-то появились из-под его рук, но он сделал вид, что не имеет к этому отношения. Она разочарованно размыкает яркие губы, желая что-то возразить, а он уклончиво отводит взгляд. Она берет его руку и непринужденно опускает ладонью ниже, прямо туда, где она оказывалась совсем оголенной, туда, где чувственно вибрацией сотрясалось ее сердце. Ее окатило волной противоречивого страстного восторга, даже сейчас в эту самую минуту грязного подлого искушения, он виделся ей непревзойденным, возвышенным, человеком железных принципов, сломать которого — невозможно. Она просияла, ей захотелось обладать им с еще большей прытью, ей казалось, что она готова на все, только бы заполучить его. Ее настойчивость порождала непонимание, а порой и откровенный страх, который он тотчас же старался укрыть, ее сильные, сметающие все на своем пути чувства — подрагивали, точно огонек свечи, — Азула вцепляясь отцу в ворот, ощущая себя крайне унизительно. Ее тотчас же берет злоба, она без особых сожалений представляла, как мстительно перережет ему горло, лишь его хрипящая смерть, льющаяся алой рекой могла заглушить очнувшуюся в душе боль. Словно прочитав ее неосторожные преступные мысли, — Озай берет Азулу за руку, моментально погасив разрастающееся в ней пламя ненависти.       — Я такое пережила!.. — начала было в свое оправдание потрясенно. — И все ради тебя, — смотрит на него с осуждением, казалось, вот-вот и она расплачется, точно капризный ребенок.       — Ты мне нужна, — краткая четкая фраза, что моментально приводит ее в чувства. Он сказал, преисполненный интригующей серьезности.       — Тогда будь со мной… — завлекающий требовательный шепот и такое томное выражение, устоять перед которым было под силу не каждому, но Озай не выказал ни единой эмоции, словно ее старания ничего в нем не вызывали. — Ты же обещал… — льнет к нему, несдержанно целуя, а он не отстранился, не оттолкнул, но так душераздирающе — не ответил.       — И я не отказываюсь от своих слов… — понизил голос, в нем слышалась пьянящая хрипотца, он смотрел на нее внимательно, не разжимая их пальцев, держа ее на прицеле, контролируя. — Просто пока я не завершу одно дело — я не могу ни о чем думать, — сказал без запинки, убедительно и очень вкрадчиво. Она ощутила скорбь вины, однако вместе с тем и желаемое облегчение, ведь он не отвергал ее, он просто не мог себе ее позволить. Его стоическая сдержанность казалась ей героической, талантом, которого у нее никогда не было, — она влюблялась в него с каждым вздохом лишь сильнее, не желая отпускать. Игла этих чувств измождала, заставляя нутро содрогаться от томительного предвкушения, она верила ему, потому что хотела. Хотела заполучить, желала упиваться, точно самой главной наградой.       — Какое дело?.. — взгляд из-под ресниц, она берет его руку и прижимает к своей обнаженной груди, а от этого невольно по всему телу разбегается целый рой мурашек. Она прекрасно осознавала, насколько же безропотно он ее использует.       — Совсем скоро мне предстоят переговоры в Царстве Земли, — взглянул на нее испытывающе, подстрекая, на этих его словах ее лицо моментально изменилось, от былой неги не осталось и следа, теперь оно оказалось испещрено вниманием.       — Переговоры? — усмехнулась с пренебрежением.       — Курортная часть страны, один из самых известных отелей — Белая лилия, с потрясающим видом на океан, — начал он издалека, внимая застлавшему ее лицо замешательству. — Сможешь отдохнуть, сможешь отвлечься… — пояснил уклончиво.       — Но ты будешь работать, — внимательно вглядывается, ей становится невыносимо жалко собственного отца.       — Я всегда работаю… — взгляд в сторону, его пальцы подпирают подбородок, он становится задумчив. Азуле возненавидела Царство Земли еще сильней, чем раньше, считая их дерзкое сопротивление мучительно затянувшейся напастью.       — О чем тебе с ними говорить? — опустошена, не желает видеть его усталость. — Может быть, стоит их просто сжечь?.. — вопросительно изгибаются ее брови, губ касается злая улыбка. Она не хотела проблем, не хотела больше ждать, изможденная долгой вереницей нескончаемых войн, их жизнь, казалось — безвозвратно просачивалась, ускользая, словно песок сквозь пальцы. — Также, как это произошло с Воздушными кочевниками?.. — ее глаза заговорщически прищурились, а губы растянулась шире, ее интонация была дразнящей, игривой, она перестала понимать смысл происходящего, желая получить свое любыми способами.       — Однажды я видел будущее, — начал он таинственно издалека, вызывая в ней скептический смешок. — Оно приходило ко мне во снах жутким голосом… — он помрачнел, его тон осмысленный, а выражение пугающе серьезное. — В детстве я думал, что это просто кошмары, но теперь они стали возвращаться…       — И что, он предлагает заключить с тобой сделку?.. — Азула сказала это с саркастичной расстановкой, не убирая усмешки с лица.       — Раньше — да, сейчас — нет… — взглянул на нее, такая пристальность будоражит. На секунду повисла завораживающая и вместе с тем какая-то противоестественная — тишина. Ее горячие пальцы ложатся ему на шею, она в забытье тянется к нему, чтобы поцеловать. Озай занервничал, ощущая, как закопошились в нем неправильные вульгарные мысли, порожденные ее фривольной близостью, она казалась не просто смелой — аморальной, чудовищно испорченной, порочной, взывающей к самым низменным импульсам. Противиться такой всеобъемлющей мощи ее темного обаяния было крайне тяжко, — рука Озая спасительно тянется к столешнице, сквозь ворох бумаг находя узкий футляр. Ощутив это, она подозрительно, точно на инстинктах — отстранилась, давая Озаю перевести дыхание. Он протягивает ей этот обтянутый черным бархатом гротескный футляр. Азула моментально изменилась в лице, она было потянулась к нему, однако остановилась на полпути, словно смутившись, она поднимает взгляд на отца, ища подвох, это было всего несколько жалких секунд, а потом любопытство берет свое. С нетерпением она отворяет крышку, заерзав у него на коленях, — как только свет озарил красную атласную обивку, прятавшуюся под черным слоем бархата, Азула округлила глаза. Переплетающееся с полупрозрачным текстурным янтарем — увесистое золото, колье, что замерцало, поймав долгожданные лучи солнца. Громоздкие распустившиеся лилии, что уходили от центра, сникая в элегантной цепи. Центральная и самая большая ажурная лилия, хранившая на своих резных лепестках вкрапления янтаря показалась принцессе до боли знакомой. Азула задумчиво хмурится, а затем ее неотвратимо настигают воспоминания: это не просто украшение, а то самое, что отец выкупил на аукционе своей закрытой вечеринки, то самое, которое он когда-то подарил ее матери. Колье гипнотизировало своей волшебной красотой, Азуле почему-то представилось, что вместо бордово-оранжевых капель янтаря на нее уставились одеревеневшие брызги крови.       — Я сделал его сам, — разбивает вдребезги напряженную тишину. Азула оборачивается, приковывая к нему испещренный страхом и недоумением — задетый взгляд, она не знает, что и думать, жуткая иллюзия растворяется, кровь остается в воспаленном сознании. — Оно было на твоей матери в день исчезновения, — сказал отстраненно, будто не испытывая и малейших колебаний, словно ему действительно уже давно безразлична ее судьба. Но было что-то в его выражении излишне нарочитое, возможно именно эта выпяченная бесстрастность, с которой он говорил о некогда дорогих сердцу вещах. — Когда она исчезла — я полгода не оставлял надежд, но она как сквозь землю провалилась! — его голос погрубел, на лице проступила задушенная годами презрения — ярость. Азуле хотелось задать главный вопрос: «А почему мама исчезла?», — как вдруг по одному его выражению, на первых звуках его голоса: она поняла, что это бессмысленно — он отоврется, уведет от темы или просто-напросто никогда не ответит. Предчувствуя не удержать всё, что она так оберегала и отвоевывала, — она промолчала, страшась потерять и его. Мать — неоспоримо тайна, злой рок и загадка, обидно, конечно, что так все вышло, но принцесса не готова жертвовать ради нее расположением и любовью отца. Она готова хранить его тайны, готова убить любого, сделать все, что только прикажет — лишь бы он никогда не отстранялся.       — И вот на аукционе я вижу ЭТО, — указывает он на ожерелье в ее руках, обескураженный, казалось, не меньше нее. — То ли кто-то пытается вывести меня из равновесия, то ли ваша мать наконец объявилась… впервые за столько лет хоть какие-то зацепки… — сосредоточенно смотрит на нее, а Азула даже поежилась. В ней поднималось охватывающее чувство убийственной ревности, смешивающееся со страхом, прямо здесь и сейчас она поняла, что не выдержит конкуренцию собственной матерью. Притаившись, вслушиваясь в его размеренный монолог, она впервые взмолилась духам, прося их не говорить его устами, прося не заставлять ее заниматься этими глупыми поисками. Она ведь нам не нужна… — принцесса прикусила раздосадовано губу, сильней сжимая колье, острые лепестки больно врезались в кожу, оставляя отметины.       — Я провел небольшое расследование, ведущий аукциона крайне испугался пыток, сознавшись, что не имеет к появлению колье никакого отношения. Мои инвесторы, что участвовали в закупках, разводят руками, уверяя, что куплено оно было чуть ли не в царстве земли!.. — коснулись его пальцы собственного виска. — Какой-то коллекционер после захвата Ба Синг Се согласился продать некоторые ценности… — поджались его губы, он впервые за долгое время оказался преисполнен обжигающими чувствами, его по обыкновению бледное лицо залило краской. Озай ощутил себя марионеткой, чья жизнь стала достоянием общественности, кто бы мог подумать, что он так раним? — У этого коллекционера оказалась и твоя пропавшая корона, — взглянул на нее с нечитаемым выражением, заставляя Азулу обомлеть.       — Правда? — в замешательстве опустила глаза на колье матери снова.       — Да, — сдержанно кивнул. — Дальше тупик: кто-то когда-то кому-то, в итоге следы теряются, колье, скорее всего, привезли пираты, так как у коллекционера оно находилось довольно долго. Имеют цену не сколько вещи, сколько история, связанная с ними. Тот, кто продавал ожерелье твоей матери — прекрасно знал, кому оно принадлежит, также, как и твоя корона, — перевернул он череду золотых цепей, на застежке которой красовалась скромная гравировка: Собственность королевской семьи, а рядом символ Страны Огня — бушующее пламя.       — И что нам теперь с этим делать? — забегали глаза принцессы, по спине пробежался холодок, все это время, пока она была в Ба Синг Се, похититель бездушно отнявший у нее, так символично — корону, цинично продал ее какому-то мерзавцу. Не трудно сопоставить некоторые совпадения, чтобы понять, что человеком, что пробрался к ней ночью — был именно Зуко, почему она раньше этого не понимала? Ее лицо заливает краской, ей становится трудней мыслить, отец пристально на нее смотрит, а от того, что он догадается о чем-то, что принцесса хотела сохранить в тайне — берет леденящий озноб.       — Дарю, — сказал провокационно, чувствуя собственное превосходство, видя ее замешательство, — сжимает ее пальцы на драгоценном колье. Азула опешила, заблестевшие глаза в неверии вернулись к нему, она все ждала, что за этим последует и что-то еще, но — нет. Его вид оказался пронзительно серьезен, отчего принцесса испытала мрачное воодушевление, благодаря отца за то, что он все еще выбирал ее. — Так что, ты согласна сопровождать меня на переговорах? — после недолгой паузы поинтересовался, ни разу не изменившись в лице, предугадывая ответ. Азула опешила, стоило ощутить, как его пальцы вновь плавно коснулись ее шеи, осматривая, но так целомудренно — не опускаясь ниже, игнорируя все ее попытки соблазнить. Ее глаза встревоженно забегали, ища пристанища, его пальцы требовательно обхватили ее ладонь, искушая. Ей не хотелось опять лезть в череду нескончаемых политических игр отца, однако он словно не давал ей выбора. Ее губы, искусанные, то смыкались, то размыкались в попытке что-то сказать, глаза невольно опустились, разглядывая собственные пальцы в оковах Озая, казалось, она хотела возразить, требовать остановиться, а затем она смотрит на него: открыто, в упор, на этом моменте столбенея. Он не произнес ни звука, как на зло подавляя в ней любой импульс, отчего она так разнервничалась, чувствуя, что уже заведомо согласна.       — Красивые пейзажи, новые люди, величественная обстановка… колониальная делегация… — начал он заинтриговывающе, а затем в его взгляде промелькнула совсем не знакомая принцессе эмоция. Отец томно коснулся пальцами своей изогнутой темной брови, трепетно приглаживая, уводя взгляд в сторону. — А еще на меня должно совершиться покушение… — на столь ужасающих словах он не выглядел встревоженным, испуганным или задумчивым, он сказал это практически бесстрастно, словно какую-то невежественную банальность. Она нависала над ним, вцепляясь ему в ворот, ткань с треском натянулась, он не отвернулся, позволяя разглядывать его сколь угодно.       — Ты так преступно спокойно об этом говоришь! — сквозь зубы процедила, не удерживая вырывающийся наружу страх.       — Все не так, как кажется на первый взгляд… — недоговаривается, посматривая куда-то в сторону. — Считай это моим приглашением на личную встречу, ведь выполнив задуманное, можешь просить меня, о чем захочешь… — его длинные темные ресницы дрогнули, а затем он взглянул на нее чарующе, сводя с ума, многообещающе и так вероломно важно. Мысль, что он будет принадлежать ей целиком, а еще, что она столь ценна для него, что он готов поручить ей собственную жизнь — кружила голову.       — И мы будем вместе?.. — с наивной надеждой поинтересовалась, ощущая, как в груди поднимается бурный восторг, а от возбуждения немеет внизу живота.       — Ну конечно, — сказал он нарочито мягко, едва слышно, отчего ее унесло на волнах окрыляющего счастья, она задышала чаще, прижимаясь к его губам своими, долго и чувственно. От его неземной уверенности исходила невероятная сила, рядом с которой было излишне приятно находиться, он заражал своим величием. Измученная ожиданием, согласившаяся на его условия, умышленно позволяющая собой помыкать, она растворялась в небывалом доселе чувстве, настолько же отвратительном, насколько и прекрасном. Она прижимается к нему всем телом, обвивая руками шею, смотрит в глаза, а в них едва разгоревшийся огонек, искры которого сложно упустить. От его отстраненной близости у нее путались мысли, изводя до паники, у Азулы было стойкое болезненное чувство, что он никогда и на долю секунд не был искренен с ней. Она исходила от наваждения неизбежной мысли, что он рьяно и не прекращая — последовательно обманывал ее, не давая уйти. Она любовалась им, и как бы ужасно это не прозвучало, но Азула не держала на него зла, излишне сильно, на разрыв — она мечтала обладать им с той же прытью, с которой могла обладать Зуко. Будто читая ее мысли, он взглянул на нее иначе, точно недовольный подслушанным или случайно увиденным, однако замешательство, что резко берет его, на самом деле таило за собой банальную неуверенность. Его не покидало чувство преследующей по пятам опасности, что в себе скрывало безрассудство Азулы, вместе с тем она бы солгала, если бы сказала, что ни разу не представляла, как и при каких обстоятельствах лишила бы его жизни. И вместе с тем страх его потерять и нежелание оставаться в одиночестве — отрезвляло.       Азула сделалась подозрительно ласковой, мнительной и осторожной, чтобы с силой сдавить пальцами его горло, пристально и неотпускающе посматривая. Ее голодный колючий взгляд, что пробирался, казалось, под кожу — заставлял дыхание остановиться, — Азула ощущала под пальцами его участившийся пульс. Лицо Озая не проронило ни единого чувства, он не лишился достоинства, всем своим видом демонстрируя, насколько не боялся ее. И ее это злило, но вместе с тем и животрепещуще покоряло, она коварно морщится, сжимая его горло сильней, а его большая ладонь накрывает ее запястье, сдавливая. Она тотчас же разжала пальцы, не совладав с деспотичным отказом, — он таинственно не произнес ни слова, мучая ее различными домыслами. Его руки опустились ниже, огибая ее шею, подцепляя края ее королевской мантии, бесцеремонно и уверенно смыкая дерзко расстегнутые крючки. Как только он застегнул последний, пребывая на вершине горячих пылающих чувств — Азула несдержанно его целует, он не разомкнул губ, не ответил на поцелуй, но вместе с тем так двойственно — не оттолкнул. Она отпрянула, отскакивая в сторону, врезаясь с грохотом в его письменный стол, стоило входной двери нарочито отвориться. Азула поправила волосы, одернув одежду, опуская глаза, точно оказалась поймана на совершении ужасного проступка.       — Извините, я не вовремя… — взгляд Азулы наполняется пренебрежением, стоило узреть застывшего на пороге Зецу. Он все время мешает, как специально, словно стоит под дверью и поджидает нужного момента.       — Проходи, — одобрительно махнул рукой Озай, окинув Азулу беглым улыбающимся взглядом. Не произнеся ни слова, словно ошпаренная, она выбежала из кабинета, даже не обернувшись.       — Ну как-то так… — Зецу бросил Озаю на стол размашистую папку, к которой тот так и не прикоснулся, завороженно и так несвойственно ему — сосредоточив все внимание на входной двери, точно он все еще не отпустил то мгновение, в котором они с Азулой были поразительно близки. Зецу демонстративно сделал шаг назад, наблюдая за не дрогнувшим повелителем, казалось, круговорот событий, что наваливался разом уже едва ли волновал его. — Ты ходишь по тонкому льду… — предостерегающе начал он, моментально поймав на себе осуждающий взгляд. Озай пренебрежительно скривился.       — Не понимаю, о чем ты? — его руки коснулись плотной кожаной папки.

*      *      *

      — Катара! — воскликнул Сокка, распахивая руки, принимая ее искренние, почти истошные объятия, она с надрывом прыгнула ему в руки, а затем гулко заголосила, то ли плача, то ли от счастья ликуя.       — Вы вообще в своем уме? Вы знаете, сколько времени вы отсутствовали? — отойдя от недоумения, ввязался отчивающе Аанг, окидывая с подозрением пришвартованный у выступов надутый дирижабль. Словно ожидая подвоха, он сделал осторожный шаг в сторону, внимательно наблюдая за скользящими порхающими движениями. Суюки, миновав металлические ступени, наконец спрыгнула на твердую землю, вдыхая воздух давно забытой свободы.       — Мы были заняты крайне важным делом! — начал издалека Сокка, заметно повеселев, увидев друзей, он обернулся к Суюки, благовоспитанно протягивая той руку, ее пальцы упали на его распахнутую ладонь. — Мы пробрались в самую глубь Кипящей скалы, сумели смешаться с толпой и хитростью вызволить Суюки из лап вероломного злодея! — а Сокка привычно поиграл бровями, ничто в его выражении не выдавало истину, которую он старательно утаил.       — А как же папа?.. — с надеждой кротко поинтересовалась Катара, ее бегающй взгляд блуждал от брата до Зуко, игнорируя присутствие Суюки.       — Папа!.. — начал было бодро Сокка, а его губы так и норовили скорбно дрогнуть, а глаза проронить пару слезин, но титаническим усилием он берет над своими чувствами верх, произнося лишь: — Да, он остался в Кипящей скале… — затараторил, воровато поглядывая на застывшего неподалеку Зуко. — Понимаешь, мы не смогли спасти всех… — его дыхание срывалось, точно у тонущего посреди моря, что изо всех сил цеплялся за жизнь. — Папа сам сказал, чтобы мы не тратили время на его вызволение, ведь нам на хвост присела Азула! Ой, а что там началось!.. — схватился он за лицо, уводя повествование в другую степь, стараясь практически не касаться темы отца. — А потом эта Тай Ли! А я ей!.. — Сокка принял боевую стойку, размахивая кулаками, залихватски посмеиваясь, выпячивая гордо грудь. — А потом была Азула, ну и тут я уже не сдерживался!.. — достает из ножен меч, со свистом разрезая воздух. Ослепительность его хвастовства затмевала мрачную подноготную, которую он истошно старался спрятать. И стоило им с Зуко случайно пересечься взглядами, как Сокку охватывал первобытный ужас. Ему было крайне невыносимо представить, что же будет, если прямо сейчас Зуко встанет с насиженного места, выйдет бравадно вперед и раскроет рот. Распаляясь от красочного рассказа, ему вторила Суюки, подбадривающе кивая, для Аанга и остальных все услышанное, казалось, всего лишь захватывающим приключением. Обхватив предплечья, вытягивая устало ноги, вооружившись пренебрежением, Зуко терпеливо внимал чужим рассказам, так загадочно — ни разу не перебив. Он благородно смолчал, не попытался задать ни единого вопроса, не вставил ни единого уточнения, даже не одернул, — это заставляло напрячься. Сокка должен был бы радоваться и с облегчением выдохнуть, однако молчание принца не было поощряющим, оно словно затаило в себе нечто зловещее, какую-то угрозу.       — Пять дней! Вас не было пять дней! — нахмурился Аанг. — Я хотел было отправиться вас искать, однако мы с девочками решили дать вам время, а то вдруг вы явитесь, а нас и след простыл!       — Разминуться — это было бы ужасной идеей! — поддержал его Сокка, скорчив извиняющееся лицо.       — Это может привлечь к нам излишнее внимание, — Суюки указывает пальцем на пышущий жизнью роскошный дирижабль. Переглянувшись, ребята тихо согласились, но Сокка, вырываясь вперед, выхватывает из-за пояса припрятанный бумеранг, и, хорошо замахнувшись, швыряет его. Врезаясь широкими шагами в небо, бумеранг вгрызается в мягкую оболочку дирижабля, резкими скользящими движениями вспарывая красную ткань. Послышался всплеск, оглушительный хлопок, а затем из прорванного брюха гигантской махины повалил черный дым, дирижабль тотчас же перекосило, он заскрипел, теряя равновесие. Прорванная и рассеченная на куски оболочка начала лохмотьями сникать с металлического каркаса, дирижабль накренился, врезаясь в горную глыбу. Сокка подпрыгнул, с триумфом победителя поймав вернувшийся бумеранг. Некогда величественный летательный аппарат стал похож на ощипанную птицу, он медленно, но набирая обороты, неумолимо падал вниз. Сокка встревожился, стоило Зуко оживиться, подойти к краю ущелья, чтобы долго и неморгающе наблюдать за тем, как громыхая, униженно валится в ущелье этот некогда пышущий силой дирижабль. Можно было подумать, что Зуко о чем-то без устали думал, а вид разрушения завлекал, умиротворяя. По его лицу было трудно понять что-то наверняка. Он злился? Он грустил? Он что-то скрывал? Он что-то задумал? — голова Сокки разрывалась от тысяч догадок, казалось, что все предположения, так или иначе — оказывались верны. Почему Зуко смолчал? — это безусловно нравилось Сокка, он был рад, что ему не пришлось оправдываться и тлеть под слезливым гнетом Катары. Пусть смерть отца и покрыта спасительной вуалью лжи, это дарило ощущение некоего сна, будто отец действительно остался где-то там — среди океана, а его смерть — ни что иное, как ночной кошмар. Коря себя, за слабость, критикуя за невозможность просто-напросто забыть, Сокка украдкой приближается к Зуко, который даже и бровью не повел. Он расположился на невысоком плоском выступе, застывая, точно изваяние, веки его оказались плотно сомкнуты, выражение лица выдавало серьезную озадаченность, изогнутые злые брови — первое, что бросилось в глаза. Сокка подкрался вплотную, присаживаясь возле него на корточки, без смущения в упор таращась, разглядывая бледный недрогнувший профиль: тонкие губы оказались беспокойно стиснуты, как если бы Зуко сдерживал вихрь рвущихся наружу слез.       — Эй, — тихо, едва слышно обратился к нему, прикрывая рот, с подозрением озираясь. В ответ принц Зуко даже не шелохнулся, умело игнорируя происходящее. — Пожалуйста, не говори Катаре о трагедии, что произошла в Кипящей скале… — а от воспоминаний сердце заходится, дышать становится трудней, легкие каменеют. Сокка обращает на Зуко испещренный надеждой трусливый взор, убеждаясь, что никто из присутствующих не стал невольным свидетелем их разговора. — Она просто этого не вынесет… — а Сокка умоляюще добавил, пока Зуко, казалось, и вовсе перестал дышать. — Она не готова это узнать… — впал в отчаяние, не зная, какие слова подобрать в свое жалкое оправдание. — Умоляю, не проболтайся, это очень важно, — сдвинулись тяжелые брови Сокки, пока лицо Зуко напротив — внезапно разгладилось, умиротворенное, точно боль, что мучила его — внезапно отступила. Глаза Зуко тягуче открываются, — от неожиданности Сокка даже отпрянул, стоило Зуко повернуть свое обезличенное усталостью лицо, казалось, его кожа стала еще белее, чем раньше. Сокка ощутил какое-то настораживающее чувство, что сковало грудную клетку, иглами впиваясь под ребра.       — Да делай ты, что хочешь! — несдержанно выплюнул Зуко, отряхнув колени — выпрямился, и направился в сторону храма, сникая под мрачными сводами. Сокка продолжал какое-то время обдумывать, что сказать и как оправдаться, если что-то вдруг пойдет не так. Зубы больно впиваются в подушечку большого пальца, — Сокка нервно оглядывается, не в силах сыскать так жаждуемого успокоения.              Зуко, ныряя в обшарпанные стены храма, вжимается в них, желая слиться с устрашающими тенями. Чувствами желали вырваться из капкана трещавшей по швам выдержки. Ведя пальцами по кривым выбоинам, углубляясь в храм, минуя несколько комнат, Зуко безошибочно находит свою, на секунду он застывает в недоумении, странное путающее сознание чувство не дает сделать и шага. От старости и сырости стена в некоторых местах осыпалась, потолок испещрен трещинами, словно старыми незаживающими ранами, с которых то и дело что-то сочилось. Запах в храме стоял терпкий, затхлый, удушающий, сохранивший остатки прежнего быта и еле ощутимый аромат дыма. Свалявшийся матрас поросший мхом, обтянутые паутиной выбитые окна, окутанные пылью и копотью полы — все это в одночасье исчезло, как если бы он на мгновение вернулся в прошлое. Углубляясь осторожно в комнату, резко обернувшись, завидев странное движение — его встречает затертое металлическое зеркало, на подставке которой примостился его гребень, а чуть поодаль — ножницы. Брови Зуко раздраженно свелись, он в одночасье потерялся, ощущая глубокое чувство неправильности, сопряженное с сильнейшей неприязнью. Кто-то был здесь, кто-то трогал его вещи, кто-то… — от возмущения едва не задохнулся, его глаза в молчаливой ярости не моргали. Пагубная тяга взять что-нибудь острое и явить себя настоящего — одолевала. Перед глазами вставали картины, как одна за другой его королевской рукой вспарывались чужие глотки, проливающие мещанскую кровь. Ему смешно, однако лицо его остается неприступным, отрешенным, и все таким же измученным. Его преследовали гнусные мысли об Азуле: ее последние слова, ее показная холодность, он чувствовал себя крайне униженным. Он был уверен, что его план если не идеален, то хотя бы хорош, он праведно и мысли не допускал, что Азула дерзко посмеет ему отказать. Кто угодно, но только не она, — его лицо мгновенно потемнело, он видел в зеркале, как некогда краснеющие щеки приобрели нездоровый оттенок: как если бы на нем проступило сразу множество синяков. Он сгорал на огне собственной ярости, которую никак не мог произвести на свет, разубежденный в собственном величие. Его застала боль где-то в области сердца, охватившая грудную клетку.       Он так и замер, едва сдерживая скорбь, — он возненавидел Сокку, возжелал отмщения Катаре, мечтал столкнуть в пропасть Суюки! Будто потеряв сознание, Зуко валится наземь, а затем ползет, точно раненный, подволакивая ноги, пока шепот в его голове постепенно не становится женским, все больше и больше напоминая мамин. Тот самый, который он слышал в последний раз, тот самый, что почти истерся с памяти, но который будоражил в кошмарах… Каменный каркас ничтожно узенькой койки оказался в нескольких местах отколот, Зуко в презрении морщится, протягивает руку, видя, как та растворяется в темноте. Он жадно шарит по полу, а затем, ничего не найдя, едва сдерживая подступающую панику, — полностью заползает под кровать, оказываясь в душной мрачной тишине. Его глаза моментально находят кожаный чехол, что он привязал с обратной стороны изголовья, срывая веревочку, которой тот оказался перемотан — в глаза проливается яркое флуоресцентное свечение. Его губы дрогнули, он едва не задохнулся, в суматохе вытаскивая шприц, заполненный ослепляющей светящейся жидкостью. Если не остановиться, если не попытаться сделать хоть что-то и отдаться в лапы разрушению, он потеряет все то немногое, что у него едва осталось, и даже надежду, и даже уверенность. Азула никогда не простит ему этого… — он не знал, как объяснить, почему после всего случившегося ее мнение для него хоть что-то значило, что она единственная, кто мог владеть его мыслями. Оставляя после себя пепелище, принц Зуко мучился от болезненного одиночества, лихорадочно пытаясь от этого чувства сбежать, ведомый недосягаемой свободой. Его пальцы, приготовившись, зажимают тонкий стеклянный шприц, Зуко смотрит на него всего мгновение, пока голос в его голове умоляюще убеждает этого не делать, отринув глупые страхи и сомнения. Голос, который побуждает поддаться искушению, и утопить весь мир в горе, печали и тьме… — и эти мысли заставляют улыбнуться, выбивая искру безумной радости. Зубами стягивая защитный колпачок, без раздумий, Зуко одним точным рывком загоняет иглу под кожу, ощущая тяжесть холодного металла. Игла толстая, грубая, точно колючка ядовитого дикобраза, вену словно разорвало, стоило надавить большим пальцем на поршень, вливая жидкость. На его глазах вены засияли, обрисовывая контур, плавно сникая в скрытое под кожей хитросплетение жил. Это было невероятно быстро, но вместе с тем нестерпимо больно, Зуко скривился, вытаскивая опустевший шприц с осторожностью, закидывая глубже под кровать, зажимая кровивший прокол. Черная, словно маленькая спелая ягодка, на его предплечье вздулась капелька, — выползая из-под кровати, точно испуганный кошмарами ребенок, Зуко поднимается с колен, выпрямляясь.       — Зуко… — не успевает осмыслить, как чей-то звонкий голос застает врасплох, его понурые плечи ссутулились, его измученное печальное лицо еще сильней побледнело, он упрямо не обернулся, лишь убрал руку с предплечья, наблюдая моментально затянувшуюся рану. — Не знаю, заметил ты или нет, но я прибралась в твоей комнате, — начинает дружелюбно — издалека, Зуко в пренебрежении — так и не обернулся, лелея и не отпуская застывший в памяти образ сестры, все, о чем он столь горестно мечтал — это обернуть время вспять, чтобы уже никогда не расставаться с Азулой. Что она хочет? Что? Замуж? Трон? Детей? Он согласен! Согласен на любое требование, только бы она была подле, только бы никогда не бросала, только бы смотрела на него с присущими ей обожанием и издевкой.       Перед глазами всплывают воспоминания: он и она, такие малые несмышленые дети, бегущие по пушистому зеленому холму на Угольном острове. Азула как обычно толкнула его сзади, неожиданно, исподтишка, шепнула что-то угрожающе на ухо, напугала и убежала. Ему казалось, что это забавная маленькая игра. Обернувшись, Зуко едва махнул грядущему по пятам — отцу, вроде бы отец даже улыбнулся. Зуко изо всех сил старается нагнать сестру, трава под ногами шелестит, он в ней вязнет, Азула все ближе и ближе, — заметно уставшая, она сбавляет шаг, не подозревая, что Зуко ее почти коснулся. Он неожиданно хватает ее под ребра, она взвизгивает, а ему смешно, да так искренне, он почти срывает глотку, а она — изумленная, тяжело дышит, насупившись. «Идиот!», — пальчики ее сжались, губы сложились в ломанную линию, она наотмашь бьет его под колено, и он, потеряв равновесие — валится на спину, точно покосившееся от урагана дерево. Его азарт как рукой сняло, в нем заклокотала злость, особенно, стоило Азуле оглушительно победоносно расхохотаться, она строила ему рожи, тыкала пальцем, без конца обзывая. Перед глазами потемнело, она опозорила его при отце. Моментально поднявшись, не рассчитав сил, Зуко грубо толкает ее, Азула отшатнулась, переставляя ноги — запутавшись — свалилась с криком в траву, утонув в ней, как в водоеме, всего секунду была тишина, а приятное чувство мстительного триумфа наполнило внезапно до краев. Зуко торжествующе улыбнулся, а затем она оглушительно заплакала, закричала, отчего лицо Зуко в беспокойстве перекосило. В воспоминаниях Зуко навсегда остался шум отцовских шагов, он оказался возле них с невероятной скоростью, Зуко не помнит, что конкретно он им говорил, но папа тогда его очень сильно ругал, до такой степени, что Зуко едва не разрыдался. Папа протягивает руку, помогая Азуле встать, а она театрально падает ему в объятия, коварно прищурившись, исподтишка посматривая на Зуко, она ушиблась, по ее лбу тонкими кровавыми штрихами запечатлелись несколько царапин. Она обвивает отцовскую шею руками, а сама за его спиной строит Зуко злые рожи. Не успевает Зуко и звука произнести, как ноги едва не подкосились, стоило отцовской руке со звоном приложиться о его ничего не подозревающий затылок. Это был жестокий праведный удар, который, казалось, сотрясал все его существо, это было невероятно больно, в ушах в одночасье зазвенело, перед глазами все поплыло, Зуко не помнит сколько именно он пробыл в таком состоянии, но голова потом болела еще несколько суток. Он так и не рассказал маме об этом, зная, что она, скорее всего, за него не заступится.       — Эй, что с тобой?.. — мягко поинтересовалась Катара, бесцеремонно не спросив разрешения — переступая порог его комнаты, он резко обернулся, посмотрел на нее с вызовом, обиженно, но так ничего и не сказал, столкнувшись с искренним непониманием на ее лице. — Пока вас с братом не было, я решила устроить генеральную уборку, неизвестно, сколько еще мы здесь пробудем… — опустила она взгляд, чувствуя напряжение, что повисло в воздухе, заставляя ее моментально краснеть.       — Решила удостовериться, что я ничего не прячу? — ощерился, посмотрел на нее с такой угнетающей уверенностью, параноидально пройдясь по всем углам комнаты, что показалась ему в одночасье чужой. Она вероломно и самонадеянно своими самыми лучшими намерениями нарушила его привычный мир, отнимая ощущение безопасности. Его лицо в приглушенной ярости едва заметно пошло рябью, он сдержался, чувствуя, как ее близость заставляет терять голову, как чудовищные первобытные чувства желают взять над ним верх. Она была мало в чем виновата: глупая необразованная девчонка — селянка из ледяного захолустья, хорошая, заведомо отлично выполняющая роль жены и матери… Катара сделала шаг вперед, отойдя чуть ближе к окну, выглядывая, не замечая, как воровато он уставился ей в спину, гадая нашла она что-нибудь в его комнате или нет?.. Неосознанно, почти инстинктивно, Зуко бесшумно стаскивает притаившиеся у зеркала ножницы, так страждуще представляя, как красиво будет смотреться ее алая кровь на его бледных пальцах. Эти мысли взывали к животному, спрятанному в недрах воспитания — удовольствию, — он сжимает зубы, опуская плавно руку, чувствуя, как металл отрезвляюще холодит кожу. Ну вот умрет она, а что дальше? Как ты объяснишь это Аангу, как оправдаешься? — именно эти мысли, обращавшиеся к его человечности — заставляли оступиться, не спешить, думать медленней, оттягивая неизбежное. Аанг никогда не простит тебе этого, а терять Аанга нельзя… не сейчас… — дышит ровно, пытаясь совладать с обжигающим нутро рвением воткнуть эти наполированные ножницы ей прямо в шею. Он, едва ощутимо, мелкими неуверенными шажками сокращает меж ними расстояние.       — Да, я не доверяю тебе… — призналась необдуманно. — Но ты нужен Аангу, ты помог моему брату вернуться живым… Сокка мне все рассказал, — обернулась внезапно, заставляя Зуко обомлеть, а его прежние чудовищные мысли — тотчас же рассеяться. Его острое желание покончить с ней стало плавно сникать, пальцы, обхватывающие кольца ножниц — ощутимо ослабли. Должно быть, его последний укол только сейчас коснулся сердца, разбегаясь по всему телу, доходя наконец до мозга.       — Хочешь отомстить?.. — резко переводит тему, не желая слушать ее пронизанную сантиментами лирику. Катара распахнула губы, взирая на него снизу-вверх, поежившись, слегка отступая, словно испугавшись.       — Не понимаю, о чем ты? — а она смотрит в упор, глаза шарят по его лицу, жадно вцепляясь в каждый сантиметр, находя его неотвратимо притягательным.       — Давай прикончим того человека, который убил твою мать? — смотрит не отрываясь, вынуждая Катару от смущения сначала побагроветь, а затем на глазах от ужаса побледнеть. Его вопрос застал ее врасплох, она задумалась, опустила взгляд, нервно мечась, не давая даже самой себе однозначного ответа.       — Эй Зуко, вот ты где! — настиг их надтреснуто восторженный Сокка, заставив обернуться. Зуко вопросительно выгибает бровь, делает несколько шагов в сторону, незаметно возвращая ножницы на прежнее место. — Катара, что ты здесь делаешь? — Сокка счел заминку подозрительной, с прищуром испепеляюще посматривая на обоих. Зуко не дрогнул, словно его это не касалось, но Катара в ступоре опешила, вроде разозлилась, а вроде и смутилась, не зная, что ответить. — Шуры-муры, да? — поиграл многозначительно бровями, карикатурно посмеиваясь, находя обстановку, царившую в этой комнатенке — тревожной.       — Заткнись, Сокка! — вспылила Катара, моментально озлобившись. — Ты не видишь: мы разговариваем?! Что ты хотел?       — Зуко, я хотел с тобой поговорить… — минуя Катару, с надеждой вытянулось лицо Сокки, на что Катара недовольно сложила руки. Она взглянула на Зуко, который, словно в подтверждении ее догадок — и бровью не повел, выказывая преступную незаинтересованность.       — Зуко! — будто мотылька — его привлек свет, Аанг с воодушевлением, широко улыбаясь, тоже заглянул в комнату принца, Аанга моментально берет замешательство, стоило застать всех этих людей вместе. Аанг опешил, чувствуя, что ворвался не в самый подходящий момент. — Я… я просто хотел показать, чему научился в твое отсутствие… — ежась под пристальностью, наскоро поспешил оправдаться. — Я невовремя, да? — смущенно спросил.       — Вообще-то да! — раскинул руки Сокка.       — Нет, все в порядке, — поспешил заверить Зуко, тотчас же, неожиданно для всех — направившись в сторону Аанга. — Пойдем, покажешь, — натянул дружелюбную улыбку, получая в спину лишь недовольные взоры под сведенные у переносицы брови. Уходя, Зуко обернулся, задержав взгляд на Катаре, отчего у нее земля ушла из-под ног, если раньше ей казалось, что его предложение всего лишь неудачная шутка, то теперь она задумалась всерьез. С досадой прикусив ноготь большого пальца, она остается неподвижной, пребывая в мучительных раздумьях, Сокка с упреком что-то неразборчивое буркнул Зуко в след.       — О чем вы говорили, Катара?.. — взволнованно поинтересовался, стоило им остаться наедине. Тяжким бременем упавшие, — ее не отпускали сомнительные думы, еще никогда ей не казалось, что отмщение будет столь близко, руку протяни, и его можно будет поймать. От настойчиво приближающихся шагов, Катара невольно дрогнула, поднимая на брата сомневающийся взор, казалось, Сокка был встревожен не меньше.       — Да так… — пожимает плечами, откидывая волосы. — Я просто пришла поблагодарить его за то, что он вернул тебя живым, — она постаралась улыбнуться своей самой мягкой улыбкой. Сокка насторожился, однако его дерганная ухмылка не показалась ей странной, Сокка сделал было шаг назад, как голос сестры пригвоздил к месту:       — О чем ты хотел поговорить с Зуко? — приглушенным, почти утробным сделался ее тон, он чувствовал ее скользящий по спине — внимательный с нотками подозрения — взгляд. — Какие-то секреты? — в ее интонации отчетливо слышалось недоброе подстрекание, они с Катарой поравнялась, она заглянула ему в лицо. К горлу Сокки подкатил ком, он замер, хлопая бездумно глазами, и лишь спустя какое-то время опустил лицо, встречая встревоженные глаза сестры. Катара не отступала, отчётливо опасаясь нащупавшую фальшь.       — Всего лишь совет насчет девчонок… — коснулся он массирующим движением собственной шеи, сникая, ссутулившись. — Кажется, у нас с Суюки не все так гладко… — намеренно сгущал краски, на глазах угасая. Катара с досадой всматривалась в него, чтобы в какой-то момент ободряюще потрепать за плечо, казалось, она хотела что-то напутствующее сказать, однако решила не вмешиваться, лаконично добавив:       — Если захочешь поговорить — я всегда рядом, — ласковая, почти родительская улыбка, прикосновение родных пальцев, оставляющие на коже убаюкивающее тепло, от ее слов по венам растеклась легкость и вера в лучшее. Он намеренно оберегал Катару от того, что приключилось в тюрьме, если бы не его жертва, если бы не его выдержка, и так шаткое спокойствие в команде — разрушится. Катара не виновата, она не заслужила узнать об этом сейчас: в столь поганое и ненадежное время, это могло подорвать не только ее настрой, но и здоровье. Сокка уже однажды потерял маму, затем вот и папу, и он был готов на любые ухищрения — только бы сохранить этот несчастный клочок безопасности, который имелся у них с Катарой. Сокка проводил ее долгим тревожным взглядом, а сам шагнул вглубь снедающего мраком коридора, стены были промозглыми, Сокка сразу же поежился. Он взглянул, щурясь — в яркое окошко, наблюдая за ревущим фонтаном, — послышался заливистый смех Аанга, он оживленно хвастался парочкой отработанных ударов. Застыв в нападающей грозной позе, Аанг ожидал оваций, однако, не теряя присущего ему снобизма, извечно недовольный Зуко подходит к Аангу, и требовательно постукивает по вытянутой руке, а затем снисходительно подталкивает в спину. Казалось, такому человеку как Зуко очень сложно, если не невозможно — угодить, всегда лучезарный, и всегда преисполненный веры в лучшее Аанг — внезапно сник, кто бы мог подумать, что его столь сильно ранит скромное недовольство наставника. Сокка лишь фыркнул, смотреть на напыщенные попытки принца Зуко выглядеть хоть сколько-нибудь весомо — вызывали отвращение.       Добравшись до своей небольшой комнатенки, Сокка встречает заботливо устроенный порядок, — он невольно улыбнулся, поблагодарив духов за то, что подарили ему Катару. Укол вины тотчас же пронзил грудину, стоило возвратиться к мысли, что он предал доверие сестры, что он, возможно, и есть причина смерти отца… Сокка обездолено рухнул на кровать, схватившись за голову, на глаза накатывали слезы, он закрылся руками, пока обвинительные мысли сами собой выносили неутешительный вердикт. А что, если он виноват в гибели отца? Если бы он не рискнул глупо погеройствовать — ничего бы этого не было! Не окажись он в тюрьме, возможно, отец был бы жив! — а горе накрывает с головой, наружу прорываются грудные рыдания, Сокка впивается ладонью в рот, наперекор чувствам приказывая себе замолчать! А где-то издали, под шелест фонтана до него доносились ничего не подозревающие голоса Аанга и собственной сестры. И вроде бы мерзавец-Зуко здесь вовсе не при чем, он ровно также, как и сам Сокка — пытался выжить в тюрьме, но что за чувство тогда необъяснимо преследует по пятам? Почему там, где появляется Зуко — всегда случаются какие-то несчастья? Можно ли считать совпадением столько свершившихся при загадочных обстоятельствах — смертей? Зуко — это будто настигшее их в спасительном облике — страшное проклятье, предзнаменование чего-то ужасного. Один за одним — они исчезали, гинули, канули, как если бы кто-то вычеркивал их имена из своей записной книжки. Страшно не за себя и не за свою жизнь, а за еще не угасшую жизнь Катары, ведь она — это единственное, что у него осталось, вместе со светлыми воспоминаниями. Сокка шелохнулся, стоило ощутить пробежавшийся по щиколоткам холод, ощущение чего-то неотвратимого настигло его неожиданно, страх поедал изнутри, стоило вспомнить голос, что внезапно ворвался к нему в голову, точно в настежь распахнутое окно. Он окоченел от ужаса, вместе с тем предвкушая, желая постичь столь необъяснимо пьянящее притяжение, оно запело хором самых мелодичных голосов, которые только возможно вообразить. Кто-то звал его, звал так, что сопротивляться было невозможно. Сокка смотрит под ноги, а там серый замызганный пол, что не отмоет ни одна магия, тень, что пролегала вдоль кровати — искушающе напевала, словно тая в себе неизвестного. Сокка мимолетно отпрянул, представив, что что-то схватит его и утащит во тьму. Он сполз вниз, опираясь на колени, заглядывая обомлевше под кровать, а там, среди скопившегося обугленного хлама, вперемешку со мхом — притаилась синяя маска. Сокка не поверил своим глазам: как она здесь оказалась? Кто ее сюда положил? — а рука сама тянется, прильнув к холоду дерева. Сколько не старался — Сокка не мог достоверно вспомнить, куда подевалась эта маска в моменты побега, все было так сумбурно, в такой суматохе, что он едва мог прокрутить произошедшее в нужном порядке, ведь его мысли занимал лишь отец. Как только на маску упал луч света, она уже не казалась столь жуткой, столь страшной, а скорее нелепой — смешной, — Сокка даже хохотнул, он приложил ко лбу пальцы, задумчиво сведя брови. Какая-то неумолимая уверенность заполонила его голову: а, может быть, это я спрятал маску здесь? — взглянул на кровать, а затем на маску и так несколько раз, и чем больше он сомневался, тем ощутимее верил. Сокка выпрямился, воссияв от вспыхнувшей гордости, что твердила ему шепотом маски, что он самый умный, самый правильный и самый справедливый. Стоило заслышать голоса ребят у фонтана, как его тотчас же озадачила мысль: как он объяснит присутствующим откуда эта маска? А особенно Зуко? — нахмурившись, Сокка твердо решает покончить с глупостями, закончить с играми и больше к этому не возвращаться.       Оглянувшись, убедившись, что он совершенно один, он направляется по коридору, а затем сворачивает в несколько поворотов, останавливаясь возле гигантской истлевшей картины, что некогда демонстрировала сочный пейзаж в знойный летний день. Всё едва закончилось, подвергать себя необдуманному риску Сокка больше не видел смысла, — не обратив внимание на стертую пыль в торцах рамы, он приподнимает весомое полотно. Это именно то место, где он и нашел эту дурацкую маску, стоит вернуть ее, и ее хозяин лишь уверится в собственной неполноценности, ведь рано или поздно найдет. Картина со скрежетом поддается, Сокка срывает ее со стены, неаккуратно роняя рядом. Огромная и невероятно глубокая трещина образовала продолговатую жуткую дыру, Сокка смотрит в нее, точно в бездну, чувствуя, как тьма сосет из него все хорошее, оставляя только отчаяние. Стоило глазам пообвыкнуть, как вдалеке он видит какой-то странный предмет, предмет, которого раньше не было. Когда Сокка рыскал здесь в последний раз — он отыскал синюю маску, но теперь… Очертания размытые, однако в темноте мало что можно разобрать, — Сокка смело тянет руку, ему кажется, что Зуко побывал здесь снова, наверняка оставив что-то ценное. Возможно награбленное со дворца золото? А, может быть, какое диковинное оружие? — рука пролезла почти до локтя, стоило ладони коснуться чего-то ледяного и неестественно мягкого, как сердце застучало быстрей. Предчувствие говорило, что он нашел что-то невероятное, возможно что-то, что поможет избавиться от Зуко?.. В нос ударил ужасающий запах смерти и гнили, Сокка сморщился, едва сдерживая отвращение, он чуть не подпрыгнул, стоило пальцам нащупать россыпь… волос?.. — он отпрянул, точно ошпаренный, взглянув на собственную ладонь, вскрикнул, увидев следы чьей-то крови. Приставным шагом, точно завороженный — Сокка приближается вновь, с яростью вытирая ладонь о штаны. Пристально вглядываясь в таинственную дыру, сглотнув от ужаса, он в шоке замирает, ведь то, что он всего мгновением назад трогал — оказалось отрубленной головой. Он шелохнулся, а двинуться с места не смог, страх парализовал, заставляя ноги прирасти к земле, он отчаянно не оставляет попыток сделать шаг, но ноги не слушаются, увязнув в земле.       — Ага! Попался! — выпрыгнув из темноты — внезапно взревела Тоф, праведно тыча в него пальцем, ее глаза были преисполнены нездоровым восторгом, а под ними пролегли глубокие синяки, как если бы она не спала несколько ночей.       — Я… я… — только и смог выдавить из себя Сокка, прижимая к груди синюю маску.       — Я знала! Я знала! — заголосила она самозабвенно, одухотворенно, точно разгадала невероятно сложную загадку. — Я следила за этим местом!.. — прошипела, а Сокка хотел было отстраниться, да провалился в толщи земли еще глубже, стоило Тоф едва ощутимо стукнуть по земле пяткой.

      — Что случилось? Почему ты так кричишь? — нервно хватаясь за лицо, прибежала Катара. Сокка, по колено утонувший в земле, распахнувший испуганно глаза —прижимал к груди странную маску, его губы дрожали.       — Это он! Это он! — кругами ходить Тоф, не подпуская ближе. — А я все понять не могла… но я знала! Знала, что ты вернешься к месту своего преступления! — присогнувшись, уставилась она на него, с укором сузились ее глаза, а Сокка замотал отрицательно головой.       — Я ничего не делал! — закричал во все горло, что аж пыль с потолка посыпалась.       — Тоф, объяснись! — настаивает Катара, подходя вплотную, схватив за запястье, насупившись, Тоф с подозрением сводит брови, однако выжидательно молчит.       — Что стряслось, ребята? — развеивая темноту, из противоположного конца доносится вопрос Аанга, он и Зуко, придерживая животрепещущее пламя, настороженно приближались.       — Вот! — подбежав к зияющей в стене дыре, поднимаясь по моментально выросшим из-под земли ступеням, Тоф окунает в сквозящую темень руку, исчезая там практически с головой, чтобы в одночасье показаться, лицо ее сияло и трепетало от предвкушения, ведь она была уверена, что поймала преступника, что она раскрыла это нелегкое преступление! Ее маленькая, но жилистая рука, сгребая грязные окровавленные волосы, держала перекошенную от разложения голову. Все присутствующие, и даже Сокка — оглушительно ахнули, задержав дыхание, стоило свету пламени упасть на изуродованное поплывшее синеватое лицо, в нем еще можно было узнать Хару. Один глаз почти выкатился, а другой наоборот почти впал, затянутые бельмом, невидящие, на сине-зеленоватой коже, его губы почти усохли, через них уже проступали крепкие зубы. Катара, не выдержав — отпрянула, закрываясь руками, Аанг поспешил заслонить Катару собой, выступая вперед. Расталкивая столпившихся, задевая нечаянно принца Зуко, на крики отозвалась и Суюки, увидев обескровленную оторванную голову, она тотчас же зажимает нос, хватаясь за стену. А Тоф, будто суд, демонстрирующий правосудие, играючи оголяла страшную, таившуюся ото всех столь долго — находку. Она всматривалась в присутствующих жадно, неотрывно, ища в их глаз хоть что-то, что выдавало бы причастность, ее оголенные ноги слышали шум сразу всех сердец.       — Объясни же наконец: что здесь происходит! — требует Аанг, а возгласы и девичьи всхлипы затопили мрачный закуток.       — Скала показала мне это! — отринув страх, смело заявила, и Тоф не видела, как в этот момент недоуменно распахнулись глаза, все это время сохранявшего молчание Зуко. Сглотнув, он лишь бегло обернулся, протягивая Суюки руку, в которую она вцепилась, точно в спасение утопающий. — Мне сразу стало казаться странным такое поведение Сокки, ведь он все время искал виноватых, уверяя, что это сделал кто-то из нас, — а Сокка аж вздрогнул, умоляюще посматривая на каждого. — Он был так уверен… наверное, хотел быть пойманным! — обернулась, вперив в него мертвую голову, заставляя посмотреть Хару в стекшее, точно воск — лицо. Сокка не выдержал, взвыв:       — Я здесь не при чем! Я этого не делал! — закрывается ладонями, а перед глазами отец, разорванный на части, которого выносили из камеры, точно мусор.       — Ты знал, что Катаре нравится Хару, а потому решил избавиться от него? Или… — призадумалась она.       — Тоф, перестань! — требует Аанг. — Убери эту голову! — в отвращении скривился, а Тоф, будто очнувшись от страшного сна, внезапно взглянула на руку, которая беспринципно сжимала чужие волосы, отмахнувшись, словно от наваждения, ее пальцы разжимаются, а голова с глухим стуком откатилась в сторону.       — Да что у вас здесь происходит?! — не выдержав, вперед выступила Суюки, воинственно взглянув сначала на Сокку, а затем на всех остальных. Аанг замялся, опуская опечаленные глаза, словно не зная, с чего начать.       — Кто-то убил Хару, причем особо зверским способом! — поспешила объясниться Тоф. — И все ведут себя так, словно ничего не произошло! — возмутилась, сложив на груди руки. — Трудно понять, кто это был, однако, когда Зуко и Сокка без следа исчезли, я подслушала скалы, и они мне указали на это место, — показала дыру в стене. — Я увидела то, что все это время было внутри этой стены, и не передать словами, что я испытала!.. — ругающе смотрит на каждого.       — Почему ты не сказала? — непонимающе запротестовал Аанг, переходя на повышенные тона.       — А зачем? — насупилась. — Сокка и Зуко нет, а пока их не было — никто не умер, не знаю почему, но я была уверена, что тот, кто это сделал — обязательно вернется за этой головой, — она сказала это холодно, цинично, со знанием дела.       — Да почему именно я?! — разозлился Сокка. — Это Зуко! — забегали его глаза, столкнувшись с непробиваемым изумлением принца, в неверии Зуко даже сделал шаг назад.       — Так это ты украл мою маску? — внезапно разомкнулись его губы, проливая в свет лишь глухой к обвинениям — упрек. Сокка на секунду опешил, опустил трусливо глаза, а пальцы все еще стискивали маску, огораживаясь от случившегося, будто щитом.       — О, как я могла это упустить! Ты же еще и вор, и я лично видела, как ты держишь эту маску в своей комнате, — испытав шок от столь очевидной детали, Тоф обернулась, на этот раз склонившись над ним, будто надзиратель.       — Сокка, это правда? — со всхлипом отозвалась Катара, пробираясь вперед. Он не смог произнести ни слова, лишь обескураженно смотрел, не в силах совладать с охватившим его ужасом.       — Я никого не убивал, — замотал уверенно головой, так и не выпуская маску из рук. — Я нашел ее случайно — в этой дыре, — начал было, однако, казалось, его уже никто не слушал, он видел в глазах ребят печаль, горстку презрения и ворох неверия. — Да, я украл маску! — нехотя сознался, после чего на лицах присутствующих отпечаталось самое настоящее осуждение, однако, взглянув на Зуко, Сокка не увидел в нем ничего, кроме едва проступившего удовлетворения. — Но я не имею отношения к этому! — ткнул он пальцем в отрубленную голову.       — Зачем ты украл эту чертову маску?! — в истерике взвизгнула Катара, а из глаз ее выбились слезы, еще никогда он видел сестру столь опечаленной, столь глубоко раненой тем позором, который он на них навлек.       — Но я нашел ее здесь, — шепотом оправдывается, указывая на зловещую дыру в стене, но Катара, казалось, его даже не услышала. — Это Зуко ее спрятал там!       — Брехня! — моментально перебивает, выступая намеренно вперед, Сокка под его взглядом стушевался, чувствуя себя униженным. Все как один — смотрели на Зуко с пониманием, не тая и намека на сомнение, не то что на него… — Она пропала у меня из комнаты, — обернулся внезапно к Катаре, которая, вздрогнув, точно по ее пальцам прошелся ток, начала поправлять волосы. Предательница! — сжались злобно губы Сокки. — Зачем ты наговариваешь на меня? — поразительно снисходительный, но мягкий тон, а от звука его голоса Сокку аж потряхивало. Мразь! — остервенелым сделалось беспомощное выражение Сокки. — Я же помог тебе встретиться с отцом, — а все присутствующие, открыв рты — завороженно слушали его, и как на зло — ему было не возразить. — Я же помог тебе вызволить Суюки, — нашел среди остальных, повернулся к ней, и губы Зуко тронула слабая ужимка, а от его щедрых признаний ее лицо даже в смущении вытянулось. Аанг, с понимающей доброй улыбкой вслушивался в каждое слово, и ведь он верил ему… — Сокка поник, не зная, что ему делать. Всё было против него, он попал в западню, выбраться незамеченным не получится. Он на дне и это конец. — Я пошел с тобой лишь потому, что не хотел, чтобы Катара осталась без брата, — а от этих слов на ее глаза заблестели. — Я знаю, каково это: терять семью… — Зуко выдержал драматично паузу, а затем продолжил: — Я изменился, — а он произнес это галантно, с налетом с роскоши. — Знаю, в это трудно поверить, — скромно опустил глаза.       — Не надо, не оправдывайся! — возмутилась Тоф. — Его поймали с поличным, он теперь до конца своих дней будет отпираться!       — Да ты вынудил меня взять тебя с собой! — сдвинулись недобро брови Сокки, он испепеляюще взглянул на Зуко, а тот так и остался демонстративно обескуражен. — Ты шантажом заставил сделать это! — насмехающимся сделался его тон.       — Для чего ты это делаешь? — не дрогнул Зуко, всмотрелся открыто и пугающе прямо. — Ты же сам попросил меня тебе помочь, ведь ты и понятия не имел, где находится эта тюрьма. И да, я потребовал взять меня с собой, но лишь потому что один бы ты не справился, — глубоким и бархатистым сделался его голос, отчего у Сокки в ярости аж поджилки затряслись. — Я хотел доказать Катаре, что мне можно доверять, — этой фразой, казалось, он умело ввел в заблуждение каждого, даже Суюки посмотрела на него оценивающе, как будто с другого ракурса. — Но вместе с тем, я ведь хотел и подружиться с тобой… мы ведь теперь одна команда, — Сокка аж побагровел, тогда как Аанг в благодарность кивнул, ободряюще касаясь плеча Зуко.       — Жестко… — нервно усмехнувшись, подытожил Сокка, чувствуя, что попался в ловушку. — Ты страшный человек! — прошипел сквозь зубы, ногтями впиваясь в синюю маску, прижимая все сильней к груди.       — Как вы надоели ругаться! — тяжко вздохнул Аанг.       — Я всего лишь хотел вернуть эту гребаную маску на место! — вкрадчиво, но достаточно агрессивно пояснил, продираясь сквозь толщи возмущений и возгласов. — Но кто-то меня хорошенько подставил! — обозленно прищурился, ткнув пальцем в Зуко, что даже не дернулся, так и не сдвинувшись с места.       — Зачем ты вообще украл ее? — вклинился Аанг, ошарашенно раскинув руками, поглядев с надеждой на каждого, словно ожидая найти ответ. Всех присутствующих настигла напряженная тишина, что, казалось, застыла в воздухе осязаемым облаком. Все с выжиданием уставились на Сокку, который, сколько бы он не пытался — не мог найти ответ на этот вопрос.       — Освободи его, — разверз тишину степенным приказом Зуко, вопросительно на него уставились все, окончательно запутавшись в происходящем.       — Но… — хотела было возразить Тоф.       — Не думаю, что Сокка и вправду мог такое совершить, — голос Зуко был глумливым, насмехающимся, Сокка слышал в нем это крайне отчетливо. Сокка ощущал себя в одночасье опрокинутым в чан с помоями, а затем вытерев о него ноги, тот, кто это сделал, после всего — протягивает ему милосердно руку помощи. Поразительная дерзость!       — Благодетель! Как же! — съехидничал Сокка, каверзно усмехнувшись.       — Все выглядит так странно… — смутно произнесла Суюки, поддаваясь мнению большинства, Сокка чувствовал, как из ее взгляда улетучивается былая забота, любовь и нежность, что некогда сияли в ней, стоило взглянуть на него.       — Думаю, Зуко прав, — неутешительно закивал Аанг. — Это место, — оглядел он мрачные обглоданные насилием стены, — Оно по-своему ад на земле. Оно несет в себе воспоминания убиенных, — на столь мрачной ноте девочки поежились, подойдя чуть ближе. — Я не хотел вам говорить, но это место кишит злыми призраками… — запугивающим и таким глубоким сделался Аанг.       — А давайте убираться отсюда как можно скорее, — требовательно заявила Суюки, пока Тоф, разочарованно — топнула пяткой, а земля, что обгладывала конечности — выплюнула Сокку, точно взбесившиеся волны грязь.       — Это стоит сделать даже из соображений, что вы могли принести с собой хвост… — кивнул в подтверждении Аанг. — Нам стоит притаится где-то в более безопасном месте, вот только… где?.. — взглянул он внезапно на Зуко.       — У меня есть идея, — знающе кивнул принц.

*      *      *

      — Прости, что пришлось тебя оставить, знаю, мы давно не виделись, — коснулась принцесса гладкой жемчужной чешуи, дракон внезапно приподнимает голову, посматривая так осмысленно, пугающе проницательно. — Все было хорошо? — спросила, понадеявшись, что Нигихаями ответит, но тот лишь продолжил тихо смотреть. Среди водной глади, приподнимаясь горделиво и напыщенно, Азула понимает, что он в хорошем настроении. — Мне нужна твоя помощь, — оглянувшись, словно в преддверии лишних ушей, проговорила, а прекраснейшие дикие просторы у берегов реки пусты и невинны. Вдали виднелись горы, а над Страной Огня разрасталось солнце, начиная отсчет очередного дня. Мягко оглаживая сомкнутую драконью пасть, принцесса отходит, взглянув на притаившуюся на вершине холма стражу, принцесса убеждается, что дракон всегда охраняем, всегда в безопасности.       — Госпожа! — хотела было взобраться на дракона принцесса, как знакомый скрипучий голос доносится откуда-то издалека. Неуклюже сбегая со склона, вцепляясь друг в друга, Ло и Ли, словно соревнуясь — ринулись к принцессе, стараясь настигнуть прежде, чем ее силуэт поглотят облака. Не произнося ни звука, лишь нетерпеливо закатив глаза, слыша их шаркающий сбивчивый бег, Азула утомленно вздыхает.       — Мы с Ли еще раз переговорили, покумекали… — старухи переглянулись. — Мы все сделаем в лучших традициях, доверьтесь нам. Может, нам тоже стоит отправиться с вами?       — Это еще зачем? — самомнение Азулы, раздувшись до необъятных размеров, больно поранилось о чужие сомнения. Она взглянула на старух надменно, немного насмешливо, и даже жестоко, подбоченившись.       — Позвольте присутствовать, так нам с сестрой будет спокойнее!.. — они умоляюще сложили ладони, застыв в почтительном поклоне, Азула в очередной раз окинула открывающиеся пейзажи, ловя взбеленившийся воздух.       — Хорошо, — наконец кивнула, а от затянувшейся паузы старухи в напряжении закряхтели. — Но не надейтесь, что это убедит меня прокатить вас на Нигихаями! — а на ее лице тотчас же расползлась ироничная ухмылка.       — Что вы, госпожа! — махнула брезгливо одна из старух, пока другая от страха выпучила глаза. — Мы доберемся своими силами, — убедительно кивнули. — Дорога нелегкая, тюрьма застыла на окраине засушливой провинции… — Азула жестом прерывает.       — Встретимся на месте, — выученная терпимость, она манерно помахала, а затем ухватилась за длинную шею дракона, пальцами вплетаясь в его густой загривок, огибая его тело ногами. Ледяной порыв ветра окатил сестер, стоило дракону сорваться с места, с прытью углубляясь в небеса.       Нигихаями быстро набрал высоту, лицо и тело обдавал грубый ветер, и чем выше они поднимались, теряясь в облаках, тем сильнее сковывало холодом, дыхания коснулся теплый пар. Прижавшись к дракону, ощущая холодность рептильной крови, принцесса сильней сосредоточилась на дыхании, отдавая приказ внутреннему огню. Жар, точно зажегшийся в темноте свет — озарил продрогшие конечности, приятно согревая. Они летели быстро, перед глазами оставалось ясное небо, пока под ногами трава сменялась песками, а пески красочными тропиками, пока на задворках оставались города, принцессу встречали дикие просторы и забытые села. Присмотревшись, можно было заметить, как огромные мулы, запряженные плугом терпеливо вспахивают простирающиеся до горизонта поля. Засмотревшись, Азула нервно вспоминает все случившееся: предательство Зуко, измену подруг, странное поведение отца. По прилету с Кипящей скалы Азулу трясло так сильно, что казалось, ее сердце в момент остановится и больше никогда не забьется. Надо быть самонадеянным недальновидным глупцом, чтобы не видеть взаимосвязь всего произошедшего, — из воспоминаний выбирается тронутое лихорадочным волнением лицо Зуко, его складные речи, что в миг разрушаются об исполинский гнев, нетерпеливая тяга к геройству Мэй. Флейта… — призадумалась принцесса, отыскивая в прошлом утерянный клочок.       Длинная, серебристая с перламутровым отливом, на ней четким контуром пролегал объемный дракон — тонкая работа, Мэй потеряла ее в день выступления. Азула никогда не забудет тот азарт, что всепожирающим пламенем всколыхнул где-то в груди. Мэй всегда убирала свою фамильную флейту в шкафчик, но, переволновавшись от новости, что ее отец все же нашел время стать зрителем ее дебюта — Мэй растерялась, ничего не заподозрив — оставила ее накануне выступления в классе, прямиком на парте. Холодная наощупь, приятно гладкая, Азула рассматривала ее в закромах собственных покоев уже во дворце, она позавидовала, как казалось — нечестному и незаслуженному успеху. Лицо Мэй, стоило понять, что драгоценная флейта без следа исчезла — на секунду мрачно дрогнуло, ее глаза наполнились слезами, Азула чистосердечно вызвалась помочь в поисках, организовав одноклассниц, вот только, какая жалость — ничего не удалось найти. Мэй была немногословна, но сдержана, точно солдат на тяжелой службе, — Азула втихаря ухмылялась, в глазах тая сочувствие, с подозрением поглядывая на каждого. И ей почти удалось разгромить дебют подруги, но вот: стоя уединенно посреди собственных королевских покоев и тайно сжимая чужую флейту, перед глазами вставало блестяще отыгранное, несмотря ни на что — выступление. Оказалось: Мэй талантлива, и ей было абсолютно неважно, на какой флейте показать лучший результат, — триумф подруги подкосил уверенность принцессы, заставляя ощутить себя скверно. Азула не помнит, как прошло ее собственное выступление, на которое даже пришли родители, однако в душе клоками буйствовало пламя, суматоха, а также волнение. Азула покраснела, даже сейчас, крепко держась за дракона — ей невыносимо стыдно за тот случай. Должно быть, ей даже не аплодировали с той же прытью, что аплодировали Мэй, должно быть, отец смущенно отводил взор, а на Мэй взирал с гордостью, да такой, будто та была его дочерью. Тлея под гнетом несправедливости, решая наказать обидчика — принцесса обхватывает чужую флейту с двух сторон, начиная сдавливать, желая услышать предсмертный треск, протяжный скрип, а вместе с тем насладиться плачущим лицом Мэй, когда та обнаружит находку в своем шкафчике. Несомненно, Мэй никогда бы не обвинила в произошедшем Азулу, но даже, если бы хоть толика сомнений в ней зародилась — Азула была уверена — Мэй ничего не сказала бы. Не посмеет. Будет также смиренно улыбаться и делать вид, как же сильно она дружит со своей принцессой, вынашивая план по очарованию Зуко. Не стоит недооценивать Мэй, эта девушка пойдет на многое, ради достижения собственных целей. Дура! — зубы сжав, процедила злобно Азула, а брови ее гневливо свелись, ведь в комнату, точно спаситель — зашел Зуко, он застал свою сестру за подозрительным занятием. Он без лишних вопросов все понял, ведь, должно быть, мерзавка-Мэй ему успела поплакаться. «Отдай!», — потребовал, посматривая свысока, точно она украла у него, Азулу обдает испепеляющим жаром, пойманная на горяченьком, она опускает мнимо взгляд, точно перед родителем. «Я расскажу все матери», — пригрозил, не опуская требовательно руки, всматриваясь строго, хорошо играя роль старшего брата. «А потом расскажу Мэй, ты же знаешь, что ее мать может об этом узнать, а если узнает она, то узнает и отец и Азулон… представляешь, как сильно тебя накажут?..», — он угрожал ей, исподтишка, едва ощутимо, заворачивая все случившееся в красивую обертку заботы. Тогда Азула подняла на брата уничтожающий, выжигающий своей чудовищной ненавистью — взор, и в этом взоре было все: и ревность, и зависть, и исполинский гнев, с которым она захотела доломать музыкальный инструмент. Зачем он пришел? — поджимаются губы принцессы, глаза пустились в облачную даль, Нигихаями плывет среди небес. Неужели Зуко действительно захотел справедливости, возжелал вступиться за Мэй, решил сыграть праведного короля?.. — тогда ее лоб покрылся испариной, гнев ослеплял, она замахнулась, сжимая в руке флейту. Зуко обомлел, испугался, сделал шаг назад, инстинктивно закрывшись, ее рука застыла угрожающе в воздухе, Азула боролась с сильнейшим желанием раскроить ему голову. Она гулко заплакала, вскрикнула, швырнув в него этот бесполезный кусок металла. Флейта пролетела мимо, упала на пол и с царапающим звуком откатилась к дверям. «Ненавижу! Ненавижу! Как же я тебя ненавижу!», — прохрипела ему в страстной обиде в тот день, а он лишь взглянул на нее хмуро, порицающе, однако ничего не ответил, забрал флейту и скрылся за широкой дверью. От воспоминаний становилось дурно, сердце было готово вырваться из груди, поток гнева не уходил, не утихал, — Азула лишь сильней вцепилась в гриву Нигихаями и дракон заскользил по небу быстрее. Под ногами простирались горные хребты, одинокие, устрашающие, вечное напоминание о спящем в недрах земли — огне, что целой цепью вулканов опоясывали страну. Они, точно спящие монстры, что в одночасье могли очнуться, и стереть с лица земли все, что когда-то называлось Страной Огня. Жрецы Огня обещали еще Созину, что будут убаюкивать хтоническую мощь огнедышащих хребтов, что если напевать камню песнь, колыбель, то жерла их усыхают, огонь сникает, уходя внутрь разломов.       Нигихаями накренился, снижаясь, в лицо задул ветер, заколка Азулы со щелчком открылась, распустив волосы. Иногда Азуле приходили в голову совершенно безумные мысли, начиная от того: как здорово было бы вспороть отцу глотку, заканчивая тем, что иногда она не может думать ни о чем, кроме него. И ей желалось противостоять строптивому отказу, его спокойствие лишь бередило чувства, раздирая незаживающую рану. Неужели он не понимал? Неужели не видел, что она готова была потерять и потеряла все, что когда-то создавало ее привычный мир — лишь ради него? Ради него одного! Он, как истинный мерзавец, решил, что смеет насмехаться над ее чувствами, проверяя их на прочность, что может быть лучше, чем всегда допускать мысль об измене? Ей было до слез обидно, что он посмел допустить мысль, что она могла сбежать к Зуко. К этому беспринципному предателю! И ради чего? Азула никогда ни одним пальцем бы не пошевелила, чтобы самозабвенно подарить брату так желаемое первенство. Ничто и никогда не заставит ее подчиниться, — даже попытки Озая уличить ее в измене. Она была уверена, что отец бередит ее, обуреваемый ответным чувством ревности. Гордец, слепец и просто негодяй! — она приходила в неистовство, зная, что ей приходится беспросветно унижаться, постоянно что-то доказывая. Но объяснить рационально свою связь с Зуко она не могла даже себе, как только пыталась — мысли заводили в тупик. Ей казалось, что она все делает ради общего блага, с легкостью отпираясь от всех своих грандиозных интриг.       За голой беспросветной вершиной, минуя засушливые, напоминающие пустыни — земли, там, где почва сохранила цвет застывшего в камне пламени, лишенное любых водоемов — в глубине душной расщелины, прямиком в опасном разломе — притаилось кровожадное здание с высокими башнями, несколькими десятками дозорных и витиеватой, огибающей по периметру — высоченной стеной. Черный дельфин — одно из строжайше охраняемых мест, тюрьма, где время останавливается, где жизнь прекращает иметь смысл, где каждый сон — единственная возможность забыться. Схватив Нигихаями за длинные острые рога, дракон недовольно рычит, вздернув волчью морду, его острозубая пасть раскрывается, он вдыхает испарения, что с разных сторон то и дело выбиваются с трещин. В этом месте воздух становился гуще, раздувая легкие, точно в них скопилась липкая каша, по лицу пробежала паника, все тело взмокло. Дракон пикирует, плавно опускаясь, дозорные машут флагом, над зданием раздается приветственный клич, минуя толстую стену, они перелетают ограждение, потеряв равновесие — Нигихаями неуверенно касается прогретой земли, скалясь, вставая на дыбы, завидев приближающихся стражников. Принцесса ловко и без посторонней помощи изящно спрыгивает, твердо приземляясь на ноги, ее пальцы тотчас же успокаивающе гладят дракона. Нигихаями делает несколько глубоких вдохов, — Азула обхватывает его вытянутую морду, касаясь щекой влажного носа, обаятельно просияв.       — Какая честь, ваше высочество, — окружила ее горстка солдат, отдавая честь. — Чем обязаны?       — Вы прибыли к нам с проверкой? Но проверка, вроде бы, была совсем недавно!..       — Начальник тюрьмы временно отсутствует! — запорхали вокруг нее. Она намеренно не одаривает никого из них вниманием, а лишь направляется по одинокой дороге прямиком к главным вратам одной из самых известных тюрем страны.       — Меня интересует один заключенный, — тотчас же обернулась, жестом приказывая распахнуть двери. Солдаты заметались, не зная, как в такой ситуации поступать, замешкались, однако, не найдя аргументов — пошли у нее на поводу.       — Принцесса, здесь содержатся самые ужаснейшие преступники… — осторожно, не отставая, идет за ней по пятам солдат.       — Я знаю, — остановилась внезапно Азула, а затем обернулась, всмотревшись так осознанно, что это даже пугало, мужчина не выдержал и сделал невольно шаг назад. — За одним из них я и пришла, — расталкивая бесцеремонно мешающих, резко и воинственно заявила.       — Нельзя, госпожа! — бежит за ней, а перед ней тотчас же открываются любые врата, пропуская с неосмотрительным безрассудством.       — Приказ Хозяина Огня, — моментально оскалилась, надеясь на дерзость, готовая применить силу, если что-нибудь будет не по ее. Как только тюремные двери монументальнейшего здания отворились, впуская, в нос тотчас же ударил неприятный запах, — Азула поморщилась, убирая с лица волосы, неосторожно приглаживая. Холл выглядел приветственным и никоим образом не выдавал тюрьму или любое другое место пыток: две высокие лестницы, уходящие, как могло показаться — в открытое небо и простирающееся вглубь скалы, лишенное света, запертое на несколько замков — помещение.       — Ваше высочество, рады вашему визиту, — громогласный клич, Азула моментально вскинула подбородок, находя источник шума. С самых верхов, не выдавая каких-либо эмоций, неторопливо спускался крепкий невысокий мужчина с уже поседевшей бородой. По благородным доспехам и нескольким отличительным знакам, принцесса понимает, что перед ней очередной начальник. Поравнявшись, он кратко поклонился, и в отличие от своих подчиненных — не дрожал. — Я заместитель, — начал свой утомительный рассказ, пока Азула, не теряя времени, бросилась вперед. — После происшествия в Кипящей скале начальник Черного Дельфина был вынужден отбыть на срочное совещание, говорят, в скором времени грядет очередная проверка… — он шел за ней ровно, не сбавляя и не ускоряя темп, пока принцесса приближалась к двери, что замуровывала в горных стенах провинившихся. — Слышал, вы были на острове в день происшествия… — его голос сделался подозрительным, Азула моментально скосила на него вопросительный взгляд. Тень предателя все еще падала на нее, брови сами собой недовольно сводятся, она хотела горячо возразить, однако не стала. — А еще, поговаривают, Варден схватил вашего брата. Принца Зуко, — на его имени в груди словно дыхание сперло, мир как будто перевернулся. Азуле стало казаться, что заместитель начальника тюрьмы смотрит на нее как-то по-особенному, да и интонация его, словно была изводящей, неприлично намекающей. Азула задышала глубже, ощущая таящееся в мыслях заместителя — осуждение, словно он хотел обвинить ее в пособничестве предателю, он даже смотрел, как будто бы с пренебрежением. — Вардена нашли убитым, вашему брату удалось сбежать… — а от такой пристальности Азулу берет тремор, ее пальцы сжимаются в кулаки, она готова была прижать заместителя к стене, вцепиться обуреваемыми огнем пальцами ему в ворот и заставить не смотреть на нее так обвиняюще.       — На что вы намекаете? — склонила подозрительно голову, прищурившись, делая шаг навстречу. Заместитель не отдалился, не выказал страха или сомнения, однако побледнел, резко замолкая.       — Ужасная трагедия! — всплеснул руками, давая нужную реакцию, Азулу на секунду отпустило. — Да накажут духи предателей! Да сотрет их с лица земли гнев повелителя! — затараторил, а Азула требовательно улыбнулась, посмотрев на запертую дверь. — Госпожа, приказов о помиловании заключенных не поступало… — его твердость начинала утомлять, она огляделась по сторонам в поисках чего-нибудь тяжелого, в голове проигрывая оправдания, которые она преподнесёт отцу. Папа наверняка будет злится, ударит поверхность стола или разобьет пару стаканов, но он однозначно не сможет по-настоящему ее наказать. Азула знала и верила, что Озай не просто ее любит — он жить без нее не может, нутром ощущая, с какой силой он пытается это скрыть. Это было ниже его королевского достоинства.       — Я только что прямиком от самого Хозяина Огня, — развела она в невинном жесте руки, тая за дружелюбной улыбкой кровожадные мысли, ненавидя этого человека за неповиновение.       — Указа не поступало, госпожа… — не отступает, заставляя принцессу осклабится, ее выражение сделалось пугающим, гнетущим, хоть и таило в себе улыбку.       — Будет вам бумажка! — разозлилась. — Бюрократы! Открывай дверь, а иначе это сделаю я, — подошла ближе, касаясь ненароком его плеча. — Вы ведь знаете, как трагически погиб ваш коллега, не хотелось бы, чтобы подобное повторилось, — решив воспользоваться собственным незавидным положением, всмотрелась в заместителя Азула, заставляя его лицо вытянуться и превратиться в безжизненную маску. Не произнеся ни слова, заместитель подошел к высоким металлическим дверям, потянул несколько рычагов, а затем вставил в замочную скважину необычный по форме ключ, провернув несколько раз в одну сторону, а затем в другую. Дверь грозно громыхнула, ее отворили с обратной стороны несколько солдат, — сглотнув, откинув назад волосы, принцесса идет вслед за заместителем. Узкий низкий проход, уходящий глубоко в гору, помещение настолько темное, что едва можно различить силуэты, от нахождения в этих катакомбах сердце само собой сжалось, пальцы похолодели, Азула с ужасом обернулась, стоило дверям удручающе захлопнуться.       — Кто вам нужен, госпожа? — сделался сговорчивым заместитель. Скалистый коридор таил в себе небольшие запертые практически наглухо гроты, из которых то и дело доносились жуткие утробные всхлипы, стоны, а иногда и чьи-то крики. Оглядевшись, Азула едва смогла понять вопрос, сглотнув от парализовавшего ее ужаса. Потолки точно нависали, угрожая в любой момент раздавить, — принцесса задышала чаще, а дышать тут, казалось — нечем, воздух словно прокис, прогнил, раздирая легкие. Ее кожа моментально стала липкой.       — Ведьма с провинции, маг воды… — безуспешно пыталась вспомнить ее имя, но не получалось. Заместитель, что шел слегка впереди — резко остановился, задумчиво хмыкнул, точно сомневаясь.       — Это страшнейший преступник, госпожа, — замолчал на секунду, нагнетая обстановку, а свет уже едва померк, разглядеть что-то внутри казалось невозможным. Огонь плохо горел в таком месте, а если и горел, то кругом шла голова, каждый вдох как последний. — Ее поймали в тихой провинции благодаря случайности, эта женщина морила голодом магов огня в ближайшей пещере. Живые оказывались прикованными по соседству с гниющими и мертвыми… — все эти навевающие жути рассказы, казалось — совсем не трогали ее высочество. — Здесь до нее не доходит лик луны, это место полностью обезвожено, она долго не протянет, кажется, настолько стара, что до казни не доживет.       — Стоп! — остановилась резко Азула, завидев шевеление неведомых насекомых, отчего ее пробирает озноб, ноги столбенеют. — Выведите меня! — а она делает шаг назад, понимая, что перед глазами все стало расплываться, а страх поработил, не отпуская.       — Но… — хотел было начать, а принцесса отступила во мрак.       — Выведите ее, — грозный приказ, Азула хватается за нос, чувствуя, как что-то горячее хлынуло с ноздрей, заливая пальцы. Казалось, заместитель сказал что-то вслед, однако Азула уже не расслышала, она лишь ускорила шаг, и, добравшись до железных дверей, дожидаясь, пока их откроют — вынырнула в залитое светом открытое пространство. Она отошла, оперлась о стену, не удержавшись, Азула присаживается на корточки, зажимая лицо, стирая липкую темную кровь, которой пропитались рукава.       — Госпожа! — ее тотчас же окружили несколько солдат, помогая встать, а кровь все текла и текла, отчего в голове раздавались шорохи, стук, точно надрывался барабан. Они усадили ее на небольшой диван, протянули салфетки и дали стакан воды, кивнув, не спуская с лица болезненного выражения, Азула делает осторожный глоток. Живительная прохлада обжигает неба, раскалывая на двое ощущения, в которых она тонула, точно в болоте. От мыслей, что она могла бы оказаться в подобном месте — берет дрожь, страх пересиливает, пронизывая каждую клеточку. Мрак, духота, стоны, отсутствие воды, еды и никакой свободы, — голова ее закружилась, сделалась тяжелой, однако борьба в ее душе продолжалась. Прижимая к носу мягкие салфетки, что на глазах густо краснели, Азула в смятении откидывает их в сторону, беря новые.       — Г-госпожа… — скрипучий, точно замогильный — чей-то до ужаса знакомый голос. Не успевает Азула обернуться, как стук кандалов и цепей вводит принцессу в недоумение. — Вы пришли за мной, значит, Кох не врал! — заголосила она, точно взбеленившаяся, а затем ее скованные руки, не сделавшие ни единого жеста, лишь заклинательный взгляд — и вода в стакане ожила, окрашиваясь в королевский красный. Перед глазами что-то пролетает, точно вспышка молнии, раздался истошный крик, после чего заместитель пал, а под ним разрослась, с ошеломляющей скоростью — кровавая лужа. Старуха бросает краткий взор на кровь, и острые багряные пики, точно лезвия наточенных ножей — врезаются в рядом стоящих солдат, рассекая насмерть. Кровь множилась, разрастаясь, сливаясь в единый поток, после чего продолговатые струи сомкнулись на сковывающих морщинистые руки и ноги цепях — рассекая. Оглушающий треск, задыхающиеся стоны пострадавших, не сдвинувшаяся с места Азула, и вырастающая из кандалов ведьма, что с хрустом разогнула скрюченную спину. Не делая поспешных движений, отбросив опустевший стакан, Азула выпрямляется, без особых мыслей делая шаг навстречу, заглядывая в обесцвеченные, почти прозрачные глаза ведьмы. Ее волосы длинными лохмами свисали вдоль плеч, она улыбалась нездоровой кровожадной улыбкой, потирая коварно руки, не прекращая злобно посмеиваться.       — Я его чувствую, — покрутив с оглушающим хрустом головой, разминая отекшую шею, ткнула пальцем в сомкнутые двери старуха.       — У меня деловое предложение, — поджались губы принцессы, а старуха протянула руку, Азула не отшатнулась, старуха провела большим пальцем по ее коже, стирая кровь.       — Я думала, ты пришла сдержать обещание! — расхохоталась, двинувшись вперед, не обращая внимания на сбежавшуюся подмогу. — Ты же обещала, что дашь мне свое покровительство! — поджались ее губы, а лицо пошло рябью. Сморщенное и ставшее цвета камня, его озаряла жестокость.       — Откуда мне знать, что ты не предашь меня, предпочтя сторону аватара? — вскинула вопросительно бровь принцесса, требуя доказательств. Старуха пожевала губу, глаза ее налились кровью, сухие истощенные руки, что запорхали в воздухе — изрядно напугали стражу, заставляя подчиниться и отворить перед нею двери.       — Именно так я и хотела сделать, — переступая порог тюрьмы, завидев дракона — Хама обрадовалась, Нигихаями даже не взглянул на нее, свернувшись в кольцо прямо на главной дороге. — Вся эта кучка праведных, которых я прикормила, приголубила и выходила, вложив всю душу — беспечно предали меня, заточив в это место! — ткнула яростно пальцем в собственные казематы. — Аватар и мои соплеменники — они предали меня, не оценили моей помощи, — пала обессиленно наземь, точно вся ее прыть разом закончилась, оборвав источник жизни. — Девчонка аватара, с которой я поделилась драгоценными знаниями — предпочла моей смерти, и это вместо благодарности! — она кричала, яростно ощупывая пальцами землю, щурясь от едва проникающего солнца, вдыхая полной грудью.       — Извини, что пришлось подождать, я была на другом континенте и не могла помочь, — деловито объяснила Азула, протягивая руку.       — Как только я стала болтать, на меня вышли твои пособницы, — заговорщически зашептала.       — А вот кстати и они, — задумчиво протянула принцесса, игнорируя оживление, что началось после убийства нескольких человек. Ло и Ли входили в окружении охраны, окутанные таинственным флером какого-то природного шарма, их лица были невозмутимы и раздуты от важности. Старуха, завидев сестер, странно улыбнулась, не тая симпатии, она попыталась встать, отчего переполошился последний хозяин рек, приподнимаясь. Стоило Хаме заметить его грозный взгляд, как она тут же ретировалась, отскочив в сторону, будто ожидая нападения.       — Караул! — закричал кто-то из стен тюрьмы, взывая о помощи, на что брови Азулы устало опустились, она закатила глаза, понимая, что до отца, все же обязательно дойдет ее выходка.       — Принцесса, ради духов, что вы задумали? — ругающе всмотрелись в нее Ло и Ли, на что она заносчиво их проигнорировала.       — Подержите ее у себя, — указала она на Хаму, точно это было очередное бездомное животное, которому срочно требовалась передержка. Сестры переглянулись, а затем взволнованно окинули заключенную, что кивнула им в знак приветствия, всячески пытаясь о себе напомнить.       — Ваша просьба крайне безрассудна! — возмутилась одна из сестер, и Азула в очередной раз не поняла кто из них это был.       — Возьмите Нигихаями, если боитесь, — пожимает плечами. — Мне нужно подготовить папу к… — взглянула она на Хаму, пренебрежительно скривившись.       — Не понимаю: о чем идет речь? — кусая губы, грозно посматривая, требует Хама.       — О мести, моя дорогая, — важно заключила принцесса, подходя к последнему хозяину рек. — Думаю, мы сможем договориться, я даже подарю тебе амнистию, — преисполнился благородства ее важный голос. — Если ты не станешь делать глупостей и докажешь свою преданность, а иначе… — грозным сделалось лицо Азулы. — Я без суда и следствия скормлю тебя Нигихаями, — погладила гладкую чешую дракона, важно вскинув подбородок.

*      *      *

      Тяжелой пеленой ночь опускалась на бескрайние горы, леденящий ветер подул прямо в лицо, Сокка отступил от края, чувствуя, как под ногами осыпается камень. Его рука все еще сжимающая синюю маску — точно срослась с ней. Сокка обозлился, хотел было сказать что-нибудь гадкое, задевающее, однако Зуко не дал ему этой возможности. Сокка остался один в этих темных коридорах храма, и, казалось, одиночество — это то, что прямо сейчас ему требовалось как воздух. Сокка своенравно отверг Суюки, пытающуюся расположить его к разговору, никогда как сейчас Сокка не ощущал себя истерзанным, побитым и униженным. Издали доносят знакомые голоса, дрова потрескивают в кострище, — легкий поворот головы, и там — вдалеке он видит блуждающие по стенам тени. Им хорошо, они сейчас все вместе. Никто не пришел, чтобы утешить его, чтобы попытаться поговорить, вернее не так: это он не дал никому к себе подойти. Демонстративно проигнорировав предложение Катары присоединиться к ужину, Сокка горделиво побрел мимо, прячась в темном тихом углу. Казалось, если кто-то попытается прямо сейчас нарушить его покой — он решительно сорвется со скалы, ведь он так и не смог себе простить случившегося в Кипящей скале. Все решили, что эта ночь в зловещем жутком храме — последняя, ведь следующим утром дружно запрягаем Аппу и летим навстречу приключениям… Сокка поник, ведь, как оказалось — до него никому не было дела. Никто даже не извинился, особенно эта мерзавка-Тоф! Сокка вздрогнул, стоило расслышать веселый, разливающийся точно вино по бокалам — звонкий смех. Им было весело, им было хорошо, им теперь даже не нужен Сокка, они выбросили его как сломанную вещь, заменив более складной и красивой… — Сокка становится нестерпимо больно. Почему они оставили его одного, почему посмели усомниться в его преданности, в его верности и его невиновности?.. Треск поленьев то и дело врезался в уши, доносившиеся разговоры вызывали лишь смешивающуюся с тоской — сильную злость. Рука сжимает синюю маску, Сокка смотрит на нее в упор, как если бы это было чье-то лицо. Маска, через прорези которой можно было встретить ночное небо усеянное звездами, Сокка безутешно искал луну. Юи сегодня не вышла на небосвод, даже она решила оставить его, даже ей не было до него никакого дела. От тяжести знания, что отца больше нет, что его жестоко убили, а виновник где-то гуляет на свободе — Сокка проникается ненавистью, и вместе с этой ненавистью в нем вскипает что-то еще. Что-то забытое, что-то предательски скрытое за вуалью лицемерия, насильно вырванное из памяти. Странные мрачные картины одна за одной смазанными видениями пробираются из глубин памяти, напоминая собою кошмар. Дрожащий голос отца, пальцы помнят тяжесть меча, крик, мольбы о помощи, а затем теплая, льющая рекой кровь, — Сокка в неверии пятится, мотает головой, сбрасывая наваждение, но чем дольше он смотрел на маску, тем отчетливей слышал умирающий голос отца. Что это? Почему? Что это значит? — распахнулись его глаза в ужасе, дыхание оцепенело, Сокка опускает руку на пояс, дергая рукоять черного как смоль меча. И странные образы переполняют голову с большей прытью, обретают краски, обрывками, точно яркими кляксами раскрашивая полотно памяти. Едва не растеряв равновесие, пытаясь сориентироваться в бессвязных обрывках, Сокка чувствует боль — невероятной силы боль, что опоясывает венцом голову. Он опускает глаза, и видения исчезают, тают, словно снежинки на теплых пальцах. Насупившись, вцепляясь в маску до скрипа, вскинув голову, встречая простирающуюся дикую ночь, — Сокка отважно решает со всем этим покончить. Хватит тайн. Хватит масок. Замахнувшись, Сокка дерзко и на одном дыхании выбрасывает загадочную маску, летящими обреченными движениями она будто замирает, Сокка вздрогнул, стоило маске поравняться с ним. Эта маска как будто заставила время остановиться, она всмотрелась в него, и этот взгляд нельзя было понять, прочесть или разгадать, а затем безжизненно рухнула вниз, поглощаемая ущельем. Сокка остолбенел, но еще больше его напугало то, что он так и не услышал глухого удара, словно маска так и не достигла скал. Где-то там — в самой низине, да так далеко, что едва можно было разобрать, спрятанная густыми парами тумана — пролегала узенькая пологая речка. Встрепенувшись, Сокка понадеялся, что маска просто упала в воду, а, может быть, все еще безутешно летела вниз? — он внезапно пожалел о содеянном, желая сорваться следом за маской, испытывая муки совести.       — Ты хотел со мной поговорить?.. — неожиданность этого вопроса застает, как будто бы врасплох, Сокка встревоженно дернулся, обернулся, теряя былые чувства. Зуко как будто все знал, как будто чувствовал, но оставался таким неестественно спокойным, беспечным, невозмутимым — это пугало. Сложив на груди руки, опершись о стену, на него без тени сомнения поглядывал Зуко. От его появления, у Сокка едва заметно затрепетали пальцы, — Сокка не моргая смотрит, не зная с чего начать, слепо уверенный, что Зуко как-то причастен ко всем этим жутким смертям. Сокка был так отчаянно зол на него, что в наваждении готов раскроить ему голову, но вот Зуко прямо сейчас стоит перед ним — и Сокка теряется, его гнев улетучивается, оставляя на душе лишь беспокойство.       — Да… — испытал на себе ворох бессилия. — Не говори никому о том, что произошло в тюрьме, — опустил виновато глаза, представляя, что начнется, узнай хоть кто-то из команды правду. Ему никто не поверит, а даже если и поверит — Катара его никогда не простит.       — Я сохраню твой секрет, — это прозвучало как сокрытая под мороком ночи — издевка. Сокка почувствовал себя униженным, ведь он как никогда зависел от кого-то, никогда такого не было, и вот опять… — он опускает пристыжено глаза, ощущая себя в ловушке. Ему захотелось дать слабину, не сдерживать слез, чтобы начать роптать на жизнь, на судьбу и всю ту несправедливость, что тенью преследовала по пятам, но он, скрипя зубами — сдержался, нуждающийся хоть в чьей-то поддержке, желающий откровений хоть с кем-нибудь, с кем угодно…       — Спасибо… — прошептал Сокка.       — У меня есть просьба… — Зуко отлип от стены, всмотрелся совершенно другими глазами, Сокка почувствовал, что его подстерегают одни неприятности. Наивно было полагать, что все будет держаться на честном слове, и что такому как Зуко будет достаточно вымученной благодарности. Сокка напрягся, его брови свелись, Зуко еще не успел потребовать, а Сокка уже ощутил, как земля уходит из-под ног, теперь он должник его грязных желаний навечно… — Ты должен убить меня, — опустились его руки, Зуко сделал шаг навстречу, а от услышанного Сокка застыл на месте, точно парализованный, не веря его словам.       — Ты это сейчас серьезно? — разозлился, не готовый выносить издевки и шутки.       — Более чем, я все продумал… — он выглядел пугающе решительным, он говорил о своей смерти как о чем-то очень-очень важном, совершенно не испытывая страха, как будто даже предвкушая… губы Сокки скривились.       — Иди сюда, я перережу тебе глотку! — не сдержал смеха Сокка, доставая острый бумеранг.       — Нет, не так, — мотает головой Зуко, а от его неотступности у Сокка холодеют пальцы. Что он задумал? — округлились глаза Сокки. — Ты должен пронзить мое сердце этим, — указывает пальцем на таящийся в ножнах меч, отчего Сокка дернулся, пытаясь спрятать оружие от настораживающих глаз.       — Ты с ума сошел? — не выдержав, упрекнул Сокка. — Что ты делаешь? — возмутился. — Перестань! — деланно отворачивается, стоил Зуко начать так неприлично расстегивать собственный ворот, оголяя области сердца.       — Если ты этого не сделаешь, то твоя сестра узнает о твоем грязном секрете! — сказал он без сожаления, словно предрекая такой ответ уже заведомо. Сказать, что Сокка был в ошеломлении — не сказать ничего, его охватило распирающее чувство волнения, с которым он никак не мог совладать. — Я без сожаления ей поведаю, что все это время ты держал ее в заблуждении, что ваш отец уже давно погиб, сваленный в печь, словно груда запчастей! — он сказал это практически не меняясь в лице, даже не скрывая, что не сожалеет, словно кичась тем, что ему все равно.       — Заткнись! Замолчи!.. прошу, перестань, Зуко!.. — запротестовал Сокка, надеясь, что их найдут, что кто-нибудь их услышит, но, казалось, никому не было до них дела. — Не заставляй меня делать это! Ты же знаешь, чтобы я не испытывал к тебе, но убить… это не мои методы, — сурово пояснил, отказываясь идти на поводу, что несомненно выбило в Зуко искру раздражения.       — Думаешь, я испытываю тебя на прочность? — грубая усмешка. — Мне дела нет, до того, что ты из себя представляешь, — он сказал это отрешенно, не стыдясь, не смыкая глаз и не отворачиваясь. — Я сказал: бей! — суровый приказ, кровожадное выражение и пугающая своей незыблемостью интонация. Он говорил ни о чем-то, он говорил о собственной смерти. Он требовал принести ему отбирающее жизнь увечье. — Для чего тебе этот меч? — вскинул пренебрежительно рукой Зуко, делая несколько шагов навстречу, свысока так и не взглянув на Сокку, словно тот оказался недостойным. Сокка лишь сильней напрягся, с ужасом вглядываясь в истинное лицо принца, что проступило за треснувшей маской сдержанности и честолюбия. Он просто невыносим! — Пиандао учил слабака! — в размышлениях застыл Зуко, всматриваясь в мерцающий полумесяц, что едва проступал через пелену облаков. — Ничтожный слуга — ничтожный воин! — тон его сделался пренебрежительным, угрожающим, хоть и остался ровным.       — Ты ведь не такой, прекрати вести себя, как мерзавец! — взывает к его чувствам, надеясь достучаться если не до души, то хотя бы до здравого смысла.       — Из-за того, что ты трясущийся трусливый червяк — погиб твой отец! — корыстное обвинение, сила сопротивления рушилась, вместо желаемой ярости, Зуко лишь разбил его, точно Сокка состоял из стекла. Разбросанные ошметки его гордости хрустели у его высочества под ногами.       — Не проси… я не буду… — поник, трясущимся шепотом отпираясь, сдерживая нахлынувшую истерику.       — Катара! — а Зуко вероломно сделал несколько шагов назад, не отрывая взгляда от понурого Сокки. На звуках ее имени, Сокка взъерошился, ощутил охватывающий ужас, что моментально разжег панику, разнося по венам жар. Сокка моментально вскочил с места, умоляя Зуко прекратить, умоляя замолчать. — Катара, а ты… — начал он подстрекающе отдаляясь, что разожгло в Сокке бурный всплеск, обуреваемый аффектом, ведомый лишь собственным страхом, тело Сокки разгибается, делаясь невероятно сильным, выносливым и быстрым, а затем этот голос… что шептал ему на неизвестном языке темные побуждения, сопротивления которому были невозможны. Неприятный режущий скрежет лезвия о каменные выступы, ноги, словно перетянутая пружина, что вот-вот выстрелит. Сокка в беспамятстве срывается с места, за доли секунд достигая Зуко, такого безоружного, такого бесчестно несопротивляющегося — невинного. Резкий эмоциональный замах, сердце рвется из грудины, в ушах оглушающе отплясывает кровь. Взгляд Зуко не изменился, даже на пороге собственной смерти, лишь когда плоское широкое острие коснулось его кожи, разрезая — на мгновение оно опечалилось. Все произошло так стремительно, лезвие меча без преград рассекает плоть, впираясь во что-то твердое, Сокка рьяным рывком загоняет меч глубже. Ломающий хруст, неприятный треск, его ребра точно раскалываются, а Сокка, войдя в раж — не останавливается и толкает меч дальше. Стоило лезвию смертельно задеть сердце, как Зуко тотчас же обессиленный упал, не проронив ни звука, не издав последнего вздоха — ничего. Он моментально испустил дух, оставляя на руках Сокки кровавый след. Его тело рухнуло, точно груда мешков с полки, Сокка переполошился, ведь грохот показался оглушительным. Выждав, закрывая лицо и уши, убеждаясь, что никто его не заметил, — Сокка отнимает с лица ладони. Его всего потряхивало, точно по нему пробежался электрический разряд. Осознание, что он убил человека еще не пришло, он с опаской приблизился. Зуко лежал на земле непринужденно, точно и не умер вовсе, лишь торчащий из его груди космический меч говорил об ужасном преступлении. Сокка представил, что произойдет, если его прямо сейчас кто-то застукает. Воровато осмотревшись, подойдя чуть ближе к обрыву, он решается избавиться от тела как можно скорее. А остальным сказать, что Зуко, скорее всего, опять сбежал, опять предал, как предавал каждый раз. Никто не удивится, — в голове Сокки моментально сложилась идеальная картина, придраться в которой было практически не к чему. Его грела мысль, что со смертью Зуко Катара в безопасности от правды, что их отец был жестоко убит, что даже после окончания войны они не смогут воссоединиться. И теперь, смотря на бездыханное окаменевшее тело принца, Сокка с облегчением выдохнул, ведь теперь его некому шантажировать, а еще между ним и синей маской стерлась последняя преграда! Он осторожно подобрался к трупу, с опаской заглядывая в лицо, будто желая удостовериться, что Зуко умер. Раны были несовместимы с жизнью, но Сокка все равно боялся, боялся, что в Зуко все еще бьется пламя жизни. Сглотнув, он коснулся его еще теплой шеи, и какое же это странное чувство, а особенно осознание, что под его кожей по венам и артериям больше не прощупывается пульс. Его сердце, изувеченное — застыло, легкие окаменели, так и не выдохнув. Его веки оказались прикрыты, он был точно спящий. Сокка в страхе отпрянул, едва вскрикнув, стоило его бледной коже на глазах почернеть, словно по ней, точно болезнь — распространилась скверна. Бархатисто черная с перламутровым отливом, — Сокка не сошел с ума, тело принца до неузнаваемости изменилось. Увиденное заставило волосы на голове от страха зашевелиться: по его черной невеловеческой коже разбежался рой неизвестных доселе иероглифов. Точно живые, они образовались на его лице, опускаясь на шею, проявляясь на тыльных сторонах ладоней. Сокка приближается, грубым резким движением разрывая ткань его рубахи, с замиранием наблюдая, как символы, принадлежавшие не этому миру — обрушивались на его тело, точно он был для кого-то холстом. Белые, четко очерченные, и, как будто — живые, — Сокка ахнул, стоило снова взглянуть на его руки: большие ладони с длинными узловатыми пальцами и острыми, словно у хищной птицы — когтями. Синие, они были синие и плотные, точно бивни. Сокка трясущейся рукой коснулся его кожи на лице, а на ощупь она необычайно приятная, как королевские шелка — скользящая, нежная, но очень плотная, точно сукно. Бесцеремонно хватая его за подбородок, оттягивает верхнюю губу, его зубы — таких зубов нет даже у диких зверей, такие есть только у демонов. Они длинные узкие, крепкие, а клыков было несколько, и они все раскинулись в разные стороны, изгибаясь. Сокка в спешке отпрянул, вскочил на ноги, схватил рукоять меня, и с усилием выдернул, по черному металлу, точно воск — стекала темная жижа. Сокка в страхе закричал:       — На помощь! Помогите! Монстр! Монстр! — отбросил с лязгом меч, заметавшись из угла в угол. Он споткнулся, потеряв равновесие, упав рядом с Зуко. Сокка не верил своим глазам, ему показалось, что он сходит с ума, от увиденного не осталось и следа, словно Сокка это все привиделось. Кожа принца оказалась все также по-человечьи бледна, однородна и не имела никаких иероглифов, его руки не казались гигантскими, хищными и устрашающими, а изо рта не торчал нечеловеческий ряд зубов. На его крики прибежала Суюки, а за ней Катара, и та картина, которую они внезапно застали, заставила их отпрянуть.       — Как ты мог, Сокка? — закрыв лицо руками, не сдерживая подкативших слез, вымученно воскликнула.       — Неужели Тоф была права?.. — Суюки, одурманенная увиденным, взяла в руки первую попавшуюся палку, оборонительно выступая вперед, перегораживая Сокке путь.       — Все не так! — запротестовал Сокка, но не успевает он договорить, как их настигают подоспевшие Аанг и Тоф, и теперь, чтобы не случилось — Тоф видела происходящее своими глазами, и то, что она увидела — исказило ее лицо до неузнаваемости. Ее даже затрясло в неверии, и эта реакция смутила Сокку больше остальных.       — Сокка, опусти оружие! — убедительно просит Аанг. — Я не хочу применять силу, — его голос вкрадчив, уверен, неспешен, выставленные вперед обезоруженные руки вселяли спокойствие, но стоило Сокке оглядеть бегло девчонок, как от их лиц ему едва не поплохело. Переполненные страхом, гневом и разочарованием, они давили и гнули его, ненароком грозя сломить, еще никогда Сокка не оказывался в столь дурном и безвыходном положении.       — Я знала, что убийцей все это время был именно Сокка! — привлекая внимание, громко заявила Тоф, ее кулак очерчивает круг в воздухе, а затем с силой бьет о землю, Сокка скрючило, он выронил с лязгом меч и провалился по самые предплечья. — Предлагаю оставить его здесь, — праведно заключила, отчего лицо Катары в ужасе перекосило, она плакала до содроганий грудной клетки, до громких удушающих всхлипов, и самое неприятное, что Сокка не был уверен, что она так страдала из-за него. Взгляд сам собой возвращался на бездыханное тело Зуко, и от его такого пустого неживого лица на душе становилось спокойнее, словно этот мир устал от насилия, лжи и обмана, которые нес в себе не только он, но и вся его семейка. Выходец из династии жестоких беспринципных ворюг и убийц, и когда таких как он становилось на одного меньше — дышалось спокойнее. Уж лучше так: мертвый, но не способный совершить столько же зла, сколько уже совершил. «Выдираешь нас как листки календаря и так до тех пор, пока не останется никого…» — с содроганием подумал Сокка, посматривая на белое даже среди опустившейся тьмы — не растерявшее царственных черт — лицо Зуко. И Сокка не испытывал страха или угрызений совести, считая, что свершил правосудие, пусть теперь Катара и смотрит на него как на убийцу, пусть плачет, но зато теперь он свободен. Свободен от страха за собственную тайну. Секреты могут хранить двое, только если один из них не мертв.       — Да, я сделал это… — не стал отпираться Сокка, тотчас же решая воспользоваться сложившейся ситуацией. Кто теперь помешает ему свалить всю вину за многочисленные смерти на Зуко? Кто помешает оболгать его? Кто воспротивится, если Сокка скажет, что выбил из принца признание? — глаза Сокки потемнели, они были лишены коварства, преисполненные лишь диким желанием жить, любой ценой. Кто оспорит, что убийцей Хакоды был Зуко? — да, Сокка понимал, насколько трудно придется признаться в случившемся на Кипящей скале, но ведь это во благо, а значит — меньшее зло, чем могло показаться.       — Но у меня были веские причины, ведь Зуко… — начал с расстановкой, чувствуя, как в висках стучит от волнения кровь.       — Зуко! — припавший к нему Аанг, внезапно вскрикнул. Сокка испугался, занервничал, закрутил головой, наблюдая странные выражения, что застыли на лицах девочек.       — Невероятно! — призналась с воодушевлением Суюки, делая несколько шагов в сторону, проходя мимо Сокки так, словно они никогда и не были знакомы. Волна возмущения тянула на дно боли и отчаяния, неверие жгло сильнее огня.       — Он жив… — прошептал Аанг, всматриваясь в то, как грудная клетка принца отзывается, впитывая воздух, давая сердцу ход. Его глубоко вспарывающая рана на глазах срослась, глухой неприятных хруст встающих на место костей, а затем изнеженный изможденный вздох, после которого глаза принца внезапно открываются, словно все это время он лишь сладко спал. От увиденного Сокку пробирает до мурашек, кем нужно быть, что даже смерть отрекается от тебя? Наверное, нужно быть очень, очень и очень плохим человеком! — Сокка гневливо исподлобья наблюдает, разгромленный пониманием, что его план провалился. Скорее всего этот гад знал, что ничего с ним не будет, а оттого просто подставил, очернив в глазах других… — Сокка в ярости зарычал, однако обессиленно смолчал, решив не навлекать на себя очередную беду. Все это время не сдвинувшаяся с места Катара — прильнула к ожившему чудом принцу, с неверием вжимая ладонь в то место, где разливалась рана, мнительно прислушиваясь. Ее лицо обескураженно засияло, что даже под ночным покрывалом это было отчетливо заметно.       — Кто ты? — спросила она, с надеждой вглядываясь в его расслабленное, но изможденное лицо. Зуко не ответил, точно ее вопрос ничего не значил, словно ее лицо — это лишь его посмертные грезы и ничего большего. И эта рана, которой Сокка вспорол его сердце — она уже была, спрятанная под толстыми слоями его плоти и крови. Он мучился от мысли, как же сильно он любит Азулу, он был столь всецело одержим ею, что казалось, вернуть власть над ускользающим разумом — никогда не представлялось возможным. Он любил, любил так, что не мог ощутить вкус еды и насытиться сном, но вместе с тем это не отменяло того, что он представлял, как берет увесистый граненый хрусталь, разбивая о ее голову.       — Ты — это ниспосланное нам духами — знамение, — Аанг заговорил как истинный фанатик, впервые видя такую фундаментальную силу, такую, которой не обладал никогда ни один аватар. Им овладел священный трепет, прикосновение монументального духа — одно из редчайших явлений за все существование мира, и эта редкость прямо сейчас была в руках самого аватара. Аанг был уверен, что Зуко послан ему для чего-то, и уже было не столь важно зачем и почему, — Аанг сгребает еще холодную кисть Зуко, находя его силу завораживающей, рядом с ним он чувствовал мир духов особенно сильно, как на обтянутом туманом кладбище чувствуется присутствие усопших. Смотревший на все это скептически и не без раздражения Сокка, не сдержался и закатил от возмущения глаза, находя происходящее не более чем спектаклем.