Глава сорок шестая. Часть 1
2 декабря 2025 г., 22:20
— Смотри! — восклицает Тай Ли, оборачиваясь к Азуле, которая, кажется, даже и не заметила ее. Размеренно, нерасторопно, не теряя грации — Азула нехотя оглядывается, и стоило поймать ее блуждающий интерес, как грудную клетку распирает от радости. Ухватившись в ограждение, опасно и безрассудно свесившись, вытягивая показательно губы, Тай Ли бесцеремонно сплевывает прямо в оживленную толпу. Белесый жидкий комок, срываясь с ее губ, пролетает несколько этажей, прежде, чем с глухим шлепком приземлиться, кляксой расплываясь у кого-то в волосах. Наблюдавшая с воодушевлением Азула не сдержала звонкого смеха, жеманно прикрываясь рукой, отводя театрально глаза, точно эхо — за ней тотчас же повторили столпившиеся поблизости девочки. Все, кроме Мэй. Вперед вырывается кто-то из высокомерных приспешниц Азулы, желая произвести впечатление — без смущения повторяет подвиг Тай Ли. На голову какого-то младшеклассника неосторожно шлепнулась очередная слюнявая клякса. Сжимая блокноты, тетради и пару свитков, Азула наиграно расхохоталась — в награду за столь забавное представление, тогда Тай Ли не удержалась, преисполнившись окрыляющим чувством гордости. Пришлось резко отпрянуть, стоило пострадавшим задрать головы, дабы всмотреться в тех, кто столь бесчеловечно над ними потешался.
— Принцесса! — голос из-за спины, Азула моментально оборачивается, а на лице ее застыло истинное непонимание. Она не была готова отдаться на растерзание глупым причитаниям, вооружившись своим неповторимым обаянием.
— Да… мадам Хитч? — она явно не ожидала встретить профессора, моментально растерявшись, едва не уронив тетради. — Опять нарушаете правила? — острый прищур, которым она окинула непозволительно распущенные волосы Азулы, на что та, кажется, даже и бровью не повела. Тай Ли тогда испытала что-то сродни исступлению — вот настолько велико было восхищение принцессой: этой смелостью, этой непокорностью, этим стальным характером, вместе с тем и такой поразительной беспечностью. Девочки, верной стаей возле нее сгустившиеся — внезапно притихли, с любопытством следя за мадам Хитч.
— Я потеряла свою заколку, — Азула моментально нашла что ответить, а в ее голосе отчетливо слышался сарказм. Девочки незаметно переглянулись, не сдержавшись — хихикая.
— Могу найти вам что-то на замену, — а мадам Хитч не отставала. Высокая худая дама с проклевывающейся сединой и колким взглядом, она была неприятна каждому, многие готовы блюсти ее невежественные правила, лишь бы она к ним никогда не цеплялась.
— Не стоит, — Азула уверенно ставит точку в этом вопросе, не дождавшись ответа — дерзко поворачивается к мадам Хитч спиной, давая понять, что разговор окончен, девочки топтавшиеся вокруг, начали громко смеяться, шутить, подначивая друг друга. Азула и сама оказалась настолько ослеплена собой, что даже проигнорировала искреннее одобрение со стороны.
— Смотрите! Смотрите! — закричал кто-то рядом. — Мальчики! Мальчики пришли! — нездоровый восторг рябью прошелся по толпе девчонок, сникая лишь на первых этажах. Азула сильней вцепилась в свои книжки, брови ее озадаченно свелись, губы нервно поджались, однако она осталась безмолвной. Тай Ли всегда казалось, что Азула терпеть не могла мальчиков, она с ними не заговаривала, а если и заговаривала — это всегда было похоже на грубость.
— Ну что, кто готов повторить свой смелый плевок? — нарушая повисшее безмолвие, усмехнулась Азула, а девочки наперебой ломанулись к ограждению, с придыханием рассматривая ровный строй уверенных юношей.
— Азула, смотри, это твой брат! — дергает ее за рукав Тай Ли, а та прыть, с которой Азула старалась игнорировать его присутствие — поражала. А затем, не говоря ни слова, ее свободная рука ласкающим скользящим движением касается перил, Азула неторопливо, не лишенной легкости походкой — сникала по лестнице, пока ее образ полностью не растворился в толпе. Все это время наблюдающая, но не проронившая и слова Мэй — впервые оттаяла, насупившись, глухо натужно вздохнув. В главном холле собралось так много людей — и так было всегда, когда в академию приходили мальчики. Их тотчас же окружали незаслуженным повышенным вниманием. Красивые, ладные, воспитанные, галантные, в потрясающей элегантной форме, поразительно умеющие совмещать серьезность и непринужденную улыбку.
Пробираясь через это великое множество, даже если те оказывались чем-то увлечены, даже если не смотрели вслед — в их обществе Азуле становилось не по себе. Азула старалась игнорировать собственные страхи и проклюнувшуюся тотчас же неуверенность, держаться столь же железно, как и сами мальчишки, казалось, у нее это почти получалось, но вот она ступила с последней ступени, выходя в просторный атрий. Мэй и Тай Ли не упускали ее важную фигуру из виду, Азула минула столпившихся, незаметно подкрадываясь к Зуко. В покорном ожидании он оперся о колонну, посматривая в потрясающего вида задний двор. Азула, не теряя сдержанности, останавливается не доходя, в ожидании вцепившись ему в плечо взглядом, а он этого даже не заметил.
— Опять приперся? — издевка, от которой он невольно вздрогнул, подобрался, приосанился, моментально отлипая от колонны, дёргано обернувшись. У него было такое недоуменное выражение, словно он действительно не ожидал ее встретить.
— Это ненадолго, — без труда находит повисшие в самом центре часы. Он следил за скачущей стрелкой с настораживающей внимательностью.
— Я по делу, — ее тон стал неестественно деловым, демонстрирующим сплошное раздражение. Он, точно в страхе — огляделся, находя десятки глаз, что оказались прикованы к ним одним. Это заставило взволноваться, Азула предусмотрительно сделала шаг в сторону, прячась от настырного внимания в тени под навесом, уходя с людного пространства. Зуко не моргая смотрел на нее, медленно приближаясь, разглядывая ее непозволительно распущенные волосы, возлежавшие вдоль лопаток, мягко касающиеся спины. — Вот! — она резко обернулась, ее темные пряди, словно в танце — закружились, а глаза — они оказались убийственно холодны, в них застыла претензия. Азула протягивала ему небольшую тетрадь. Он тотчас же перенимает ее, раскрывая, в ней сплошные задачи, примеры и цифры, казалось бы — ничего, что бы ему не было знакомо. Поглядывая из-за плеча, привстав на носочки, прижимаясь к его плечу, Азула яростно перелистывает несколько страниц, а затем пальцем в бешенстве указывает на плохую оценку, с остервенением требуя его унизительных оправданий. Зуко всмотрелся внимательней, выборочно пробегаясь по самым проблемным строчкам.
— Это не мое решение, — обернулся как бы невзначай, а от его смелого заявления ее аж в дрожь бросило, она задышала глубже, медленней, чувствуя колотящееся сердце где-то в горле.
— А чье? — вопросительно приподнимает бровь, губы ее оказались ярко подведены, ровно также, как и пронзительные глаза.
— Ну сама посмотри, — ткнул в написанное, не отрывая возмущенного взгляда от ее деспотичного лица. — Я такое точно не мог написать, — важно подметил, отчего Азула оторопела, щеки ее пунцом вспыхнули. — Я даже помню, что здесь был абсолютно другой ответ! — от его непоколебимой уверенности веяло насмешкой, Азула в упор таращилась на него, пока ее губы недовольно опускались.
— Ничего не хочу знать! — обиженно велит ему замолчать, отчего берет тихая злость, что едва исказила его выражение. — Теряешь сноровку, братец, — а затем ее голос стал едва слышным, поддернутым хитрецой.
— Ты специально это сделала, — вдумчиво подмечает странности. — Ты сама портишь себе оценки, вот только не могу понять зачем? — приподнимаются его брови, он смотрит с осуждением.
— Не такой уж ты и умный, Зуко, — а она как не слышит, на глазах расцветая, стоило начать глумиться. Зуко оглушительно вздохнул, закрыл тетрадь, настойчиво возвращая, а Азула мотает головой, не соглашаясь. — Перелистни на предпоследнюю, — смотрит на его пальцы, что сгребают страницы, наскоро переворачивая. — Да, вот здесь! — сказала соблазнительно шепотом прямо на ухо, отчего он даже замер, по его коже от жаркого исступления пробежались мурашки. — Реши это, — мягким скользящим движением дотрагивается до его плеча, бесстыдно опускаясь к предплечью, испытывающе заглядывая ему в глаза, а он на нее точно в страхе — даже не смотрит, оторопел, смутился, но не сдвинулся. — А еще это! — коварно подстрекающая улыбка, которой она преследует его, а он и слова сказать не может. — И перерешай вот это, — перелистнула назад, с ухмылкой добавив.
— Ты ахринела? — выплюнул, его возмущение переросло в нервный смех.
— Ну Зузу, — обиженно опустились ее брови, руки потянулись к его лацканам, она играючи льнет к нему всем телом. — Вот решишь, и можешь делать, что захочешь… — умопомрачительный шепот и такие заманчивые обещания, он переводит оторопело взгляд, а она даже не смутилась, лишь смеясь лукаво ухмыльнулась.
— Ты издеваешься надо мной, — невозмутимо парирует, ее мнимая радость испарилась, оставляя после себя лишь ярость.
— Ну ты же любишь… — притянула его к себе, шепча едва слышно, а от ее пугающей беспринципности у него аж поджилки затряслись, от услышанного жар охватил до самых кончиков, он взглянул на нее уже менее категорично, находя ее близость не просто терпкой — изнуряющей.
— Ты такая… — начал было, а сам не может сформулировать. — Такая… — возмущен, но порабощен, смущенно посмеиваясь.
— Ну? Какая? — саркастично закатила глаза, видя, как ему сделалось не по себе. — Великолепная? Потрясающая? Восхитительная?.. — нескромно протянула, а сама лишний раз огляделась. — Все как ты любишь, разве не так?.. — заразительно хохочет, разглядывая то, что делали с ним ее легкомысленные обещания. Он аж весь бесстыдно млел, побеждено склоняясь, казалось еще немного и он бы позволил себе все ее обещания прямо здесь и сейчас. — Тебе ведь так хорошо, правда? — коснулась его обжигающе горячей щеки, вырисовывая узоры. — Зузу, это так мило, — в ее ласке затаилась отчетливая опасность. — Ты так сильно все это любишь… — а от сказанного ей даже становится жарко, она ощущает это нагнетающее в груди чувство, что готово несдержанно обрушиться на него.
— Зуко, — внезапно послышалось за спиной, они тотчас же отпрянули друг от друга, оборачиваясь. Мэй, сжимая сумку с принадлежностями, вдруг выходит из тени, на ее лице не было ничего, кроме скромной ужимки. Она постаралась побороть собственную неуверенность, хоть раз проявив себя. Азула недовольно переводит взгляд с подруги на Зуко, приподнимая в непонимании бровь.
— Ты уже выздоровела, слышал, ты болела, — он больше ни разу не взглянул на Азулу, сделав несколько шагов, оставляя ее позади.
— Да, ветрянка была чудовищной, — Мэй неловко опустила глаза, стараясь скрыть горевшие огнем щеки. — Я хотела у тебя кое-что спросить, ты наверняка можешь помочь… — Азула с нескрываемым ошеломлением смотрела в их удаляющиеся фигуры. Мэй достает из сумки свои работы, передавая Зуко, — Азула скептично вздохнула, складывая руки на груди, ее переполняло недовольство, казалось, если это не прекратится — она от возмущения лопнет, как переполненный воздухом шар.
— Они такая классная пара! — внезапно промямлила Тай Ли, осторожно подкрадываясь.
— Думаешь? — натянуто поинтересовалась Азула, поджимая оскорбленно губы.
— Еще бы! — Азула не видела, с каким обожанием на нее украдкой поглядывала Тай Ли, готовая сказать что угодно, только бы принцесса почтила своим вниманием.
— Почему? — Азула задавала так много уточняющих вопросов, отчего у Тай Ли в момент иссякла фантазия.
— Э-э… — задумалась Тай Ли, ее глаза нервно забегали. — Они оба хорошо разбираются в математике…
— Какой весомый аргумент! — с сарказмом подытожила принцесса, взглянув на Тай Ли с нотками жалости. — У Мэй нет проблем с геометрией, — насупившись, постаралась быть дерзкой Азула.
— Ну конечно же нет, Мэй отличница, — Тай Ли искренне похвалила подругу, не замечая, как на одном упоминании Мэй Азулу корежит. — Ей просто нравится Зуко.
— Азула! — она встрепенулась, стоило Зуко на полпути остановиться, вполоборота взглянув на нее. Казалось, сердце готово выскочить из груди, она так переволновалась, что уже плохо стояла на ногах, Азула тотчас же невозмутимо оперлась о Тай Ли, а та, ничего не подозревая — с радостью взяла ее под руку. — Я все сделаю, — его губы растянулись в обнадеживающей улыбке, Азула должна бы радоваться, ведь она победила, однако его ответ вызывал лишь негодование. А затем он вернул весь свой интерес Мэй, они что-то оживленно обсуждали, должно быть — геометрию, а затем он протягивает руку, и Мэй нескромно стаскивает с плеча сумку с учебниками, передавая Зуко. От увиденного Азулу пробирает, ей захотелось с чувством разрыдаться, вместе с тем уничтожив обоих, стереть в порошок, не оставив даже пепла.
классе мире! Со мной никто не хотел дружить, даже ты… Эта любовь причинила мне много боли», — на этом фрагменте Тай Ли распереживалась, сильней всего роняя слезы, почерк стал совсем корявым, а буквы расплылись в пятно. «Я старалась изо всех сил утолять твои прихоти, я так хотела, чтобы ты всегда была довольна. Я чинила твои сломанные вещи, я вылечу и твои раны. И я знаю, что это именно то, чего ты хочешь. Моё сердце разбивается у тебя на глазах, взгляни же, просто увидь», — строки обрываются, Азула опускает пергамент, насупившись, она упрямо и с негодованием смотрит перед собой. Ее распирало от чувства собственного великолепия, но вместе с тем ею руководил неостывший гнев, мучимая дилеммой, она переводит взгляд с письма на свободную руку, и так несколько раз, не зная, как поступить. Сжечь? Стереть из памяти или оставить на память? Как забавный трофей, — в ее душе не всколыхнулось и искры жалости, она невольно представила разбитое унынием лицо Тай Ли, что пробуждало какое-то нездоровое воодушевление. Азула задышала чаще, желая воочию насладиться чужими страданиями, переживаниями, раскаянием, — она муторно и с благоговением фантазировала, как Тай Ли опустится мнимо перед ней на колени, словно дрессированная дрожащая псина, готовая стерпеть любой удар, даже если он смертельный, все что угодно — лишь бы принцесса была с ней. Все это время задумчиво притаившийся и наблюдающий Озай внезапно встает со своего места, покидая притягательный бархат роскошной тахты, уверенно и так нетактично — подходит практически из-за спины, — Азула едва обернулась, зная о его присутствии. Он неожиданно и с легкостью перехватывает из ее ослабевших пальцев пропитанное сантиментами письмо, пока принцесса, не шелохнувшись, переводит взор на довольно заметную стопку ровно таких же писем. Их содержание практически ничем не отличалось друг от друга, в каждом Тай Ли клялась не просто в любви, а в ужасающей верности, признаваясь в самых низменных чувствах, описывая свои порочные, но такие сладкие желания, о которых она молчала столько лет. Оперевшись о книжные полки громоздких величественных шкафов, принцесса скользящим взором обводит высокую фигуру отца, пытаясь отгадать по его выражению все, что он испытывал в данный момент. Ее щек коснулся предательски румянец, стоило лишь подумать, что он читает о жаркой нестерпимой любви, которая столь обнаженно — обращена лишь ей, однако Азулу охватил умопомрачительный трепет, стоило лишь краем мысли подумать, что это могло бы разжечь в нем хоть толику ревности. Она с надеждой всматривалась, пытаясь его понять, но его лицо — оно как бездна, ее затягивало, вместе с тем оставляя в безмолвном поприще. Его губ неожиданно коснулась ухмылка, да такая яркая, такая отчетливая, Азула смутилась, не зная, как расценивать столь резкий жест.
— Что ты чувствуешь? — закончив читать, внезапно спросил он, отдавая ей затертое измятое письмо. Азула еще раз пробежалась по кривым съехавшим строчкам, сникающим в море слез, — она задумалась, ее лицо застыло, напряженное.
— Если честно… — оттягивая проговорила, посматривая куда-то вдаль, чтобы резко и неожиданно перевести взор на отца. — Практически ничего, — ее хмурые изогнутые брови внезапно приподнимаются, а лицо полностью расслабляется, казалось, она была готова жестоко расхохотаться, однако удивление брало над ней верх. — Ничего, кроме отвращения, — пожимает плечами, а затем вновь становится серьезной, на глазах мрачнея, ведь воспоминания сами собой возвращались, преследуя, точно ночные кошмары. — Прямо сейчас они с Мэй находятся так близко, — на упоминании Мэй лицо Азулы озлобилось, пошло рябью, стервенея. — Им, должно быть, очень весело… — угрожающе свелись ее брови, пока в голове рождался очередной коварный план мести. — Эти письма приходят мне практически всю неделю, я думала, ей надоест, но, кажется, ее это только подначивает, — загадочно смотрит на отца, отбрасывая письмо в стопку таких же, делая шаг навстречу, Озай не отстранился, не сказал ни слова, не переставая наблюдал. — Может быть, стоит перевести Тай Ли в психушку? — всерьез задумалась, приглашающе на него взглянув.
— Чтобы разделить их? — вопрос, который прозвучал как утверждение, на что Азула едва заметно кивнула, продолжая хранить на девочек страшнейшую обиду, и их все еще крепкая дружба — угнетала, не давая покоя, точно свежеопаленная плоть. — Ты ответила? — взглянул он бегло на россыпь тюремных писем.
— Ни на одно, — упрямо поджимает губы принцесса, мотая головой, распаляясь от возмущения.
— А почему? — его спокойный и такой бесстрастный вопрос заставил встрепенуться, Азула обомлела, не найдя что ответить. — А ты ответь, — берет он в очередной раз письмо, и только его глаза окунаются в чужие признания, как его губ касается ухмылка. — Уверен, что ваша общая подруга даже не догадывается об этом, — а он даже не знал их имен, это немного поразило, но вместе с тем страшно рассмешило. — И что же это за подруга, которая за спиной пишет общему врагу, готовая броситься ему в ноги? Уверен, — взглянул снисходительно на мятый пергамент: — Она искренне. В этом вся она, — говорил он о Тай Ли. — Ты сводишь ее с ума, — это прозвучало как комплимент, Азула остолбенела, охваченная смущением. — Дай ей то, чего она так хочет — дай ей надежду, — он говорил поразительно спокойно и с пугающим знанием дела, это лишь заставило сердце биться чаще, она смотрела на него не дыша, готовая найти любой повод, лишь бы продлить момент их столь редкого уединения. — И ваш общий секрет разрушит жизни обеих. Они больше никогда не будут друзьями. Не бойся, что кто-то сплотится за твоей спиной.
— Ты ведь поступил так и с Зуко, ты знал, что он не позволит себя на ком-то женить! — пораженная его откровенностью, с изумлением поняла. Его статная высокая фигура сделалась вдруг в ее глазах чудовищной, — Азула ошарашенно наблюдает, боясь моргнуть, однако она бы отдала все, лишь бы он остался, лишь бы он говорил с ней о ней. Озай изменился в лице, не скрыв взявшего над ним верх — разочарования и той боли, что говорила его глазами, его выразительные брови недовольно изогнулись, казалось, он боролся.
— А ты считаешь это нормально, что о вас с Зуко судачит практически весь дворец? — всмотрелся беззастенчиво, в голосе отчетливо проступила ярость.
— Но… — распахнула внезапно губы, а затем тотчас же сомкнула, насупившись.
— Да мне стыдно за вас! О чем вы вообще думали? Или вы думать не умеете? Позорище! — склонился, пригрозив, это бы должно вызвать стыд, а вызывает лишь злость. — Предатель сам себя выдал, — пренебрежительно добавил, а голос его острый, точно бритва, холодный, точно лед. — Поверь, он правда всего лишь пользовался тобой, а ты была так наивна, что повелась, — из его уст это звучало так порицающе, так непростительно грубо, на душе у принцессы стало невыносимо, она отвела взгляд, не в силах посмотреть правде в глаза.
— Ты ничего не знаешь! — насупившись, с надрывом обвиняет, вспылив, сжимая пальцы в кулаки. — Он ведь бредил мною, он даже из кожи вон вылез — лишь бы вернуться.
— Да, я заметил, из кожи он действительно вылез! — повышает голос в ответ, его прищур суров, губы искривлены в отвращении, взгляд пробирал. — Каков красавчик, правда?! — а ее глаза сами собой заблестели, лицо заалело, она не смогла сдержать слез, по-детски хныкнув. — А я уже начал было забывать, что личико у него ничего, симпатичное, — глумится, а самого аж воротит. — Весь в свою мать! — не сдержавшись, швырнул в нее обездоленное письмо Тай Ли, которое подхватил воздух, и оно с шелестом, плавно, словно перышко — приземлилось у ее ног.
— Папа, прости… — горестно завывает, не в силах противостоять собственным чувствам, прижимается к нему, окольцовывая руками, не отпуская, все без конца повторяя: — Прости меня! Ну прости! Пожалуйста!..
«Генерал Джао…», «Командующий Джао», «Адмирал Джао…», — Зуко позабавило, с какой трепетностью она пыталась вспомнить звание этого недостойного хмыря. Как хорошо, что он сдох, — моментально переполнился высокомерием. Она искала меня, — касается ею выведенных чернил, в которые она вложила всю свою боль и весь свой страх, искренне желая поймать Синюю Маску и жестоко наказать. Трепет от вернувшихся воспоминаний делает больно где-то в области сердца, прямо там, где он столь долго хранил и оберегал ее королевскую корону, что так мелочно продал за лучшую жизнь, лучшую жизнь, которая не продлилась и полгода… Он оборачивается, и его встречает роскошный дивный трельяж, Зуко подходит ближе, то и дело всматриваясь в свое отражение, находя в нем отголоски собственной семьи. Его пальцы дотрагиваются виска, очерчивают высокую линию лба, стремясь влево, задевая вздернутую бровь, он ощущает шероховатость густых волосков, подушечки пальцев ползут дальше, уходя от виска к уху, — Зуко делает шаг навстречу собственному отражению, которое как мартышка — тотчас же повторяет. Зуко с особой щепетильностью разглядывает себя со всех сторон трехстворчатого зеркала, находя себя расколотым сразу на несколько частей. Было что-то необычайно противоестественное в том, чтобы разглядывать себя в профиль, — Зуко трогает серебристые волосы, что вобрали в себя уродовавший не только лицо, но и всю его жизнь — шрам. Даже не верится, что отец когда-то сжег мне пол-лица, — он даже не осознал, насколько холодно и безразлично об этом подумал, словно больше этот инцидент не имел в его жизни ни малейшего значения. Словно этого позорного Агни Кай никогда и не было. Зуко морщится, касаясь выступающей переносится, — он категорично посчитал свой нос излишне длинным, прямо как… в дверь постучали, Зуко резко обернулся, остолбенев. Его брови невольно нахмурились, губы исказило непонимание, он не шелохнулся, с опаской посматривая на незваного гостя.
— Смотришь, словно на призрака… — а она тотчас же опустила глаза, ей в одночасье стало неловко. — Прости, я… — Суюки стушевалась, а затем с интересом огляделась, замерев на уходящей на второй этаж — резной лестнице.
— Входи, — а он наконец оттаял, сделав шаг навстречу, вглядываясь, будто пытаясь удостовериться, что она реальна.
— Я не знала, что тут ты, — поспешила оправдаться, с любопытством рассматривая убранство комнаты. — Ты сказал, что можно занять любую… — она осеклась, Зуко моментально понял, что ее смутили оставленные столь вольно — женские вещи. Суюки молниеносно оборачивается, с непониманием уставившись, а он так ничего и не ответил, лишь прислонился к двери, устало окинув узорчатый потолок. Он не хотел говорить, не хотел оправдываться, вместе с тем будучи не против, если она что-то поймет. Она вновь зашагала по комнате, рассматривая все, что принадлежало принцессе.
— Ты ранена, — вдруг разверз тишину его несостоявшийся вопрос, Суюки резко остановилась, подошла к зеркалу, удрученно посматривая на еще не ушедшие синяки и царапины.
— Я упала со скалы, — начала было, как взгляд ее уцепился за различные баночки, палетки и флакончики, многообразие карандашей и кистей, что оказались в высоком стакане прямиком на просторном трюмо.
— Здесь очень ненадежный грунт, — пояснил как бы невзначай. — Когда мы с сестрой были детьми, она много раз падала… — размеренной походкой прочертил путь от самой двери до панорамного окна, зашторенного мутно-алой тюлью.
— Азула… — а Суюки присела за ее трюмо, потянув руки к многообразию вкусно пахнущей косметики. — Можно, я возьму? — поинтересовалась, украдкой наблюдая за ним в отражении, Зуко какое-то время молчал, опустошенно всматриваясь в уходящее под воду солнце.
— Конечно, — вдруг разомкнулись его губы, но он даже не взглянул, даже не обернулся.
— Это ведь ее комната… — берет все коробочки, по очереди открывая, а затем вытаскивает длинную кисть, окуная в белила, Зуко внезапно обернулся, затаившись, с каким-то необъяснимо странным выражением наблюдая. — Азула ведь твоя сестра?.. — она была уверена в этом, но все же решила услышать его ответ. Ее изможденного пострадавшего лица коснулся мягкий ворс, разнося тонким слоем краску, она с особым трепетом старалась скрыть еще заметные кровоподтеки и рубцами выпирающие царапины.
— Это допрос? — облокотившись о дверцы шкафа, заслоняясь скрещенными руками, презрительно сощурился. Суюки в непонимании застыла, посматривая на него через зеркало, находя всю его фигуру до отвращения противоречивой. Она не пошла на поводу его провокаций, продолжив очерчивать контур лица, чтобы в одночасье отложить одну кисть, взяв другую. Она ощущала кожей его неморгающий пронизывающий взор, ему правда интересно на это смотреть? — скривились ее губы в непонимании.
— По внезапно открывшимся обстоятельствам… — она уже не ждала ответа, как он неожиданно продолжил: — Она не только моя сестра, она моя племянница… — Суюки аж прекратила что либо делать, ее губы поджались, как если бы она стерпела что-то крайне болезненное, а брови грузно опустились.
— Чудовищно… — заключила кратко, а это позабавило, его губы растянулись в такой редкой для его лица — широкой неподдельной улыбке. Он помотал головой, словно пытаясь сбросить внезапно охватившее его наваждение, он гортанно приглушенно рассмеялся, пальцами впиваясь в собственные веки, закрывая глаза. — Можно задать тебе вопрос? — ее любопытство заставило его ощутить себя хоть кому-то нужным, ему льстило то, как она внимательно его слушала, видя, по сути в первый раз.
— Ну задавай, — опустился на корточки, все еще улыбаясь, так абсурдно — самому себе, всматриваясь исподлобья, снизу-вверх, Суюки обернулась, держа в руке темный карандаш.
— Почему из всех мест в этом огромном поместье ты выбрал именно ее комнату?.. — она спросила крайне осторожно, с акцентом, с расстановкой, пугаясь в одночасье того, насколько серьезным стало его выражение. Казалось, она ткнула необдуманно, но это ведь было так просто, ответ всегда лежит на поверхности, — он смотрел на нее долго, муторно, искоса, не отвечая, пока она, без лишних слов — вновь вернулась к своему отражению, касаясь бровей, мелкими штрихами обрисовывая, чтобы в какой-то момент пройтись по ним пальцем, наспех растушёвывая. — В моей деревне, которую ты бессердечно сжег, жил один старик… — губ Суюки коснулся горький смешок, ведь в этот раз, Зуко даже не стал отрицать, она начала издалека, открывая сразу несколько коробочек, вновь беря кисть… Зуко поднял на нее мрачный, не сулящий ничего хорошего взгляд, его губы поджались, искривившись. — Меня воспитывала тетя, моя мама умерла, переохладилась, работая на рисовых полях… — вскользь пояснила, а затем коснулась кистью века, оставляя яркие черные линии, огибающие верхнее веко. Он смотрел на нее, не отрываясь, пальцы его рук переплелись, он явно о чем-то вспоминал. — Так вот… — продолжила наконец, закончив. — Тетя рассказывала, что господин, живший на второй улице, был безутешным вдовцом… — а она примкнула к другому веку, умело и безошибочно подведя и его. — Его жена умерла внезапно, у них было двое, на тот момент уже взрослых детей, та что девочка — входила в отряд моих верных спутниц… — при упоминании подруг, сердце кровью обливалось, казалось, она бы отдала многое, лишь бы встретиться с ними вновь. — Ее отец долго не выходил из дома, а потом, когда соседи забеспокоились, я была в числе тех, кто навестил его. Сказать, что увиденное повергло нас в шок — не сказать ничего, — выдохнула, а затем взяла румяна, прихлопывающими движениями оставляя на забеленных щеках пару мутно-розовых пятен. — Он был не в себе, настолько обезумел от горя, что на пороге стоял укутавшись в женский халат, а мочки ушей его оказались проткнуты, в них висели ее серьги, — трагично пояснила, а затем взяла помаду, окрашивая сначала верхнюю губу, плавно опускаясь на нижнюю. — По его ушам, стекая на шею — виднелись кровавые разводы. Он сам проколол себе уши лишь для того, чтобы надеть эти увесистые серьги… — Суюки сглотнула, ужасаясь, столь яркая картина предстала у нее перед глазами, никак не желая отпускать.
— И что? — возмутился Зуко, выпрямляясь, вновь разглядывая умиротворяющий пейзаж за окном. — Зачем ты мне рассказываешь про сумасшедших? — а его тон был взволнованным, осуждающим, обиженным, непонимающим.
— Не знаю… — задумалась. — Мне показалось странным, что из всего многообразия ты выбрал именно то, что принадлежало ей, — ее голос текучий, ровный, без перегибов, абсолютно спокойный. — Ты напомнил мне того господина. Так делают лишь с теми, кого очень сильно любят, с теми, кого не хватает. Тот господин считал, что, если наденет ее серьги и накинет халат — он сможет ощутить ее близость…
— Слушай, давай вот без этого, ладно? — пренебрежительно поморщился.
— Ох, кажется, я засиделась, — а она привстала, тотчас же в благодарность поклонившись. — Спасибо, — он смотрел на нее снисходительно, так ничего и не ответив. — Может, ты разрешишь мне взять все это?.. — она окинула взглядом многообразие косметики. — Мне бы это пригодилось… — его лицо надо было видеть, он явно стал жертвой убийственного гнева, который вспыхнул в нем, точно факел. А что он мог ответить? Постесняется ли отказать? — Суюки вопросительно приподнимает брови, всматриваясь с лицом победителя.
— Нет, ничего не трогай, — он не сказал, он, скрипя зубами — процедил. — Понадобится — придешь, — ставит в этом вопросе жестко точку, демонстративно поворачиваясь спиной.
— Ну хоть парой кофточек поделись, — разглядывает так небрежно развешенную по всей комнате одежду. — У нас с ней один размер… — она была уверена, что он вспылит, разозлится, выйдет из себя, она нащупала в нем невидимые на первый взгляд странности. Зуко долго безмолвно смотрел на нее, однако по его выражению легко можно было понять, какие сильные противоречия им овладели, он словно с кем-то без устали спорил, а затем внезапно прочертил комнату уверенным, и вместе с тем — немного скованным шагом, ухватился в деревянные перила и ступил на уводящие под потолки ступени. Он лихо и так стремительно взобрался на второй этаж, исчезнув из виду в закромах затейливой привлекательной гардеробной. Наверное, Зуко хотел раз и навсегда расстаться с Суюки, но почему-то пошел на поводу ее подозрений, поддавшись манипуляциям. Послышался скрип отворяющейся дверцы, а затем шорох выскальзывающих с полок одежд, Зуко на какое-то мгновение исчез, казалось, его не было целую вечность, размеренный стук шагов, — Суюки приподнимает голову, а он уже там — облокотившись о перила — смотрит. В руках его разноцветные тряпки, которые он без лишних слов внезапно скидывает вниз, а Суюки моментально подхватывает еще в воздухе кружащиеся ткани.
— Хорошая реакция, — кивнул, а уголки его губ поползли наверх, Суюки ощутила необъяснимое доселе чувство, что пробиралось откуда-то из самых недр, опаляя до самых кончиков. — Боюсь, остальное тебе не подойдет, — не вдаваясь в подробности, обхватил он перила и начал, покачиваясь, спускаться, чтобы, не доходя — перепрыгнуть сразу через несколько ступеней. Такое невероятно благородное помещение разразил грохот, похожий скорее на взрыв, — Суюки вздрогнула, его ноги коснулись пола, он повернулся спиной, заносчиво отдаляясь.
— Меня это вполне устроит, — а она улыбнулась, чем разогнала пламя его негодования только больше. Она уже собиралась покинуть его комнату, как он внезапно окликнул ее, заставляя обернуться, — его лицо, объятое едва опустившимся сумраком, показалось чертовски привлекательным, вместе с тем и пугающим.
— Хорошо, что ты не Тай Ли… — он сделался таинственным, покосившись задумчиво в сторону. Суюки опешила, комкая одежды, она какое-то время ждала, что он продолжит, но, казалось, Зуко на сегодняшний вечер иссяк.
— Почему? — не смогла отпустить недосказанную фразу, повисшую так неловко в воздухе.
— Она коротышка, а еще у нее сиськи большие, — внезапно заговорил, оборачиваясь, и его выражение, оно не могло не насмешить, он говорил столь непосредственно, столь серьезно. — Ей бы не подошло, — указывает как бы невзначай на вещи сестры.
— Вот оно что… — едва слышно протянула, изо всех сдерживая смех, что распирал грудную клетку, желая вырваться.
— Будь осторожна, — слова поддержки, сказанные лишь потому, что так надо, она не обиделась, хоть и уловила эту фальшь. — Не поднимайся больше в горы одна, — предостерегающее напутствие, а от его интонации, что моментально стала глубже, было как-то не по себе. Получать от него столь жалкие крупицы внимания оказалось так завораживающе приятно, что Суюки в какой-то момент даже оценила произошедшее совсем иначе, она захотела, чтобы он заговорил с ней снова, чтобы ей вновь удалось побыть с ним вот так, хоть и недолго, но — наедине.
— Составишь мне компанию в следующий раз? — неосторожный неосознанный флирт, безудержный импульс, которому она поддается.
— Не думаю… — он отрицательно помотал головой.
* * *
«Пишу тебе из царства умершего света, где тень — это лишь бледное пятно на потолке, выцветшая акварель, лишенная твоих огненных красок. Глаза как у кошки. Широкие, но настороженные — это именно то, что приходит в голову, когда я думаю о тебе. Этот образ, он бесплотный, затертый воспоминаниями, сожженный на костре твоего безразличия, а ведь я даже не знаю, прочтешь ли ты эти строки…», — пара въевшихся капель чернил. Почерк до безобразия искаженный, можно даже сказать уродливый, все в нем выдавало то, с каким надрывом писал ей отправитель: «Я так боялась все испортить, но ты не позволила даже повернуть в этом направлении, ты права, ты беспрекословно во всем права: это мое наказание, и я понесу его мужественно. И я написала уже великое множество писем, и мне хочется думать, что ты также не оставляешь меня, просто никогда не отправляешь ответ», — брови принцессы скептично приподнимаются, ее губ касается легкое недовольство, в груди клокочет нестерпимое отвращение. «Иногда душевные раны гораздо глубже, чем кажется. Знаю, ты бы лучше их скрыла, а я позволила бы им кровоточить… Я страдаю, нет никого кроме тебя, кто смог бы меня утешить», — горестное восклицание и разводы от высохших слез. Пергамент оставляет желать лучшего, однако Азула через силу продолжает пробегаться по страстным признаниям: «Почему ты не отвечаешь? Твое молчание медленно убивает меня. Я правда схожу с ума, я по-настоящему схожу с ума», — отправитель раскаивается, горько плачет, Азула слышит надрывные стоны спертого в груди дыхания, все эти строчки оказались пронизаны безнадегой. И как бы ужасно не прозвучало — это не трогает, в груди лишь произрастает приятное чувство отмщения, Азула только равнодушно удостоверилась, что все сделала правильно, ведь чужое горе, ведь чужие раскаяния, казалось, готовы залечить любые раны, даже смертельные. «Мне никогда не было плевать на тебя. Дело не в том, что я чего-то не чувствовала, я просто этого не показывала. Наверное, ты думаешь, что твоя вера пошатнулась, но ты можешь ошибаться. Из-за тебя я не смыкаю глаз в ожидании восхода солнца. Я так далеко от тебя, это невыносимо, это убивает меня», — на этих словах Азула поморщилась, точно почувствовала неприятный гнилостный запах, однако продолжила с высокомерием читать: «Я всегда тебя любила! Я была на седьмом небе, когда ты заговорила со мной. С самой нашей первой встречи. Самая красивая девочка во всем* * *
— Я думаю она очень гордится тем, какая она развратная и порочная! — порицание и гнев — это именно то, что стравливало Мэй душу, на протяжении всех этих бесконечно долгих дней заключения. — А она правда такая? — поинтересовалась Тай Ли с придыханием. — Думаю: либо она сгущает краски и она вовсе не такая соблазнительная, как хочет показаться, либо… — Мэй так красноречиво начала, но что-то будто заставило ее запнуться, и она замолчала. — Либо?.. — второпях поинтересовалась Тай Ли. — Либо она даже хуже, чем пытается предстать, преуменьшая тяжесть своих злодеяний! — Мэй, ты такая проницательная! — протянула завороженно Тай Ли. — Да, есть такое… — как бы невзначай согласилась, в глубине довольствуясь похвалой. — Кем надо быть, чтобы залезть в постель к собственному брату?.. — ее тон стал необузданным, срывающимся. — Эм, ну, может быть, очень в него влюбленной? — осторожно подытожила, уже чувствуя нарастающее недовольство за стеной. — Тай Ли! Братья и сестры не влюбляются друг в друга! Это просто по определению невозможно! — Ну, может быть, Зуко… — Нет! Дело не в Зуко! — Мэй, ну это же он! Это все он! От начала и до самого конца! — Нет! Ты не понимаешь, это она! В любом другом случае — да — он, но не здесь! Азула предательница!.. — Мэй в сердцах выругалась, напряженный голос вздрагивает, словно она боролась с сильнейшим позывом разрыдаться. Тихий, едва различимый всхлип, шуршание ткани — Мэй, должно быть, утирает рукавом лицо. — Ты и представить себе не можешь, что она хотела со мной сделать… — а голос Мэй, по обыкновению лишенный всяких эмоций набирает все больше красок, расцветая в истерике. — Поверить не могу, что все это время мы называли друг друга подругами, — укол вины, что мешает сделать вдох, Тай Ли отчего-то становится не по себе, она зажимается, отстраняясь, словно боясь, что Мэй что-то заподозрит. — Понимаешь, — начала издалека Тай Ли. — Это как большая игра, в которой и ты и я оказались лишь фигурами, нами походили, нас съели, мы не проиграли — нет, просто мы выполнили свою роль, после чего нас отстранили… — уклончивый деликатный тон, страшные по своей сути слова, после чего Мэй замолчала. В обволакивающей мрачной тишине Тай Ли могла разобрать лишь звук собственного дыхания. — Какая игра? Ты и я — живые люди! — возмутилась, сквозь зубы на одной интонации выругалась, отчего Тай Ли виновато зажмурилась, стискивая пальцы в кулаки. — Не ты любила Зуко, а Азула любила Зуко, и то, что вы с Зуко встречались — лишь их большая игра. В действительности ни ты, ни я не вершили наши судьбы, это они игрались нами, забавляясь, — а от сказанного у Мэй, должно быть, перехватило дыхание, она протестующе хмыкнула, словно хотела что-то сказать, однако внутренние чувства затопили ее, отчего воцарилось молчание. Скорбное, долгое, неизбежное. — Мы просто выбыли из игры, — повторила, словно найдя в беспросветности долгожданный выход, что предстал перед глазами спасительной дверью, потяни ручку которой — ты окажешься на свободе. — Тай Ли, мы в тюрьме! — в попытке вразумить, грубит Мэй. — Мы должны попытаться вернуться в игру, — а ее голос, он был странный, Мэй стало не по себе, дыхание участилось, она не узнавала Тай Ли, отчего страх парализовал даже мысли. — Тай Ли, она чуть не изуродовала меня, чуть не прижгла мне ругательство на всю оставшуюся жизнь, лишь чудо спасло меня! Она спала с братом, все это время водила нас за нос, тебя отправила в лечебницу, а из-за нее Зуко обжег отец! — Тай Ли лишь обездолено коснулась стены, уголки ее губ слабо дрогнули. — Она ведь рассказала тебе, что между ними было? — Она говорила какой-то бред! Она обвинила меня в том, что Зуко изгнали, она все это время мстила ему, потому что Зуко сказал ей, что любит меня, — голос Мэй подрагивал, она верила в то, что говорила, где-то в глубине души она была счастлива, чувствуя себя победительницей. — И ты веришь в это? Веришь, что Зуко тебя любил? — вопрос застыл легкой неловкостью, Мэй была возмущена, но вместе с тем и поражена в самое сердце, она никогда не задумывалась о том, что скрывают за собой те или иные вещи. — Взгляни на стены и потолок, просто посмотри, во что обратились наши жизни, не из-за Зуко ли? Люби он тебя, оставил бы гнить в тюрьме? — и чем больше Мэй ее слушала, тем оглушительней становились всхлипы. Не успевает Мэй ничего ответить, как раздается шум, затем угрожающий скрежет поворачивающегося ключа, чьи-то тяжелые шаги за каменной стеной, и уже не по ее душу. — Ты! На выход! — Тай Ли, стоило оказаться двум надзирателям в ее камере, послушно отлипла от стены. Ее руки отяжелели под грузные прикосновения металлических браслетов, ее грубо толкнули вперед, пока в голове сам собой вырисовывался пламенный образ Азулы. Тай Ли мечтала, чтобы принцесса почтила ее своим присутствием. Витиеватый лабиринт из коридоров был знаком, она остановилась перед запертой дверью, как только та отворилась, с Тай Ли сняли наручники. Тесная комнатка, посреди которой расположился одиночный письменный стол со стопкой пергамента, из небольшого зарешетчатого окошка, в глаза бил яркий солнечный свет, Тай Ли сощурилась, отворачиваясь. Ее лодыжку пленила длинная цепь, сникающая у самой стены, вбитая гвоздями в камень, Тай Ли ощутила себя животным. Зная правила, она покорно села за стол, чьи ножки неподвижно прирастали к полу. — Тебе письмо, — бросил стражник за ее спиной, затем перед ее лицом упал долгожданный конверт. Тай Ли не верила своему счастью, руки затряслись, стоило попытаться взять его. Нечастые прогулки, тяжелая работа и лишь за хорошее поведение даруется возможность отправить весточку… — сколько прошло времени с первого послания и сколько пришлось ждать, чтобы наконец получить ответ. Отправителем значилась сама принцесса Азула, от увиденного у Тай Ли застучала кровь в висках. Не может быть! — волнение тотчас же сменилось горячим приливом возбуждения, на сомкнутых концах письма расположилась карминового цвета печать, Тай Ли щурится, разглядывая при дневном свете мелкие штрихи и загогулины герба великой королевской семьи. Это не просто письмо — это невероятный дар, что ниспослали ей духи, ведь только им известно, под каким гнетом Тай Ли мучилась и страдала, каждый раз ожидая ответа. Письмо оказалось аккуратно и красиво запечатано, открывать его казалось чем-то неправильным, порочащим, но подгоняющий взор надзирателя заставлял дрожащие пальцы действовать. Ей приходилось быть до противного покорной, убирать за другими, никогда не возражать, даже, если того требовала ситуация, ей приходилось вставать с первым звоном колокола и собираться за пару секунд, все ради того, чтобы у нее появилось это маленькое преимущество. Печать глухо треснула, отделяя друг от друга два соединенных конца, — с колотящимся от волнения сердцем, Тай Ли разворачивает письмо, а оно пахнет невероятно сладко, дурманяще, благородно, по-королевски, на глазах выступают слезы, стоит только узреть почерк своей госпожи. Это она. Это правда писала сама Азула, она снизошла до нее: поганой предательницы, наконец отправив весточку. Ее поступок был неоценим, — к лицу приливает кровь, измученные грязной работой руки — дребезжат, а вместе с ними и строки Азулы: «Я не отвечала, потому что была в ярости на тебя и на твой необъяснимо дурацкий поступок. Не описать словами, как сильно ты меня разочаровала, а ведь я доверяла тебе, Тай Ли. Ты выбрала ее, вместо меня. Почему? Ведь я дала тебе все…», — письмо обрывается на полуслове, оно такое короткое, дерзкое, невнятное, но от этих импульсивных строк губы растягиваются в улыбке, а на душе становится легче. Тай Ли тотчас же берет пергамент, кисть, макая в чернила. — У тебя пара минут, — пригрозил голос позади, Тай Ли послушно кивает и наскоро выводит парочку предложений, обещая вернуться снова. Когда надзиратель уже подкрадывается, Тай Ли наскоро складывает пергамент, вписывая имя получателя. Вскакивая с места, она оборачивается, оставляя письмо на столешнице. Руки греют слова Азулы, Тай Ли окунается лицом в ароматный пергамент, даже ее чернила, они отдавали чем-то приторным, Тай Ли прячет письмо под одежду, туда, где его никто не должен найти, туда, где стучит перенервничавшее сердце. Знакомые двери, камеру отворяют, вталкивая обратно, ноги заплетаются и Тай Ли падает, но она счастлива, на ее лице застыла нежная добрая улыбка, на полусогнутых она подползает к стене, за которой ее мнительно ждет Мэй. — Что случилось? Где ты была? Это Азула? Она приходила? — затараторила. — Пришло письмо. Наконец-то родители мне ответили, — сжимая конверт от принцессы, не скрывая своего благоухающего голоса, ответила. — Хвала духам! — подбадривающе восклицает Мэй. — Ты так долго писала, и все без ответа… — Да, я уж было подумала, что они не хотят меня знать или чего хуже… — Тай Ли даже не может сдержать улыбку, сочащуюся в голосе. — Просто письма потерялись, говорят, пришлось похлопотать, сейчас мама приболела, отец один огородом занимается. Говорит, тяжело нынче, но соседи помогают… — она выдумывала на ходу, вчитываясь в отправителя, поглаживая печать с гербом королевской семьи, пока перед глазами застыл образ принцессы Азулы.* * *
Его окружила толпа пустоголовых ряженых девчонок, что как одна — заголосили, загалдели, готовые ринуться за его внимание в ожесточенный бой. Без смущения, притаившись чуть поодаль, чувствуя лопатками холодность шершавой колонный, Азула делает остужающий пыл глоток ледяного игристого, ощущая, как пощипывает язык. Весь ее интерес, казалось, был сосредоточен на самой важной персоне, и ничто не могло убедить ее отвернуть глаз. Даже безмерное хихиканье Тай Ли, или угрюмо стоящая в стороне Мэй, что робко сжимала подарочную коробку. Зуко выдержано, с присущим ему достоинством, благодарил каждую, награждая вежливой улыбкой. С нарочитым жеманством Азула поморщилась, задержав очередной глоток на языке, с особой страстью распаляясь от безудержных горячих эмоций, что в одночасье нахлынули. Вся эта безмозглая толпа — пустоголовая свита — провожала каждое его движение, вздыхая от любого неосторожного слова. «Господин», «Ваше высочество», «Принц», «Именинник!», — он застыл в центре, благородно и с почтением принимая поздравления, даже от того, кого видел впервые. Изнурительная процедура, которую он должен был стерпеть во имя чести, во имя титула, во имя имиджа и короны… пальцы похолодели, а зубы ударились друг о друга, стоило Зуко перемениться, — как бы она не старалась — он не смотрел в ее сторону, поглощенный, беспечно, происходящим. Лишь стоило первым нотам коснуться просторного зала, принцесса, избавившись от опустевшего бокала, с нарочито важным видом, пугая мерным зловещим стуком каблуков, врывается в щебет несмолкаемой толпы, перетягивая все внимание. От ее неумолимо приближающейся фигуры — Зуко аж поплохело, он скромно осел, опуская на краткий миг глаза, с остервенением что-то пытаясь скрыть: что-то, что Азула была готова с гордостью продемонстрировать. Ровными стройными рядами разошлись по обе стороны красивые яркие девушки, уступая дорогу одной — той, что носила по рождению титул принцессы. Зуко героически выдержал ее откровенный, испещренный беспардонностью и провокацией взгляд. Его лицо не имело даже малейших очертаний предыдущего шрама: он был горд собой, не видя изъяна, однако с ее присутствием становилось все иначе. Его уверенность улетучивалась, уступая гремучей смеси страха и неуверенности, будто она воровала у него что-то ценное, хоть и незримое. Она ворвалась в его мир, перевернула с ног на голову, заставляя душу и сердце мучительно трепетать, она терзала его своим любопытством, она покоряла его своей свободой, покоряла заразительной дерзостью. Она отважно бросала ему вызов, становясь главной проблемой его торжества. Девочки, что пришли поздравить принца с днем рождения — тотчас же почувствовали растерянность, ворох косых взглядов, смешки, недомолвки, непрошенные злостные комментарии — ничто не умаляло самомнения принцессы. Она раздувалась, точно огонь, под их искренний гнев и обиду, — а затем Азула остановилась, едва не прижавшись к Зуко, заставляя его обомлеть, легкие сжаться, а пальцы задрожать. Она до неприличия нескромно ухватилась в лацканы его мундира, самодовольно задирая подбородок — ища его взгляд, а он упрямо уставился перед собой, впопыхах рассматривая что угодно, только не ее. — Не подаришь мне первый танец? — руша все границы, игнорируя любые приличия, она заявляла на весь мир, что Зуко принадлежал ей одной. И, казалось, ей нравились все эти ревнивые недоуменные шепотки, что рябью прошлись по полчищу его потенциальных невест. Она истошно выводила его провокацией, готовая уступить, но только бы он пошел у ее прихотей на поводу. Боязливо оглядевшись, его сковал страх, а затем пленило чувство стыда, он не смог даже мыслей воедино собрать. Его застали врасплох, он так сильно боялся показаться глупым, так истошно корчился от мыслей, что причинит кому-то неудобство, что это снедало его изнутри. — Дамы, вы не против? — демонстративно берет все в свои руки, а от ее взгляда девочки аж отшарахнулись, синхронно делая шаг назад. — Мы так долго репетировали. Зуко учил меня танцевать, — юркая, хитрая и крайне наглая, больше всего она любила устраивать демонстрации. А он, скованный ситуацией, утонувший в неопределенности — дает слабину, разрешая взять над собой верх. — Я еще не успел никого пригласить… — наконец оттаял, опуская на нее полный неприкрытой одержимости взгляд. — Это же просто замечательно! — ехидно улыбается, а его руки обвивают ее талию, впиваются в пальцы и с неожиданной грубостью ведут в гущу событий. А она смотрит на него не отрываясь, точно завороженная, а он задето поджимает губы, заглядываясь на присутствующих. В нем мерцает оголенная злоба, он напряжен, больно сжимает, — она ахнула, почувствовав весь накал его распущенности, стоило прильнуть к нему сильнее. Она посмотрела на него с восторгом — с восхищением, ведь не было ничего столь же прекрасного — как безмерно любящий ее Зуко. — Ты меня позоришь! — его желваки нервно дернулись, он упрямо не смотрел на нее, деспотично толкая вперед. — Вчера ночью ты так не думал… — задумчиво протянула, стараясь скрыть глубокую обиду, совершенно его не понимая. — Это начинает переходить все границы… — злится, а тон его стал угрожающим, бесчувственным, отчитывающим, колючим. — Поцелуй меня! — взгляд в упор, истеричное требование и грядущая ярость в случае неповиновения. Однако она мягко коснулась его щеки, и он наконец посмотрел на нее, полностью в своих гнетущих чувствах растворяясь, пока она видела прячущуюся в нем слабость. Он сопротивлялся также сильно, как и она сама: он был готов и согласен встречаться с ней и дальше, любить ее до приговора, до безумия, но всегда — тайно. А ей, казалось, она выросла из детских тайн, мечтая претендовать не только на его тело, но и сердце, мечтая быть признанной во всеуслышание, стать единственной, выбранной. — Перестань! — дерзит, сгорая от ярости, точно подожженный. — На нас все смотрят! — Ты же клялся, что любишь меня, — ее непонимание перерастает в звонкий смех, что смешивался с топотом танцующих и гомоном музыки. — Скажи, что я не нужна тебе, и тогда я отступлю… — Хочешь, чтобы мы расстались? — моментально возмутился. — А, так мы вместе? — непонимающе изогнулась ее бровь. — Хочешь — уходи, — резко второпях бросил. — А чего хочешь ты? — пальцами касается его виска, его аж передергивает. — Хочешь, чтобы я ушла? — испепеляющий взгляд, испытывающее молчание, и вот, под кожей у них обоих, точно дюжины иголок зашевелились, каждый ждал ответа, но каждый не готов был дать его первым. Эта гордыня захлестывала рассудок, путала мысли, ослепляла, и, казалось, из этого не было выхода, никто из них не готов уступить. И стоило толпе сгуститься, как Азула делает резкий выпад, и уводит брата за собой, Зуко, растерявшись, по инерции — тянется в ее сторону. Оказавшись в укромном уголке, скрытые толстой велюровой шторой, он ощутил ее мягкие прикосновения у самой щеки, отчего по всему телу вспыхнул нестерпимый жар. Он задышал чаще, застигнутый врасплох, не успев отдышаться, он ощутил грубую хватку, а затем рывок, и вот ее губы с наслаждением деспотично впились в него несдержанным эгоистичным поцелуем. И он отворачивается, пытается расцепить эти порочные объятия, а она держит, казалось, не на жизнь, а на смерть. Он протестующе мычит, а затем бесхребетно сдается, отдаваясь пылкому наваждению, что туманило рассудок, изнуряя горячкой тело. Она точно дикое животное, что напало исподтишка, а он от ужаса аж побледнел, и лишь убедившись, что их никто не видит — поддался безрассудству. Ее поцелуи, точно ядовитые укусы, оставляющие после себя саднящие раны, она властно тянет его все ниже и ниже, обхватывая его плечи крепким объятием. — Зуко, — разорвав головокружительный поцелуй — шепчет, заставляя поджилки в ужасе задрожать. А он даже не возражал, отдаваясь сладострастной лихорадке, что забурлила у него в брюках. — Ты любишь меня? — дерзкий, не терпящий отлагательств вопрос, больше похожий на требование. — Да… — без раздумий отвечает, прижимаясь к ее губам мягко и оторопело, точно боясь, точно смущаясь, что это действительно кто-то увидит. — О да, целуй меня… — прикрывает томно веки, чувствуя влажные прикосновения на своей шее, пока его рука скользяще пробирается под подол, замирая между бёдер, заставляя все ее тело покрыться мурашками. Вздрогнув, он проснулся от распирающего неудобного чувства, что сосредоточилось где-то там — в его промежности. Моментально приподнялся, изнывая, — на дворе едва проклюнулся день, его даже нельзя было назвать солнечным или пасмурным. Перешагивая через сгустившийся хлам, щурясь от яркого света, ныряя в объятые мраком коридоры, идя на зов воды, Зуко оказывается у бьющего ключом фонтана. Стоило ему появиться, как храп спящего Аппы заставляет смутиться. Руки сами собой лезут в брюки, высвобождая, сквозь полудрему Зуко не мог думать ни о чем, кроме как об этом сладком чувстве, что рябью прошлось от его промежности по всему телу, сникая внутри. Его лицо исказилось, появившаяся гримаса исполосовала гладкое лицо мелкими морщинками. Расставив ноги шире, обхватив себя в эпицентре грязных желаний и тайн, ощущая собственную разгоряченность, Зуко попытался расслабиться. Его напряженные плечи слегка опустились, ссутулившись, он прикрыл глаза, натужно вздыхая, как бы ему не хотелось — что-то мешало опустошиться. Перед его лицом предстают немыслимые картины прошлого, фривольные, грязные, в голове он навязчиво слышит голос сестры, ее ласковые обманчивые речи. Едва сосредоточившись, распахнув веки, хватаясь свободной рукой в обшарпанную стену, прираскрыв с наслаждением губы, он чувствует, как облегчение наконец настигло его, подгоняемое шумом воды. Он безропотно смотрел, как резвая струя, срываясь с набухшего конца бежала куда-то вниз, где в расщелину опускались горы, самая низина которых обтянута плотным туманом. Не без натуги, ощущая всю прыть и тяжесть своего рокового влечения, ему удается закончить, распрощавшись с назойливым чувством, после которого настало ежесекундное облегчение. А его безудержная похоть никуда не иссякла, деревенея от тех ярких образов, что пробирались воспоминаниями. И вот он представляет, какими гладкими были изгибы ее тела, с пугливым восторгом видит самый сокровенный вид, стоило ему ухватиться в ее колени, смело раздвигая. А затем он слышит ее яркий стон и оглушительное дыхание. Рука, вторя первобытным чувствам — обхватила, сжала, заскользила, моментально принося сладострастную агонию, что разлилась терпким ощущением по всем конечностям. Зуко нахмурился, закусил губу, пытаясь удержать очерняющий честь и достоинство — совсем немужественный стон, но ему не удается. Он вспоминал ее глаза, что неморгающе следили, ее коварную улыбку и то, какой обжигающей и нежной она могла быть в глубинах собственного тела. «Тебе нравится смотреть в мои глаза?», — спросила она лениво, игриво и подстрекающе. «Да, но мне больше нравится смотреть на твой ротик», — он сказал это неловко смеясь, однако его искренность заставила ее опешить, она опустила взгляд, а затем взглянула из-под ресниц — так пленительно, его даже бросило в жар. Терзаемый чувством невозможности, Зуко злился, распаляясь лишь сильнее. «Ты говорила, что любишь меня!», — он был так обижен, вместе с тем и подавлен, ища в ее лице хоть толику сострадания. «Да. И любила бы гораздо больше, если бы и другие любили», — она не удержалась от коварной усмешки, было трудно понять говорила ли она все эти вещи всерьез, или же просто забавлялась, играя. Он дернулся, ощущения, точно выбившиеся внезапно искры — заполонили нутро, его брови нахмурились, взгляд застыл, только тяжелое звонкое сбивчивое дыхание под рев водопада. Он хотел ее, желал всем своим существом, возгорал от необузданной любви, не в силах себе в этом отказать, мучаясь и страдая от невозможности упиваться ее обществом. Она уверено и решительно ему отказала, никогда такого не было, и вот опять! Его губ коснулась слащавая усмешка, он подумал, как было бы здорово коснуться ее шеи, жадно сжимая, выбивая из ее глотки глухой стон. Он ненавидел ее за принесенные страдания, он считал, что это она виновата в его падении. Чувства сгустились точно краски на холсте, повторяющиеся прикосновения становились резче, пальцы сжимались грубее, а он не мог выбросить из головы ее язык, которым она очерчивала все его достоинство, посмеиваясь над его лицом в этот момент. Он вспыхнул, стоило мучительно вспомнить, как раболепски и недостойно он склонялся у ее разведенных ног, бесстыдно утыкаясь языком. На этих мыслях его словно настигла молния, заставшая врасплох столь неожиданно, пробирающая до костей, не оставляющий в покое ни на секунду. Он отчаянно простонал — внезапно, звонко, умиротворенно вздыхая, пока все тело сотрясали остатки сильнейшего наслаждения. Натужно дыша, рыча без прикрас, он оросил глубокую дикую расщелину, хороня в ней свои гнусные слабости и самые трепетные желания, что преследовали его, точно восставшие из давно захороненных могил. — Как недостойно! — внезапно, откуда ни возьмись, появился голос, вырисовывавший деланное возмущение. Поправляя наспех брюки, Зуко оборачивается, пылая удивлением. На него, хитро прищурившись, посматривала Тоф. — Какого?.. — хотел выругаться, да резко себя осадил, содрогнувшись под колким чувством стыда. — Поверь, я видела вещи и похуже, — поморщилась, однако не прекращая посмеиваться, преследовала его. — Ты просто не был в спальне моих родителей!.. — Избавь меня от подробностей, ладно? — стараясь сохранять дружелюбие — нервно улыбнулся. — А вообще у тебя есть собственная комната, можно было и не осквернять места общего пользования. Как собака, честное слово! — возмутилась в спину, стоило ему столь беспечно уйти. — Отвали! — натянутым сделался его тон, а лицо перекосило. — Ты любишь, когда тебя унижают. Это твой грязный секрет? — Что ты несешь? — ощерился, не в силах сдержать рвущееся наружу негодование. — Простудилась? — Ты иногда говоришь во сне, — приподнимая в мирном жесте руки, хихикая — признается. — Ты правда думаешь, что Сокка не причастен к убийствам? — внезапно сменила тему, видя, что он, разочарованный — уходит. Этот вопрос заставил его остановиться, задумавшись. Она видела, как распрямились его плечи, он приподнял голову, разглядывая что-то на потолке. — Нет, — наконец ответил, обернувшись. — Тогда почему?.. — ворох домыслов всплывает в голове, готовый оспорить любые суждения. — Прямых доказательств нет, — пожимает плечами. — Но он же тебя убил! — непонимающе восклицает. — Меня убила Азула, — он сказал это так отрешенно, что было трудно понять: это очередная странная шутка или он серьезно. — Но он поднял на тебя меч! — его беспечность заставляет насторожиться. — Я чувствовал, что не умру… — на выдохе заключил, обхватывая собственные предплечья. — Хотя я искренне хотел покончить с этим… — Да что с тобой не так? — не выдержав, перебивает. Она натужно выдохнула, в обиде отвернув голову, ее брови отяжелели, нахмурившись. Она надеялась, что он благородно избавит ее от собственного присутствия, однако Зуко не сдвинулся с места. — Скажи, а если ты умрешь, я снова потеряю возможность видеть? — этот вопрос волновал ее с того самого момента, как она впервые увидела солнце, страх вырос до невероятных размеров, стоило узреть его смерть воочию. — Скорее всего, — кивнул, не зная ответа. — Это было бы логично, — подошел к ней ближе, ободряюще коснувшись плеча. — Скажи, кто ты? — а волнение растет, распирая грудину, она смотрит на него, не понимая, что чувствует, но этого чего-то слишком много. — Ты божество? — Бред какой-то! — отстранился, отмахнувшись.— Эй, и долго ты будешь бездельничать? — уперев руки в бока, на него с вызовом поглядывала Тоф, сапфир ее глаз обжигал сильнее вспыхнувшего над всем сущим солнца. Сокка лишь сжал сильней челюсть, пока за спиной вместе с наступающим днем оживала вся команда. Аппа вовсю разминался, тогда как Аанг вприпрыжку носился туда-сюда, загружая самое необходимое, за ним, точно бесцветная тень — всюду следовал Зуко. Его непримечательная на первый взгляд фигура: долговязые конечности, высокий рост, казалось, он ни на что не способен, но там внутри, под толстым слоем человеческой кожи — абсолютно черное существо, выродок тьмы. Суюки вышла из закромов храма с натянутой дружелюбной улыбкой, все в той же тюремной робе она встречала первый день свободы с легким неверием, словно все произошедшее — ничто иное, как страшный сон. Суюки сощурилась, подавшись вперед, отдаваясь на растерзание солнечным лучам, легкий ветерок всколыхнул ее спутанные липкие волосы. Она была для Сокки прекрасной даже в своем самом неприглядном амплуа, и каково же было разочарование, когда она даже не взглянула в его сторону, та ночь необъяснимым образом что-то перечеркнула в их судьбах. Сокка насупился, пока Тоф, словно надзиратель — нагнетала, она подошла ближе, чтобы с силой пихнуть его в плечо, Сокка горделиво одернулся, но не произнес обиженно ни звука. — Эй, — мелодичный и мягкий голос, от которого по всему телу разливалось родное тепло. — Ну чего ты? — Катара. Она бросила свои дела, передав тяжелые мешки Зуко. Она отогнала зудящую над его ухом Тоф одним взглядом, а затем вернулась к его угрюмому смуглому лицу, что дерзко желало отвернуться. — Мне кажется, я никому не нужен здесь… — признался, а руки сами собой в изможденном жесте закрыли глаза. — У вас появилась отличная замена веселому добродушному Сокке. — Как нескромно, — подытожила все это время подслушивающая Тоф. — Не ты ли вонзил меч в грудь Зуко? — Да, я! — взорвался, резко обернувшись, насупился, не понимая, зачем эта мелюзга его задирает, пальцы сами собой сжимают камень, желая с силой бросить. — Поверь мне, ты ничего не знаешь! — Да что тут знать? — фыркнула, делая шаг навстречу, игнорируя недобро сведенные брови Катары. — Ты убил человека, а меня пытался оставить без глаз!.. — на столь громкое обвинение Сокка лишь выгнул вопросительно бровь, хотел задать еще пару вопросов, да только Тоф спесиво ушла. — Да, Сокка, от такого греха будет сложно отмыться… — Катара опустила глаза, пока пальцы ее теребили ожерелье бабушки. — Ты не понимаешь, Зуко что-то задумал, мне кажется, он специально меня подставил. Он знал, что не способен умереть… — дерзко выдохнул, обхватив себя руками. — Сокка, ты вознес над безоружным меч. Я не защищаю Зуко, но не вижу ни одного объяснения твоему поступку. Хвала духам, что Зуко остался жив и твоя душа не запятнана убийством, — коснулась она его груди, наставляюще кивнув, Сокка стало так неловко, так стыдно, так не по себе, что захотелось провалиться сквозь землю. Он смотрел на сестру и не видел понимания, а оттого становилось тяжелей, Сокка всю ночь промучился в агонии, что ребята теперь оставят его в наказание одного в стенах этого жуткого храма. — Катара, послушай меня, — начал, едва скрывая рвущуюся наружу истерику, глаза его распахнулись, остекленели. — Он демон, — с уверенностью, на дрожащих губах едва заметно произнес, ее обеспокоенное лицо едва приняло насмешливые нотки, однако она постаралась это скрыть. — Кожа его черная, как ночь, а по всему его телу расползаются неизведанные нашему миру иероглифы, — выдохнув, увидев в глазах сестры замешательство, Сокка на недрогнувших ногах разгибается, направляясь к фонтану. — Эй, Зуко! — внезапно окликнул его Сокка. Зуко, чьи руки оказались в плену громоздкого деревянного ящика, набитого всяким хламом — обернулся на одном инстинкте, — Сокка, предугадав его озадаченность, мимолетно выхватывает бумеранг, что притаился за поясом, чтобы одним неуловимо скорым движением полоснуть по его бледной шее. Зуко, явно не ожидавший — пошатнулся, с трудом втягивая ртом воздух, губы его распахнулись, а из рассеченного горла неостановимым потоком поползла черная, цвета переспелой гнили — кровь. Словно животворящий ручеек, она ринулась, окрашивая его грязно-белую рубаху. Зуко попятился, его руки ослабли, ящик с грохотом повалился наземь, руками он впился в кровоточащий порез, что-то отчаянно пытаясь прохрипеть, да вот только из его глотки вырывались лишь булькающие стоны вперемешку с сочащейся чернью. Сокка взирал на него, как победитель по обыкновению взирает на побежденного. — Ты чего творишь? — оттолкнула его Тоф, на ее крики сбежались все присутствующие, Катара, что наблюдала за происходящим — не знала, как поступить. — Сокка! — ошарашенно воскликнула Суюки, схватившись за лицо. Зуко красочно корчился в агонии, однако даже не потерял равновесия. Кровь умерила свой темп, все еще пробиваясь через его сомкнутые пальцы, Зуко закрыл глаза, отдалился от остальных, оставляя за собой жуткие черные следы, на которые все обратили внимание. — Я же говорил! — Сокка возликовал, тыча пальцем Зуко в спину. — Он монстр! Он нечеловек! — Аанг, что преследовал Зуко взглядом — обескураженно ринулся за ним, касаясь его локтя, желая помочь, но Зуко отстранился. Его координация заметно ухудшилась, он врезался в стену, но на одном упорстве выстоял — не упал, — Сокка поморщился. Не умер. Он боролся со смертью и победил, как только рана предсказуемо затянулась, не позволив начать рыть ему могилу, — Сокка разочарованно цокнул, однако чувствовал себя справедливым обличителем, он желал, чтобы все узрели хотя бы часть того, кем являлся этот мерзавец. — Его кровь… — отозвалась Суюки, ведь свет солнца наконец озарил все то, что оказалось сокрыто во мраке прошлой ночи. Темные кляксы, точно густые чернила. — Она черная, — приподнимает Катара брови, по очереди взглянув на каждого. Замешательство сменялось страхом, а страх неверием, и всё вместе это должно было заставить насторожиться, — по крайней мере так думал Сокка. Всего несколько минут — вот столько длились страдания Зуко, вот столько длилась его смерть, чтобы он наконец возродился снова, как нечто монументальное, вечное, бесконечное, как сама природа. — Ихор — кровь богов, — минуя затянувшееся молчание внезапно заговорил Аанг, протягивая Зуко ладонь, который посматривал на всех собравшихся с недоверием, точно ожидая очередного нападения. — Нетленная, в отличие от крови смертных, — а Аанг мечтательно заключил, заставив всех присутствующих ахнуть. — Ты большая загадка. Я хочу помедитировать с тобой, — от услышанного лицо Сокки в ярости покрылось красными пятнами, все его старания, все его попытки обличить зло — оказались провальны. Сокка всем существом ощутил этот краткий, такой пугающе холодный, угрожающий, тревожащий и пробирающий до костей взор, которым бегло окинул его Зуко. — Знаешь, ты совсем идиот! — ткнула его локтем Тоф, а затем с размаху пнула прямо по ягодицам, отчего Сокка неожиданно подскочил, потерял равновесие, рухнув наземь. Мелкая дрянь звонко расхохоталась, возвращаясь к насущным делам, самое паршивое, что за него даже никто не вступился, Катара посматривала на брата с нескрываемым сочувствием, а затем стыдливо отвела глаза, тогда как Суюки напрочь делала вид, что они не знакомы. Вот так в одно мгновение, борясь за лучшие побуждения, Сокка лишился самого главного — авторитета и доверия, — подобрав ноги, поджимая злостно губы, исподлобья поглядывая на увлеченно говоривших о чем-то Зуко с Аангом, Сокку точно раз за разом ранили мечом. — Суюки, — обратился Сокка мягко к ней, однако, стоило ее окликнуть, как она резко отдалилась. — Чего расселся, мститель? — опять этот голос, зубы от злости сжались, обернувшись, он увидел Тоф, что всучила ему несколько мешков, показав на запряженного Аппу. Вы еще все пожалеете, что не поверили мне! — фыркнул, однако подчинился, преследуя Зуко всюду. — Скажи, почему ты не такой, как я? — наконец спросил Зуко, сверху-вниз уставившись на Аанга, что увлеченно прощался с родными краями, в его руке горела небольшая одурманивающая своим ароматом свеча, он возвел ее над горсткой праха, где всего день назад оказалась мертвая голова Хару. Аанг круговыми движениями водил свечой в воздухе, лицо его оказалось сосредоточенным, губы едва шевелились, взывая к духам, прося их проводить душу усопшего в загробный мир. Аанг молил духов-проводников быть не слишком суровыми к потерявшемуся между миров Хару, он просил призраков, застрявших в храме прекратить кровопролития, он просил прощение, в сердцах пообещав вопреки всему вернуть свой умерший народ к жизни. Он внезапно обернулся, задувая свечу, чтобы наконец всмотреться в поддернутое и абсолютно нечитаемое лицо напротив. — Потому что я человек, — завершил молитву Аанг, аккуратно примостив еще горячий воск в горстку пепла. — Моя душа — это дух из другого мира — мира духов, а ты — это часть монументального духа, монументальных духов всего четыре, и они не живут в мире с обычными духами. Не сравнивай нас, — Аанг, сказав это — улыбнулся, так поразительно дружелюбно, чем вызвал у принца Зуко смятение. — Я не человек? — внезапно опустился перед ним на колено, дабы с надеждой заглянуть в глаза, будто в попытке разгадать страшную тайну, боясь упустить хоть что-то. Аанг озадаченно свел брови, отвел взгляд, всерьез призадумавшись. — Не понимаю, — провел он рукой над его волосами, прикрывая одухотворенно веки, чувствуя, как веет от него чем-то потусторонним, чем-то очень сильным, но вместе и крайне слабым. Его выдавала плоть человека, он не был духом — это абсолютно точно, но то, как он существовал — крайне необъяснимо, как если бы он существовал сразу в нескольких мирах одновременно и ни одному не принадлежал всецело. Какой же смысл вложил в него Дух Луны, чего хотела Юи? Аанг открыл глаза, с интересом утопая в лице принца, — дух Луны явно скрепила их судьбы неслучайно, Аанг верил духам, Аанг хотел быть рядом с Зуко, даже не в силах противостоять столь необъяснимой, но такой головокружительной симпатии. Его тянула к Зуко какая-то потусторонняя сила, переплетая, словно канат, эта неразрывная нить чувствовалась кожей. Аанг был преисполнен необъяснимых надежд, чувство какого-то особого, невиданного ранее духовного могущества — наполняло его как чашу вино. Аанг был уверен — Зуко — ключ к возрождению народа воздуха, — брови Аанга дрогнули, его желание вернуться в прошлое было настолько сильно, что осколок Древнейшего, засевший в душе принца — казался лекарством от самых страшных увечий. Зуко — живое доказательство, что не все подвластно времени, не все подвластно смерти, остается лишь найти ключ к его силе… — пальцы Аанга мягко зарылись в темные волосы Зуко, он потрепал его, лучезарно расхохотавшись, чем моментально смутил. Когда все оказались в сборе, закидывая на бодро покачивающегося Аппу последние сумки, Аанг внезапно жестом пригвоздил Зуко к месту, а затем нашел взглядом Сокку, чтобы едва заметно подозвать ближе. Обстановка накалилась, стоило Зуко красноречиво взглянуть на Сокку. Сокка смог заметить, как едва изменился взор напротив: его коснулась животрепещущая издевка, а еще эти слегка взметнувшиеся уголки заостренных губ. Зуко будто насмехался, и делал это умышленно, Сокка трусливо оторопел, кончики пальцев похолодели, их охватил мандраж, он ощутил животный страх, стоило вспомнить, какую тайну они на двоих хранили. И как бы не был силен гнев — Сокка осознавал, как будет плохо, как будет больно, узнай Катара о смерти Хакоды… — Сокка удрученно сглотнул, опустив смиренно глаза, принимая нелегкое решение: надо все немедленно рассказать Катаре. Только так он сможет освободиться от оков долга и вечного страха. — Я собрал вас, чтобы наконец прояснить случившееся, — взглянул на каждого Аанг, точно замшелый мудрец, которому претило столь долгое существование. — Сокка, твоим злодеяниям нет оправданий, — укоризненная интонация, отчитывающий прищур, Сокка поежился, рой леденящих колючек начал спускаться по хребту. — Зуко, ты доказал, что твои помыслы благородны, твой вклад за столь недолгое время неоценим, — Аанг расплылся в елейной улыбке, точно глубоко влюбленный. Сокка ревниво поджал губы, понимая, что оплошал, сделав один неверный шаг за другим, что неизбежно подтолкнуло к падению. — Сокка, я понимаю, что трудно принять бывшего врага, трудно поверить в его искренность, но ведь именно Зуко помог тебе на Кипящей скале, именно благодаря нему с нами теперь Суюки, — его голос твердый, наполненный верой, пытающийся вразумить. Ага, и именно благодаря нему загадочным образом погибли Тео и Хару, а возможно и не только… — Сокка не осмелился озвучить своих подозрений, лишь упрямо уставился перед собой, игнорируя напускное бесстрастие Зуко. — Именно благодаря Зуко Тоф теперь может наблюдать закаты и рассветы, — на этих словах Сокка испытал неприятное, такое преследующее — чувство вины, ведь несмотря ни на что — Аанг был прав. — Именно благодаря нему я обрел умения в магии огня и встретился с драконами, и именно благодаря его великодушию — мы летим в поместье на Угольном острове, — да, все эти слова взывали к совести, и стравливали душу, потому что возразить было нечем, этот негодяй был на несколько ходов впереди и на несколько ступеней выше. Он обладал неповторимой силой, влиянием и определенной харизмой, и дело даже не в богатстве, сколько в бесценных знаниях. Это была его территория — и Зуко умело пользовался теми ресурсами, что вложила ему в руки судьба. У него было чему поучиться, вот только это казалось не просто сложным — невозможным, как бы Сокка не старался — ему было нечем крыть, сколько бы попыток не было бы предпринято — Зуко все оборачивал в свою пользу. Сокка решил отпустить борьбу, выдохнуть и плыть не против течения, быть может, стоило усыпить бдительность Зуко? — Я бы хотел, чтобы вы пожали друг другу руки и оставили свою вражду здесь — в этом духами забытом храме! — Аанг требовал, он явно беспокоился за все ненароком случившееся, чувствуя, что череда происшествий выбивает из колеи, выходя из-под контроля. Аанг выжидательно взглянул сначала на одного, затем на другого, Сокка гордо не проронил ни звука, не дернулся, прирастая упрямо к месту, сверля принца протестующим взглядом. Зуко вторил ему во всем, не желая идти на попятную, замышляя показать всем вокруг: как он оскорблен, как он унижен. Сокка уже насупился, из его глотки готовы вырваться непростительные ругательства, как Зуко, внезапно рассеивая любые помыслы — протягивает ему распахнутую ладонь, выжидательно замирая. Сокка ощутил давление со всех сторон, ведь сразу несколько пар глаз уставились на него, ожидая ответа. — Сокка, пожалуйста… — взглянул на него Аанг, одним своим видом вынуждая подчиниться. Девочки, что вовсю уже восседали на мохнатой спине Аппы, задержав дыхание — наблюдали. Он чувствовал себя загнанным в тупик, выхода из которого не было, любое неверное слово может быть расценено как угодно, на душе становилось так противно. Напряжение, гулкий стук сердца, что набатом отдавался в висках, на лбу проступила липкая испарина, — Сокка собирался отказать, в сердцах готовый понести наказание и остаться в заброшенном храме, лишь бы отстоять собственные принципы. Но Катара… — мысли о сестре, что также, как и остальные — легко поддалась на изощренные уловки не давали гордыне взять верх. Тело противилось, ускоряя мыслей ритм, руки словно налились свинцом, становясь неподъемными, дыхание застряло в глотке, однако он сдался, ненароком подчинившись. Он сделал то, чего от него все столь рьяно молчаливо требовали, — подрагивающая холодная ладонь вжалась в горячую ладонь Зуко, пальцы крепко обхватили кисти друг друга. Они смотрели друг другу в глаза, готовые незримо продолжить свою незадачливую борьбу, уйдя в тень, утаскивая все свои планы в подполье. Брови Сокки грузно опустились, сдвинувшись. Как бы принц Зуко не старался сохранять невозмутимость — у него слабо получалось, его гнев, его злость, его ненависть, — Сокка ощущал все это, прикасаясь к его королевской гладкой коже. Долгих прощаний не было, Аппа, громогласно рыкнув, взмахнул плоским гигантским хвостом, чтобы неспеша углубиться в небо, — складывая руки, уткнувшись в предплечья щекой, Зуко провожал мрачные своды перевернутого, как и вся его жизнь — загадочного храма. Девочки то и дело начинали какие-то глупые игры: — Восход! — тотчас же опомнилась Катара. Послышался натужный вздох Тоф, однако это оказалось лишь уловкой: — Дыра! — ответила Тоф, передавая эстафету следующему. — Арена, — пожимает плечами скучающе Сокка, то и дело отвлекаясь. — Опять на «а»! — возмутилась Суюки, отчего девочки дружно расхохотались. — Мне все время достается на «а», — сетует. — Не болтай, а говори слово, — саркастично подытожила Тоф. — Апельсин, — наконец выдавила из себя Суюки. — А ты? — обратилась она как бы невзначай к Зуко, а он даже не сразу отреагировал, пока ее цепкие пальцы не застучали по его плечу, он нехотя отлип от мелькающего пейзажа, осторожно оборачиваясь, смерив присутствующих преступно незаинтересованным взглядом. — Я пас, — покачал головой, скрестив на груди руки, припав к спинке большого седла. — Какой ты скучный! — разочарованно протянула Тоф. — Девочки, этой осенью мне будет двадцать, наверное, я вырос из подобных игр, — пожимает плечами, устало прикрывая веки, надеясь, что они просто потеряют к нему интерес. — Не хочу, — сказал, как отрезал, после чего, дружно хмыкнув, они вернулись к своим играм. Ветер усиливался, отчаянно хлестал по щекам, Зуко отвернулся, огибая взором мерно вырисовывающиеся горы, хребты обрывались и начиналось сплошное синее полотно, которому, казалось, не было конца. Бескрайний океан, покрывалом окутал всю поверхность, земли исчезли, стихия казалась всеобъемлющей, синева пожирающей, — лишь открытое небо и непобедимый океан. Приятные солоноватые нотки ударили в нос, Зуко томно прикрыл глаза, казалось, всего на пару секунд, а перед глазами встают картины из неутомимого прошлого, которое, казалось, никогда бы не удалось вычеркнуть из своей памяти. «Присмотри за сестрой, мне нужно отойти», — сказал тогда дядя с лихорадочно болезненным видом, едва в силах говорить, неуверенно прячущий глаза, Зуко сразу ощутил неприятный запах, который исторгал не только его рот, но и все тело. После исчезновения матери, отец больше никогда не навещал поместье на Угольном острове, казалось, это место теперь также оказывалось под запретом, но не в тот день, когда отцу понадобилось уединение. Озай, словно изможденный невзгодами вдовец, безутешный отец-одиночка — попросил Айро забрать племянников и увезти подальше, будто один взгляд на собственных детей делал ему невообразимо больно. Мы просто мешали тебе… — обиженно подумал Зуко. Айро, казалось, и сам был рад возможности избежать лишнего надзора, он, будто старший брат — позволял Зуко все, но только в строжайшем секрете, а сам, умоляюще просил разрешения отбыть, как он немногословно выражался «по делам». Зуко нравилось оставаться без навязчивого внимания дяди, ведь они с Азулой могли делать, что хотели… или он… мог делать, что хотел. От этих мыслей его едва заметно передернуло, это был не стыд, не вина, скорее угасшее воодушевление, что вдруг воспылало вновь. Зуко не раз встречал Айро глубокой ночью, развязной качающейся походкой, напевающим себе под нос, спотыкающимся о десятки ступеней — возвращающимся домой. Являлся тогда, когда Азула уже крепко спала, по крайней мере, Зуко так думал. Азула нескромно насмехалась над дядей, подслушивая его храп, находя беспробудно спящим на заднем дворе, — дядя то и дело забывал о них. Служанок в поместье не было, ведь это всего пара дней, иногда растягивающаяся в недели, — руки заныли, Зуко помнит, с каким энтузиазмом подметал полы, протирая влажной тряпкой, пока дядя где-то беспечно пропадал. Дядя то и дело обещал нанять кого-то из местных в помощь, однако благополучно забывал об этом. «Ты — грязный пьяница!», — язвительно кричала Айро Азула, стоило тому показаться в своем самом неказистом виде, в дяде уже трудно было увидеть того самого генерала, и Азула без смущения говорила об этом. «Жалкое зрелище, ты позоришь всю нашу семью!», — она преследовала его, пока Айро, точно оглохший, бродил по кухне, собирая по коробкам чай, ссыпая все в один заварник, наскоро подогревая. Зуко видел, как у дяди невыносимо раскалывалась голова, его руки подрагивали, чайник норовил выскользнуть, Айро упорно не произносил ни звука, героически не поддаваясь на оскорбления, которыми Азула его щедро одаривала. «Ничтожество! Как хорошо, что Лу Тен не видит твоего позора!», — она изощренно искала брешь в его душе, надавливая со зверским садизмом, пока Айро лишь устало потирал морщинистый лоб, стараясь снять наваждение прошлого дня. Зуко не смел одергивать Азулу, наверное, потому, что из них двоих она всегда могла без колебаний сказать все, что вздумается. Зуко одновременно и жалел дядю и страшно осуждал. «Зуко, я хочу есть», — требовательно всматривалась ему в лицо Азула, пока он огибал шваброй пол, не спуская глаз с дяди. В дядиных ладонях посуда дребезжала, нетрезвые пальцы колыхались настолько сильно, что он не мог даже налить чай себе в кружку, смешанные чувства с отголосками жалости брали над Зуко верх, и под аккомпанемент праведных замечаний Азулы, — Зуко доблестно перенимал чайник из рук дяди, дабы милосердно наполнить его кружку. «Спасибо, сынок», — пролепетал тогда Айро, приподнимая на Зуко изрядно отекшее раскрасневшееся лицо. «Я пойду на главную площадь, тебе что-нибудь купить?», — поинтересовался Зуко, переведя взгляд на сестру, что все это время выжидающе стояла на пороге. «На вот, держи», — прохрипел Айро, доставая из кармана мешок монет. «Генерал!», — злорадно отчеканила Азула: «Пропивающий деньги моего отца!», — она покачала осуждающе головой, Зуко поджал губы, но не вступился за дядю, лишь взял деньги и направился к выходу, столкнувшись с Азулой — она перегородила ему путь. «Пойдешь со мной?», — поинтересовался, и он ощутил, как между ними даже воздух стал сладковатым, загустевшим. Азула уклончиво перевела взгляд, делая вид, что ее все также сильно беспокоит поведение Айро, однако она цепко ухватилась в локоть Зуко, в последний раз смерив дядю презрением, она претенциозно добавила: «Я не останусь с ним», — пренебрежительно скривилась, а затем, заносчиво вскинув подбородок, взяла брата под руку. Тогда они бродили по торговым лавкам главной площади почти до полудня, добрую половину дня они просидели в ближайшей забегаловке, балуя себя незамысловатыми местными деликатесами, — Зуко забавляло, с какой нетерпеливостью Азула ест, как она злится, когда к чаю приносят сахар, как она негодует на кривые палочки для еды. Казалось, ее не устраивало абсолютно все, казалось, ей очень сложно угодить, в какой-то момент она задерживает на его лице взгляд, заставляя в спешке стушеваться. Он дёргано поправляет выбившиеся волосы, одежду, предчувствуя, что она ищет недостатки теперь уже и в нем, однако в тот день она ничего не сказала, лишь таинственно ухмыльнулась, отправляя в рот кусок золотистого мяса. Ее лицо покрывал здоровый румянец, когда она оказывалась сыта, а затем ее невыносимый нрав становился податливей и легче, она больше улыбалась, они шутили над местными, бросали в бедняков монеты, наблюдая, в какой суматохе те расталкивали друг друга. Остаток дня беспечно блуждали по торговым лавкам, присматривая все, что только захочется, Угольный остров оказался лишенным того изобилия, которое являлось неотъемлемой частью столицы, однако именно в этих краях порой можно было увидеть что-то, чего не было нигде. Заморские овощи, редкие фрукты, необычные специи и заметно небольшие цены. Зуко сжимает пальцы, они еще помнят каково это — держать в руках не меч, а кухонный нож, его лицо выдает тоску, удручающую усталость и непримиримую печаль. «Пожалуйста, только без сельдерея, он кажется мне излишне гадким», — ставя на пол часть сумок, умоляюще попросила, обернув все сказанное в невинное напоминание. Азула понимающе приобнимает со спины, а затем убегает из кухни, сославшись на заботу о Айро, якобы она слишком давно его не видела, и ему как никогда нужна ее помощь. Натужно вздохнув, понимая, что весь быт лег на его юные плечи, Зуко смиренно бросился в бой, нарезая кубиками мясо, подогревая воду, промывая излишне тщательно рис. Он покрутил шеей, а от воспоминаний заныло где-то в грудном отделе, прямо там, где дышится особенно легко, — Зуко окунается взглядом в бесконечные воды, которые играли с океаническими лучами, перескакивая, поблескивая, заманивая. Стайка дельфиноакул прорезалась сквозь витражные волны, грациозно пролетев всего несколько мгновений, их гладкие блестящие тела залоснились, а затем они канули в темные воды, полностью растворяясь. Увлекательные виды, умиротворяющая безмятежность неуловимой свободы, полное отсутствие четких ориентиров и, самое главное — людей. Зуко нравилась однообразная смертоносная океаническая бездна, ледяная, безжалостная, наполненная кровожадными тварями, негодующая от фаз луны и совершенно неизведанная. Ни клочка окультуренной земли, все утопало в глубоких непроглядных водах, и эта оторванность от мира, эта незыблемость и текучесть, в ней, казалось, растворялись любые мелочи, что некогда казались самыми страшными невзгодами. Приятно вдыхать дикий ветер морских прерий, не оскверненный человеческим существованием. Зуко едва дернулся, стоило спустя долгие часы морских пустот наконец узреть вырисовывающийся узор столь знакомых берегов. Зуко нахмурился, его дыхание участилось, а прошлое нахлынуло на него, словно внезапно настигшая посреди поля молния, Зуко не успел опомниться, не сумел закрыться, защититься, павший в бесчестном бою со стихией. «Поразительно!», — воскликнула Азула, сгребая в ложку бурый рис вперемешку с наваристым бульоном, Зуко как сейчас помнил столь дурманящий запах специй и запеченного чеснока. Не скрывая своего восхищения, она ела и не могла остановиться, не в силах перестать осыпать его гастрономическую импровизацию комплиментами. Шматки почерневшей говядины и яркой-оранжевой моркови, с ее ложки стекает тягучий соус, — оборачиваясь на давно умершую жизнь, его вдруг берет смущение и радость, он как наяву видит ее одобрение, неприкрытое наслаждение. «Кто бы мог подумать, что ты так хорошо готовишь? Братец, да у тебя талант!», — все ее эмоции были чересчур театральными, вычурными, возбуждающими, но он был окрылен ее неповторимым вниманием. Он доблестно шинковал овощи, разделывая мясо, чтобы так заботливо накрыть семейный стол. Однажды дядя подоспел к ужину, Азула не удержалась, и расхохоталась ему прямо в лицо. Айро угрюмо зыркнул, требуя замолчать, но она по обыкновению не подчинилась. Зуко сидел во главе небольшого стола, взглядом поедая Азулу, что столь нескромно примостилась напротив, по правую руку, и левую от Азулы — скромно присел Айро. «Ты так молода, а уже такая злая, учись терпению, дитя, ибо ты такая циничная, пока беда не коснулась тебя», — он сказал это крайне размеренно на одном дыхании, воодушевленно, стараясь не показывать то, насколько он огорчен дерзостью своей племянницы. «Этот ужин был так прекрасен, пока ты не пришел, дядя!», — ее голос острый, больно скользящий по самолюбию, точно бритва по нежной коже. «Не буду вас смущать», — встала она грациозно из-за стола, устроив громкое представление нетерпимости и высокомерия, ее выражение взывало к угасшей совести, ее сморщенные губы говорили об остром отвращении. Тело Зуко отозвалось на ее такой красивый вместе с тем непростительно грубый — порыв, колени ударились о столешницу, впопыхах желая высвободиться, пока все его мысли были прикованы лишь к ней, только усилием воли он заставил себя вернуться к прерванной трапезе, усмиряя собственные чувства. Тогда, Айро, казалось, даже не обратил внимание на то, как странно ведут себя его племянники, если Азула всегда бросалась громкими упреками, то неприкаянность Зуко казалось обыденностью. Зуко тяжело вздыхает, а неровные края Угольного острова становились все ярче, все отчетливей, все ближе. Скалистые горы, напрочь поросшие тропической шерстью, тянувшиеся высоко к небу, все сильней отрывающиеся от океанических глубин, еще чуть-чуть и остров будет парить в воздухе. Черные пески смешивались с серебристыми, в некоторых местах полностью уходя в черноту, откуда-то издали уже можно было заметить изрядно опустевший пляж, — что-то в груди от досады сжалось. Зуко хватается в ткань своей рубахи, словно в своего врага, с ненавистью оттягивая, на нем проступили следы непрекращающейся борьбы. «Довольно вкусно, племянник», — а голос Айро произрастает из самого нутра, и Зуко в своих мыслях с ним спорит, ведь по лицу Айро было понятно, что он абсолютно потерял страсть к еде, ее заменила собой тяга к спиртному. Айро безлико поковырялся в тарелке, съел неохотно несколько ложек, после чего Зуко его покинул, а потом обнаружил абсолютно нетронутую тарелку. Это было обидно, это было страшно, это было неприятно, дядя стал странно себя вести, с каждым днем он становился все странней, Азула злостно потешалась над ним, а он, порой, забывал, как ее зовут. Дядя почти окончательно потерял сон, стал пропадать в поселении, словно позабыв о том, что в поместье остались его племянники, совершенно одни. Опершись щекой о ладонь, с необъяснимым отвращением и клокочущей злостью, Зуко наблюдал, как кайма обуглившейся земли совсем близко, руку протяни, и можно ухватить. — Ого! — вскочила Тоф, а затем резко осела, чуть не потеряв равновесие, ее глаза жадно обгладывали все неровности пугающе необычного рельефа, этот остров, словно возвышающийся, растущий ввысь гигантский замок, окруженный дикими зарослями. — Я читал, что здесь водятся обезьяногиены, — почесал затылок Сокка, ухватившись в ограждение седла. Солнце освещало их путь, а чистое небо обещало благополучные деньки, Аанг вскинул руку, закрутив ею по часовой стрелке, вокруг бизона начал собираться воздух, что моментально побелел, ложась на глаза плотным облаком дыма. — Конспирация, ребята, увы, без нее сейчас никак, — пояснил бегло, после чего углубился в расступающиеся рощи, незаметно выскальзывая на открытую поляну, Зуко подползает ближе, указывая нужное направление. Аанг тянет поводья, бизон, понимая без слов, сворачивает мягко и плавно, они минуют небольшой лесок, в дыму огибая совсем небольшое поселение на окраине, чтобы, пролетев еще несколько кварталов, начать снижение. Аппа предупреждающе фыркает, после чего со всплеском врезается в несущиеся волны, он моментально загреб всеми шестью лапами, практически сразу нащупывая твердость песков. Седло затрясло, пассажиры вцепились крепче, туман рассеивается, а перед глазами вырисовываются до отвращения знакомые линии потускневшего заброшенного, но еще не забытого — фасада, словно это здание — оно проживало собственную жизнь, не теряя надежды. Не дожидаясь, когда бизон достигнет берега, Зуко, на одном инстинкте, влекомый своим прошлым, мучимый, — отталкивается от ограждения, безрассудно ныряя в воду, да так, словно ему уже нечего терять. За ним ошарашенно наблюдают остальные, а он гребет к берегу, словно ища спасение, желая достигнуть обветшалых ступеней родной обители первым, его сердце, оно отбивало чечетку, заглушая собою шум волн, голоса ребят и даже крики птиц. Тяжесть во всем теле, отчего стало казаться, что он неумолимо пойдет камнем ко дну, к лицу приливает жар, все его существо охватывает столь горячая паника, стоит лишь подумать, что этот путь бесконечен и берег не просто не становится ближе — он мерно и неизбежно отдаляется… руки напряжены, болью отзываются предплечьях, в сапоги набилась вода, а он гребет, ныряя в беспамятстве под воду, глаза заливает соленая вода, отчего веки щиплет. Темнота, несокрушимая, холод вод пробирается внутрь, делая одежды железными, тянущими, но он не сдавался, и когда пальцы коснулись разбегающегося в разные стороны песка, Зуко с победоносным вдохом выныривает, героически борясь с накатившей усталостью. Мокрая ткань облепила, утяжеляя каждый вдох, каждый шаг, Зуко хватается в переполненные доверху водой голенища, одним резким движением сдергивая сапоги, откидывая в сторону. Стоп коснулся мягкий, словно пыль — мелкий прогретый песок, приятно обволакивающий, словно бархат, а от этих забытых ощущений на душе становится так спокойно, — стирая с лица соленые капли, Зуко с неверием взирал на витиеватую дверь парадного входа. Колокольчик, что от легкого прикосновения ветра, все еще что-то напевал, слегка поржавел. Огонь, четыре зажжённых свечи, жуткие истории на ночь, семейный портрет и зов синей маски в ночи… — дыхание участилось, веки распахнулись, лицо Зуко исказило сильнейшее напряжение, ровным уверенным шагом он пересек пляжную линию, взбираясь несколькими прыжками на возвышение, чтобы уткнуться в тропу, неминуемо ведущую к дому. — Эй, подожди! — кричит ему следом Тоф, Аанг, вторя принцу, с хохотом ныряет в воду, смывая былые невзгоды, растворяясь в синеве океана. Солнце, невозмутимо сдвинувшееся с самого центра, неуклонно стремилось за горизонт. Зуко ринулся наконец к родным потертым ступеням, взбираясь, ладонь уперлась в тронутое временем дерево. Облупившийся лак и лопнувшая в некоторых местах краска, Зуко слегка надавил на дверь — не открылась, предсказуемо заперта. — Ну что, ты знаешь, как ее открыть? — запыхаясь, нагоняет его Катара и Тоф, выглядывая с интересом из-за его плеча. — Или будем ломать? — воинственно предложила Тоф. — Есть один секрет, — обернулся, демонстрируя задумчивый профиль, затуманенный взгляд, который едва кого замечал, Зуко углубляется в крыльцо, что словно коридор — вело его к ограждению с вдохновляюще прекрасным видом. — Зуко, это просто потрясающе! — на бегу воскликнул Аанг, воздушными потоками разгоняя черный песок. — Ого, — скромно ступила на царственное крыльцо, а половица под нею натужно скрипнула, Суюки покружилась вокруг себя, не в силах поверить в происходящее. Все с выжиданием и нетерпением устремились на Зуко, его рука ловко проползла, скрывшись под низкой крышей, пробираясь в водосточный желобок. Дожди — редкое явление для Угольного острова, однако сезон дождей все же существовал, но не в это чудесное время, — Зуко удовлетворенно хмыкнул, переведя дыхание, нащупав основание небольшого ключа. Семейная тайна, на случай непредвиденных обстоятельств, — с лязгающим звоном он вытащил находку, на одних носках оборачиваясь, демонстрируя свою безоговорочную победу. Взволнованные зрители едва не зааплодировали, не в силах угомонить проснувшееся воодушевление: королевская резиденция вся и без остатка только в их распоряжении, когда еще им так повезет? Они расступились, преследуя Зуко с непередаваемым волнением, предвкушая оказаться в обители королевской семьи. Ключ идеально вошел в скважину, несколько поворотов и механизм щелкнул, послушно отворяя дверь, впуская путников в свои тайны. Они вбежали скопом, Зуко слышал, как босые ноги шлепали по королевским полам, как ошеломленные голоса наполнили одинокое забытое поместье, пока он сам так и остался на пороге, не имея смелости переступить. — Занимайте любые свободные комнаты, — вошел наконец Зуко, а прохлада и сырость впитавшаяся в стены — отрезвляла, примостив аккурат ключ на входной столик, он сделал поправку: — Кроме крайней слева, — тени мрачного помещения скрадывали пространство, втягивая в себя, как в водоворот. Хотел он углубиться, как ему навстречу выбежала Суюки, вид ее оказался встревоженным, хоть на первый взгляд и радостным. — Скажи, здесь есть где прогуляться? — поинтересовалась, поправляя волосы. — Конечно, — кивнул. — Выйдешь, обогни поместье и можешь смело углубиться в лес. Вид просто потрясающий, — заверил. — Спасибо, — кивнула. — Эй, я с тобой! — перебирая пятками, нагоняет ее Сокка, а она какое-то время делает вид, словно не замечает, но стоит ему ее неосторожно коснуться, как Суюки резко и наотмашь отталкивает его. — Оставь меня! — злится, а песок вокруг них едва не поднялся в буре. — Я хочу побыть одна! — безжалостно ранит его, а Сокка едва ли оскорбился, но он не посмел ослушаться, лишь провожал ее удаляющийся силуэт безнадежным выражением, после чего рухнул наземь, безутешно бросая камни в воду. — Надо бы до того, как начало смеркаться, сходить за продуктами, — причитает Катара. — Тоф, Аанг, я бы хотела это поручить вам, — ее голос доносится откуда-то свысока, разносимый эхом, а они дружно ей отвечают: — О, класс! — помещение озаряет семенящий бег, едва не столкнувшись с Зуко, наперегонки, Тоф и Аанг вылетают из поместья, лучезарные улыбки не сходили с их лиц. — Найдите лестницу, — наставляет их Зуко, но, казалось, они были увлечены, атакуя друг друга песчаными бросками. — Она будет возвышаться в самые горы — это и есть выход на главную площадь населенного пункта. — Мы справимся, — отмахнулась Тоф, сгребая как можно больше песка, ринувшись за взвизгнувшим Аангом. Взбираясь все выше и выше, не замечая, как отдаляется небольшая пристань, Суюки с жадностью вдыхает пропитанный морской солью воздух. Она прикрывает глаза, нагибается, минуя недружелюбно раскинутые ветви. Гора уходила далеко в небо, мохнатая, поросшая дикими тропиками, солнце в этом месте было особенно знойным. Климат Страны Огня разительно отличался от родного, но что бы там ни было, нет ничего хуже чем быть запертым в душной темной камере, — а от воспоминаний берет озноб, рука тянется вперед, хватаясь в ветви, точно в протянутые руки. Ослабшее тело еще помнит силу, которую некогда имело, Суюки отталкивается, взбираясь все выше, уходя все дальше, а цвета становились ярче, солнце ослепляло, приветливо освещая путь. Раскинувшиеся, точно бусы на толстых шеях — лианы, связывали меж собой сразу несколько стволов, по которым то и дело сновали грызуны. Где-то вдали гаркнула разноцветная птица, на глазах сами собой проступают слезы, тяготы и лишения, что пришлось вынести не отпускали ни на секунду, врываясь во сны, точно незваные гости. Ей приходилось быть сильной, храня в душе гордый лик аватара Киоши, каждую ночь она молила ее о том, чтобы та ни за что и никогда не бросала ее, — Суюки гложило чувство вины, она без конца вспоминала плененных девочек, с которыми ее столь подло разлучили. Где они сейчас? Все ли с ними в порядке, смогут ли они встретиться снова? — листва, озаренная светом — заблестела, точно изумруды. Зеленый — такой родной спокойный цвет, от которого душа цветет, а дурные мысли отступают. Перешагивая через небольшой ручей, запрыгивая на горстку валунов, Суюки, мастерски удерживая равновесие, идет по опасному краю, минуя обрыв, чтобы ловко спрыгнув, заметить едва очерченную тропинку, уходящую столь привлекательно — в самые горы. Благоухающие камелии, произрастающие живыми изгородями — старались спрятать этот таинственный путь, — вырываясь вперед, разглядывая утонувшие во мхе камни, не борясь со странным предчувствием, она поддается любопытству. А сама природа, точно расступалась, вовлекая в свои самые укромные уголки, — кто бы мог подумать, что она окажется в стане врага, кто бы мог предположить, что она будет возлежать на кроватях собственных мучителей… Ее переживания прерывает внезапный треск, как если бы кто-то случайно сломал ветку, — не растерявшись, Суюки моментально оглядывается, оборонительно выставив кулаки. Никого. Лишь дикий необжитый лес, а где-то там, сливаясь с мирным небом — шумел океан, — Суюки замечает странную тень, дернувшись, едва не потеряв равновесие, она с облегчением вздыхает: всего лишь опосумовая белка, что несет за загривок совсем маленького детеныша. Искренне улыбнувшись, отгоняя бессмысленные тревоги, Суюки следует за тропой, расталкивая разросшиеся камелии. Ноги заметно отяжелели, подъем давался все трудней, однако из-за лабиринта кустарников и стволов, она выбирается на открытое, поражающее своим видом — пространство. Большой широкий выступ, с которого видно каждую мелочь. Где-то там внизу королевское поместье, даже плещущийся на берегу Аанг, Катара, рьяно что-то пытающаяся отстирать, а где-то совсем далеко шли пароходы. Облака совсем расступились, солнце угнетающе било в темечко, горластая стая чаек запела прямиком над водой, сникая в волнах, точно маленькие лодочки. Если свобода была именно такой, то ради нее даже стоило умереть, — а на глазах вновь выступили слезы, она моментально их стирает, в собственных мыслях начиная себя крайне грубо осаждать, что, вроде бы, должно убедить ее перестать, а наоборот — становится еще более грустно. Свобода стоила так дорого, — воспоминания о соратницах, гложащее чувство в груди и страх перед соглядатаями, что могли ворваться в камеру посреди ночи, требуя непотребств. Ни разу этим выродкам не удалось получить желаемого, перед глазами проносится ужас минувших дней, а еще пламя факела, она схватила угрожающе у нападавшего кинжал, приставив к собственному горлу, ее решимость была на пике. Она, доведенная до предела, готовая закончить собственные страдания, — но внезапный переполох, затем ожесточенный гогот, ее облили ледяной водой, оттолкнули, отобрали оружие, и наконец оставили в покое… А затем Сокка, под ликом предателя он оказался спасителем, тем, кто вызволил ее изнемогающие разум и тело, но кто бы мог подумать, что он способен убить человека? — она всерьез призадумалась, произошедшее трудно выбросить из головы, ужасы пережитого смешивались в одну неприглядную картину, и картиной этой была самая тесная и самая темная комната, в которой не было входа, также, как не было и выхода. Стены давили, сжимали. Суюки оторопела, не понимая, почему не может сказать Сокке о том, что не хочет никаких отношений, может быть, это все из-за пережитого в тюрьме, а может потому, что он странно себя ведет?.. Вновь и вновь, точно цепи, ее опоясывало чувство вины, словно она кому-то что-то должна… Ее тревоги разбиваются о такой леденящий в своей отчетливости шорох, — на этот раз ей не показалось, она сглотнула, наконец испытав чей-то давящий преследующий взор. Пальцы сами собой сжимаются в кулаки, чайки пролетают над головой, неся, как будто бы, дурную весть, дыхание остановилось, ровно, как и время в столь пугающем моменте. Неужели кто-то все это время шел у нее по пятам, или это лишь плод больного воображения? — она смотрит в океан, а ослепляющие блики солнца заверяли о беззаботности и благодатности. Она ахнула, покосившись в сторону, стоило ощутить столь неожиданно — резкий толчок, от страха внутри все сжимается, сердце едва не останавливается, ноги не слушаются, тело уже накренилось, готовое сорваться с высоты. Изо всех сил борясь с напряжением, балансируя на грани жизни и смерти — она в последний миг оборачивается, ветер, разбушевавшись поднимает кроны деревьев хором угнетенных шепотков. Он стоял всего в нескольких шагах, успев подобраться столь незаметно, столь тихо. Ее лицо в ужасе вытянулось, обескураженное убийственной правдой. «Зу-ко?» — эта мысль промелькнула, сотрясая внутренности, камень под ногой провалился, Суюки почувствовала, как неизбежно падает вниз. В жадной попытке спастись, она протягивает ему с надеждой руку, ее взгляд молил о помощи, она стоически, оглушенная шоком — не смогла произнести ни звука. Его указательный палец едва коснулся губ, тогда как в глазах сверкнул нездоровый блеск. Это было последнее, что она увидела, раскинув руки. Она устремилась к земле, перед глазами небо, вездесущее солнце, послышался хруст, шелест — она влетела в лохматые кроны деревьев, точно в чьи-то распростертые объятия, тотчас же, не растерявшись, она попыталась ухватиться за все подряд, только бы замедлить падение. А тело, словно камень, тянущий неизбежно на дно колодца. В кожу лица и ладоней впиваются сразу множество колючек, пальцам удается схватиться за лиану, а она на глазах тотчас же лопается, и тело вновь обессиленно стремится вниз. На последнем издыхании, борясь за жизнь как никогда, Суюки изо всех сил пытается откланяться в сторону. Крупные недружелюбные ветви врезались в живот, грудь, рассекая лицо, она не может остановить падение, ее лоб встречается со стволом, что показался ей острее колотого стекла, она вскрикнула, обхватив его руками. Кровь, что проступила на пальцах, не дает схватиться сильней, Суюки ломает ногти в попытке удержаться, а неведомая сила тянет ее, засасывая, будто в пучину. Она скатывается вниз, всячески стараясь замедлить падение, оттянуть неизбежный конец, как только дерево закончилось, отбросив ее на произвол судьбы, она плашмя валится наземь, затылок словно раскололся пополам, от боли потемнело в глазах, головокружение усиливалось с каждым вздохом, но она была жива, как никогда, похороненная в тени народа Огня. — Суюки! — неизвестно сколько прошло времени прежде, чем ее глаза вновь распахнулись, она бессмысленно глядит перед собой, а перед ней лишь оранжевое полотно закатного неба. Она не может понять где она, что с ней, и почему тело, точно набитый поленьями мешок. — Осторожно! Осторожно! — этот голос, он такой знакомый, влекомая, точно насекомое на свет, она с трудом оборачивается. Мальчик. Парень. Смуглый, с голубыми глазами, у него такая обычная внешность, но вместе с тем такая знакомая, такая на одной интуиции — располагающая. — Сокка… — а она счастлива, не веря в происходящее, это все взаправду, или она уже попала на тот свет? Неужели Сокка умер вместе с ней?.. Переполненная бредом — голова болела, и казалась неподъемной, рука Сокки заботливо ложится под шею, он пытается ее приподнять, а у нее ощущение, словно ее с силой отдирают от земли. — Что произошло? — а он не оставляет попыток, облокачивая ее на себя всем телом, понуро опустив голову, Суюки оказалась не в силах победить ту всеобъемлющую печаль и грусть, которые вонзились в нее шипами. Она едва чувствовала под ногами землю. — У тебя вывихнута нога, — ошарашенно замечает ее неестественное положение. — Присядь, присядь! — заворковал, опускаясь на выступ, а сам коснулся пострадавшей ноги. — Будет больно, придется потерпеть, — успокаивающе начал, а сам обхватил ее стопу, долго не решаясь, вид Суюки был потерянный, словно она все еще пребывала в каком-то глубоком сне. Резко, без предупреждения, он дернул стопу в сторону, и она с хрустом встала на место. — А теперь колено… — собираясь с силами, утешающе продолжил, а Суюки даже не дернулась, словно не почувствовала, ведь все сосредоточие самых ужаснейших ощущений — оказалось в голове. Она пальцами касается затылка, а он маслянистый, еще влажный, в волосах засохший налет, она смотрит на собственные руки, а они красные. Сокка на выдохе повернул ее ногу в сторону, возвращая в нужное положение, Суюки аж вздрогнула, по ее телу прошлась целая рябь резей, сникая в эпицентре — в голове. — Надо дойти до поместья, — оглядел сплошной лес, чтобы устремить взгляд вниз, к самому побережью. — Катара залечит раны, — убедительно просит, а места вывихов уже начали набухать багровыми шишками. — Тут уже недалеко, — берет ее за руки, заглядывает в лицо, а оно все также исполосовано синяками и ссадинами. Она даже не пытается спорить, лишь мужественно кивнув, опершись на Сокку всем весом. Они начали медленно спуск, то и дело переводя дыхание. — Сейчас как окунем в воду, и будешь как новенькая! — пытается подбодрить, а она угрюма, молчалива, что взволновало сильней. — Как это произошло? — косится на нее, а она внезапно приподнимает взгляд, дорога, по которой они спускались была покатой, хоть и достаточно ровной. Суюки напряглась, а от этого у нее лишь сильней загудел затылок. — Я… — смыкает веки, а в голове все рябит. Вот он лес, вот она поднимается в гору, видит множество чаек, слышит зов океана, застывает перед невероятным видом, где весь Угольный остров как на ладони, а затем… морщится, мигрень усиливается. Ничего. Чернота. Мысли покидают ее, она словно испускает дух, а затем возвращается в реальность, идя на зов Сокки. — Ну? — впопыхах спросил, заметно уставший. — Еще совсем немного, — утвердительно кивнул, уже видя обрисовывающуюся внутреннюю часть двора. — Что случилось? — Катара, развешивающая белье, завидев брата, тотчас же ринулась на подмогу. — Я решил, что Суюки давно нет, а потому пошел ее искать, нашел вот в таком состоянии, — бегло объясняет, а Катара, подхватив с другой стороны, помогает брату доковылять до дома. — Надо идти к воде, — командует без запинки Катара, и они плетутся что есть мочи, а гладкий черный, словно пепел песок — уже виднелся. Ноги вязнут в нем, как в болоте, он мягкий, будто действительно пепел, — Сокка поморщился, ощущая, как неприятно скрипят пятки. Оставалось всего несколько шагов, а затем охватил успокаивающий морской бриз, ветер обдувал лицо, ступней коснулись волны, приглашающе затягивая. Суюки вдруг дернулась, ее колени подогнулись, и она упала в воду, Сокка переполошился, бросившись за ней, в его груди зреет болезненное нездоровое чувство, он обхватывает ее плечи, не давая полностью уйти под воду, а океан держит ее бережно, она возлежала, точно в одеяле. Суюки морщится, соленая вода попадает в раны, а Катара заклинает воду, заставляя волны расступаться и льнуть к пострадавшей. — Сейчас все закончится, — обещает она, плавными движениями устремляясь ввысь, в одночасье замирая, а вода вокруг заискрилась, засияла, точно ожила. Боль сникала, отступая перед убаюкивающими прикосновениями океана. Шум в голове исчез, перед глазами все замерло, рези остались, но уже не были столь всеобъемлющи, вода медленно померкла, успокаиваясь. Присев, Суюки неловко закрылась руками, а затем коснулась своих окровавленных волос. — Пойдем, нужно принять ванну, — протягивает Катара руку, а Суюки робко соглашается, все еще плохо понимая происходящее. — Зуко натопил баню, — Катара улыбнулась, Суюки кивнула в ответ, а затем встала, выпрямилась, сделала первые шаги без чьей-то помощи. Боль осталась, но уже не столь ощутима, Суюки наконец могла ее игнорировать. — А я тоже пойду? — попытался пошутить Сокка, на что Катара недовольно поморщилась. — Мальчики потом. Сначала девочки! — Ладно-ладно, я просто спросил, — приподнимает обезоружено руки. Катара, не обращая внимания на навязчивое желание брата поговорить, жестом отгоняет его, а сама, придерживая за руку, отводит Суюки все дальше в поместье. И вот они миновали главный холл, отворяя с едва заметным шелестом дверь, Катара спускается по деревянным темным ступеням, уходящим глубоко в погреб. Суюки растерялась, однако Катара дружески протянула руку, и она охотнее пошла следом. В лицо хлынул обжигающий пар, тепло приятно касалось продрогшего измученного тела. Сделав неосторожный резкий шаг, Суюки сжимает до скрежета зубы, ощущая, как отзывается вывихнутая нога. Красные отметины приобрели уже более холодный оттенок, становясь пурпурными, — приятная влажная атмосфера заставляет легкие с восторгом вдыхать мятный густой аромат. Как только ноги достигли пола, Суюки огляделась — просторное помещение, но с давящими стенами и потолками, уходящее в несколько разветвлений. — Это купальня, — поспешила заверить Катара, а сама направилась к прикрытой двери. — Думаю, тебе не стоит пока посещать горячие места, так что просто сполоснись, и, мой тебе совет — посиди в бочке с дождевой водой, — а Катара, сбросив с себя одежду, аккуратно разложив ее на скамейке, ухватилась в свернутое полотенце, кутаясь в него. Суюки неловко потопталась на месте, сознание сотрясалось от тупых вспышек боли, стоило лишь слегка поднапрячь голову в поиске затерянных воспоминаний. Рука ползет на затылок, шероховатость пыльных волос, зарываясь глубже, ощущая однородность кожи, Суюки нащупывает еще не зажившую рану, что тотчас же дает о себе знать. Рассеченная длинная рана, скорее всего, останется шрам, — подумала она мрачно, а сама сбросила с себя мешковину, которой оказалась тюремная засаленная форма, ногой загоняя ее в самый угол, сожалея, что не обладает возможностью сжечь ее прямо сейчас. Закрываясь руками, она робко шагнула за Катарой. В лицо ударил густой леденящий аромат, а перед глазами все расплылось мягким облаком пара, вдыхать теплый воздух оказалось так приятно, продрогшее тело моментально обожгло, Суюки ринулась к Катаре и Тоф, чьи лица уже затерялись во мгле. Взбираясь по влажным ступеням, она осторожно опускается в глубокую прогретую купель, Тоф, стоило заметить пополнение, облокотила затылок на переплетенные за спиной руки, довольно вздыхая. — Не сиди долго, — напомнила Катара, а сама взяла мочалку, утопив ее в слегка мыльной воде, протерла свое тело, берясь за волосы. Суюки покорно кивнула: — Просто я очень замерзла там… — она осеклась, ее взгляд опустел, помутнел также, как и все помещение. — В горах… — продолжила. — Чего случилось-то? — отозвалась Тоф, распуская волосы, а Суюки аж ахнула, ведь они оказались невероятно длинными, роскошными, красивыми, Тоф тотчас же принялась их намывать. Суюки то и дело представлялась тюрьма, босыми и раздетыми, их заводили в пустое холодное помещение, а затем обливали водой, хорошо, если та оказывалась комнатной температуры, — Суюки взглянула на правую руку, а на пальце еще не сошел след от ожога. Она тяжело вздыхает, оседающее в легких благоухание мяты, казалось, начало уносить тревоги, облегчая душу, — Суюки тянется к ароматическим маслам разбавленным мылом, пальцы скользят, аккуратно массируя. Руки дрожат, стоит наткнуться на рану, которая тотчас же дает о себе знать, и чем дольше мыло обволакивало, тем ощутимее становились рези. Тоф, набирая в грудь как можно больше воздуха — задерживает дыхание, погружаясь полностью в воду, недолго думая, Суюки повторяет, под мутной толщей воды ей приветливо машет Тоф, Суюки улыбается, махнув в ответ. — Я чувствую себя разбитой, после заключения в Кипящей скале, — вынырнув, откидывая назад мокрые волосы, наконец призналась Суюки, обнимая свое обнаженное распаренное тело, ногтями скобля кожу. — Сложно отделаться от ощущения, что прямо сейчас я не вздрогну, очнувшись от одурманивающего сна, вновь оказываясь в стенах глухой тюрьмы, — ее голос не нес в себе никаких эмоций и чувств, гулкий, наполненный пугающей глубиной. — Мне так жаль… — располагающе, с ласковой улыбкой коснулась ее плеча Катара, а затем взяла сложенное в несколько раз махровое полотенце, заботливо обтирая ей спину. Суюки послушно повернулась, а распаренная и размягшая плоть стала еще чувствительней, чем обычно. Мыльная вода вперемешку с пеной, густым налетом стекает прямиком по грудям, растворяясь на поверхности воды. — Не успела прийти в себя, как Сокка… — Суюки оступилась на полуслове, предусмотрительно замолкая, на ее недосказанность заносчиво и беззастенчиво фыркнула Тоф, скрещивая худощавые ноги. — Он домогался тебя, да? — со знанием дела взглянула на нее Тоф, а Суюки стало так неловко, что, если бы не пелена молочного пара — ей бы не удалось скрыться. — Не то чтобы… — помотала она головой, а слова застревают где-то в горле, и давят, и давят, не давая сделать вдох. — Просто… наверное, мне стоит разобраться в себе, — она уклонилась от прямого ответа, это явно не удовлетворило Тоф, однако она больше не задала ни единого вопроса, пока старательные руки Катары обтирали плечи, опускаясь к предплечьям. — Я уж испугалась, — закачала головой Катара, отбросив полотенце, отдаляясь. — Что ты решила покинуть нас по собственной воле… — ее взгляд сделался тяжелым, она опустила глаза в воду, руками разгоняя пузырьки. — Самоубийство? — бесцеремонно поинтересовалась Тоф, приподнимая веки, ее аристократично-бледная рука коснулась налипших смольных волос, заправляя деликатно за ухо. — Ну что вы?.. — хотела было возразить, однако при попытке открыть запертую дверь воспоминаний, Суюки понимает, что потеряла заветный ключ, голова отзывается гудящим давящим чувством, не пропуская дальше, стирая произошедшее в пыль, перед глазами лишь покрытые деревьями скалы, простирающийся до самого горизонта океан и встречающее радушно солнце. Возразить Суюки было нечего, однако острое предчувствие, что загнезделось в груди, от которого по всему телу пробежались мурашки — пугало своей неотвратимостью. Ее пальцы даже в теплой воде похолодели, отчего-то стало так плохо, так грустно и так страшно… — к чему это все? Почему ее охватывает этот ураган необъяснимых эмоций?.. — Я решила, что мне стоит проветрить голову, я хотела наконец отвести душу, доказать самой себе, что тюрьме меня больше не достать, что надзирателей больше нет, что ходить под конвоем — лишь страшный сон… — она нахмурилась, пытаясь найти недостающий пазл, желая отворить заколоченный чердак исчезнувших воспоминаний. — Я совершенно точно помню, как наверху было чудесно, я действительно нашла тропинку, ведущую к смотровой площадке, — она, казалось, была так близка к тайне, почти разгадала собственный ужас, коснулась запертой двери, дернув ее с надеждой, та отворилась, впуская в зловещее таинство и… ничего. Сплошная темнота. — Я ничего не помню, — ее глаза застыли, остекленев, понимая, что больше не в силах касаться этой темы, Суюки закопошилась, а затем встала, чтобы резко покинуть купель. Мыльные разводы разбегались по ее телу, сгущаясь у босых стоп, подойдя к бочке с дождевой водой, Суюки зачерпнула глубокое ведро, опрокинув на себя леденящие струи снова и снова, пока мурашки вновь не зароились вдоль позвонков. — Ты упала? — словно давая подсказку, спросила Катара, взглянув на невоодушевленную беседой Тоф. Суюки, поежившись, схватила полотенце, промокнув волосы, чтобы следом закутаться в висевший при входе длинный халат. — Ну конечно, — утвердительно кивнула, откидывая полотенце. — Я не пыталась покончить с собой, прошу даже больше не сомневаться, — ей было так неприятно от мыслей, что ее могли в подобном уличить: ее — храброго и отважного воина Киоши, ее — девушку, стойко пережившую заключение в Кипящей скале. — Думаю, тебе стоит отдохнуть, — заговорила откуда-то из тумана Катара. — Сейчас я и Тоф закончим, и пойдем готовить ужин, после нас пойдут в баню мальчики, так что у тебя есть время вздремнуть. — Хорошо, — кивнула, касаясь влажных волос, откидывая их в сторону. — Стоит теперь понять, где мне остановиться. — Загляни в разные комнаты, если будет не занято — она твоя, — хихикнула Катара. — Надеюсь вещи переодеться найдешь где-нибудь. — Справлюсь, — отмахнулась Суюки, и тотчас же скрылась, дверь за ней закрылась, оставляя Катару и Тоф наедине. — Странная она какая-то, — ладонь Тоф несколько раз стукнула по деревянному основанию купели. — Пыталась самоубиться и даже не признается. Бьюсь об заклад, к этому причастен твой брат, — ткнула она в Катару пальцем, на что та скуксилась, съежилась, протестующе замотав головой. — Пытается что-то скрыть… — знающе поджались губы Тоф, а затем она откинула голову назад, со вздохом наслаждения расслабляясь. — Не знаю, Сокка так добр, так обходителен с ней, это ведь именно он и отправился на поиски Суюки, именно он и привел ее обратно, — встает на защиту брата, в отместку брызгая Тоф, та от неожиданности подскочила, приобретая боевой настрой. — Он просто знал, где ее искать, как удачно складывается, да? Спаситель. А что скажешь, если к ее падению приложил руку именно Сокка? Моя версия такова: Сокка выследил Суюки, попытался наладить с ней отношения, стал приставать, после чего случилась потасовка и Суюки упала, или же Сокка помог ей упасть, — слушая ее, Катара аж вся позеленела от возмущения. — Чувствуя вину, или из-за своих чувств — Суюки теперь покрывает Сокку, а нас всех дурит, говоря, что не помнит! — а в своих догадках Тоф аж повеселела, ее лицо обагрил румянец, она сосредоточенно всмотрелась в пустоту, знающе покачивая указательным пальцем, явно убежденная в своих фантазиях. — Все сказала? — осадила ее Катара, складывая на груди руки, дерзко покривив губами. — Да это же очевидно! — всплеснула она, подавшись вперед, пока Катара поспешила покинуть остывающую купель. — Пойдем, фантазерка, — обмоталась она полотенцем. — Пора что-то приготовить к ужину.
* * *
Разбросанные всюду вещи, да так, словно она вот-вот войдет, словно ее отсутствие эфемерно, — Зуко проходит все дальше, а его интерес расплывается, блуждая по ее небрежно развешенной на спинках стульев одежде, застывая у письменного стола, на котором оказались раскиданы чистейшие листы пергамента. Вместе с горою книг он заметил несколько баночек чернил, — она была такая неряшливая, — подумал осуждающе. Рука касается шелковистой сорочки, что безвольно повисла на подлокотнике, он тянет пальцы все выше и выше, оборачивая к свету, красивая ткань едва переливается, стоит уходящему солнцу забраться вглубь переплетения нитей. Он замер, любуясь остатками ее присутствия, обманчивое чувство, что она обязательно вернется — заставляло мнительно улыбнуться. — «Ты любишь меня, Зуко?», — с периодичностью неустанно спрашивала она. — «Да», — импульсивно, раздраженно, а порой лениво, нехотя, задумчиво и после долгой паузы отвечал. Губ касается шелк ткани, он улавливает еще не иссякший запах ее тела, что успели вобрать в себя ее одежды. Легкий, головокружительный, немного похожий на его собственный. Будь Азула здесь, она моментально бы потребовала его убраться прочь, но ее здесь нет… — это заставило его усмехнуться, вместе с тем и опечалиться. Пальцы разжимаются, ее сорочка выскользнула из рук, с мягким приглушенным шелестом приземлившись на кресло, его не оставляет любопытство, он ворошит ее прошлое, залезает в самые потаенные уголки. Один за другим — он отодвигает ящики стола, не находя там ничего, но вот стоило окунуться предусмотрительно под столешницу, где в узком проеме он находит кое-что еще. Деревянная рама, а в ней уже заметно выцветший портрет их некогда замечательной семьи. Все здесь, даже мама, — Зуко небрежно касаются воспоминания, и они оказались не только плохими, чем больше он смотрел, тем сильнее скучал, мечтая вернуться в то время, когда мама была рядом, когда папа был принцем, а Азула была с ним. Схематические мазки, что лишь контурно обрисовывали людские черты — не передавали и толики красоты, которыми обладала их семья. Его брови встревоженно опустились, он делает глубокий вдох, ощущая сладковатый аромат магнолии с упоительными пряными нотками, должно быть, где-то здесь остались ее незакрытые духи. «Зуко, расчеши мне волосы!», — а он видит ее, сидящую прямо здесь и теперь на этом резном огромном стуле, такую смешную, такую капризную, и такую маленькую, прямо, как это было в детстве. Он опускается перед ней на колено, и вот их взгляды встречаются, она лукаво посмеивается, в ожидании склонив голову. — Я тебе что, служанка? — вопрошает один в один, как это было много лет назад. Вот только в детстве он злился, выходил из себя, мог уйти, хлопнув дверью, а сейчас его взгляд сиял, словно в них загорелся самый настоящий интерес, он улыбался, да так мягко, так искренне. Ее призрачный образ рассеивается, стоит заметить что-то еще, какую-то папку, которую он раньше не замечал, протянув руку, одним ловким движением, он вытягивает ее на свет, отбрасывая на стол. Пыль переливающимися частицами закружила по комнате, а он выпрямляется, подходя к столу вплотную. Развязывая наскоро перетянутый в углу бантик, он открывает папку, увиденное заставило дыхание участиться. Ее рукой сотворенные, такие реалистичные, в нескольких ракурсах прорисованные, с самыми незначительными деталями — портреты нападавшего. Она запомнила его в мельчайших подробностях, — Зуко берет за душу ее такой мнительный порыв, наверное, она захотела запомнить все в точности. Синяя устрашающая маска, клыки, рога, черная экипировка, и даже пресловутый дротик… — она брала краски, несколько раз безуспешно пытаясь повторить, что запомнила, и лишь с четвертой попытки она идеально попала в цель. Обрывки писем, которые она сначала скомкала, выбросила, а затем тотчас же передумав — спрятала в эту папку, видимо, понадеявшись, что в скором времени сожжет. И она забыла?.. — неужели она была бы готова забыть меня?.. — то непонимание, с которым он вопрошал — было пугающе неподдельным.Обеденный стол оказался красиво украшен, что уже казалось чем-то странным, на Зуко это не навевало приятных воспоминаний, лишь заставляло усомниться в реальности происходящего. Сатиновая алая скатерть, расшитая золотом, посреди примостился старинный канделябр, несколько свечей приглашающе подрагивали. Маленькие вазочки по обеим концам от стола, в которых проживали свои последние часы сорванные цветы. Белые салфетки, столь приглашающе уложенные, казалось, уже поджидали гостей, оглянувшись, поймав себя на мыслях, что он совершенно один, слыша на задворках кухни девчачьи голоса, — Зуко кончиками пальцев касается приятной шелковистой скатерти, шаг за шагом, он меряет длинный стол, останавливаясь у главенствующего стула, руку словно обожгло огнем. Одернув пальцы, Зуко отшатнулся, воспоминания пробираются, лезут в голову. Он старается дышать размеренней, а тяжесть отражается на его лице задумчивым выражением, брови сводятся у переносицы, недовольно изгибаясь. Шаг, один, второй, все дальше и дальше от заветного отцовского стула, что скорее напоминал жалкое подобие трона, выбиваясь из общей картины. Папа уверял, что все осталось нетронутым со времен Азулона, и что столь вычурная черта во вкусе — его особенность. По правую руку от правителя скромные три стула, Зуко украдкой останавливается возле самого последнего, того, что оказывался дальше всего от невидимого взора отца. — Зуко, ты уже здесь, занимай любое место, присаживайся, — вошла Катара, держа в руках дымящуюся кастрюлю, водрузив ее на поблескивающую металлическую подставку, она принялась разливать содержимое по глубоким тарелкам. Зуко обомлел, затаил дыхание, наблюдая за ней, — еще никогда он не был в столь странной неловкой ситуации, все, что предстало у него перед глазами вызывало чувство легкого дискомфорта, ощущение неправильности. Он не посмел мешать, лишь взглянул на застывшие на стенах картины, что уже покрывал толстый слой пыли. В столовую вошел Аанг, довольно принюхиваясь. — Поверить не могу. Нормальная трапеза, как давно это было, — его живот издает утробный стон, отчего Аанг стушевался, Катара согласно кивнув, поставила наполненную варевом миску прямо в центральное место, туда, где должен бы восседать сам Хозяин Огня, приглашающе махнув Аангу. Не пререкаясь, он послушно сел, взял ложку, готовый распробовать столь чудесно пахнущее блюдо. Катара мельком обернулась, заметив напряженный взгляд Зуко, она протянула руку, в которую он вложил пустую тарелку, — с добродушным выражением она наполнила небольшую миску почти до краев. Зуко испытал замешательство, это не было откровенной брезгливостью, но что-то внутри заставляло противиться, опасаться, — как только исходящая на пар посудина оказалась перед лицом, он кивнул в знак благодарности, а Катара, закончив, схватила кастрюлю и скрылась на кухне. Следом, ладной поступью, семеня осторожно, но крайне уверенно, вышла Тоф, швырнув корзинку с лепешками, она уселась на свободное место рядом с Зуко. От ее внимательного взгляда ему стало не по себе, словно электричество прошлось по поверхности кожи, заставляя волоски приподниматься, он упрямо смотрел перед собой, отчужденно игнорируя чужой интерес. Казалось, она хотела что-то спросить, но ее прервал ворвавшийся в столовую Сокка, одним своим появлением он навел много шуму, с особой избирательностью заглядывая в тарелки, его лицо недоверчиво скривилось, он плюхнулся рядом с Аангом, прямо по левую руку. — Пахнет вроде вкусно, — схватился за ложку, зачерпнув густое содержимое. — Чего нос воротишь? — оскорбленная его поведением, возразила Тоф. — Боюсь, как бы не подсыпала ты мне чего в миску, — а он нахмурился, хоть его голос и сочился сарказмом. — Специально для тебя — особый ингредиент, чтобы подольше с горшка не слезал! — а она просияла, облокачиваясь подбородком о выставленную ладонь. После ее слов Сокка посерьезнел, ложка супа, которую он всего мгновение отправил в рот, казалось, встала у него поперек горла. — Не слушай ее, — появление Катары рассеивало, казалось, даже самые пасмурные ситуации. — Давайте не будем ругаться, — попросил умоляюще Аанг, взглянув сначала на Сокку, а затем и на Тоф. Тоф обезоружено подняла руки, пряча от Аанга несогласное и даже раздосадованное выражение, невооруженным глазом было видно, сколько всего затаилось на ее языке. Катара поспешила присоединиться, садясь рядом с Аангом, заставляя Тоф потесниться, та неохотно подвинулась, отчего невольно занервничал Зуко, стараясь никоим образом этого не показывать. Сокка уже вовсю громыхал ложкой, тогда как остальные едва приступили к трапезе. — А где Суюки? — осторожно поинтересовался Аанг, обращая внимание на пустующий стул напротив Тоф. Сокка тотчас же обернулся, его лицо тронуло печальное выражение, однако он поспешил вернуться к еде. — Она скоро подойдет, — убедительно заверила Катара. — Я слышал, что она сегодня упала со скалы… — понизив тон, виновато опустив глаза, произнес Аанг, Зуко лишь невольно сводит у переносицы брови, его озадаченность можно было счесть за тревогу. Похолодевшие пальцы берутся за ложку, темное мясное варево, в котором то и дело всплывали различные овощи, — какая странная еда, — подумал было Зуко, выловив аккуратный кусочек мяса, чтобы тотчас же отправить в рот. Казалось, его язык онемел, чувство вкуса напрочь исчезло, все его внимание обострилось почти до животных инстинктов, он не мог думать ни о чем, с болезненной щепетильностью прислушиваясь к едва начавшемуся разговору. — Да, нам удалось немного поговорить. Суюки уверяет, что ничего не помнит, однако говорит, что не планировала самоубийство… — приглушенно, осмотревшись, пояснила Катара. — Как это? Она же ничего не помнит, — возразил Сокка, хватая со стола лепешку, грубо откусывая, придвигая к себе блюдо с нарезанной бужениной, тонкие куски поблескивали в его руках один за одним, он наскоро опустошал тарелку. — Тебе тоже это кажется странным? — вдруг совершенно будничным тоном обратилась к нему Тоф, всплеснув в воздухе пустой ложкой. В ее голосе намеком сквозил упрек, который, казалось, не уловил никто, кроме Зуко, — проглотив мягкий кубик картофеля, он постарался расслабиться, увлеченно вылавливая из тарелки плавающий сельдерей. — Ну конечно! — не прожевав до конца, кивнул Сокка. — Может быть, ей кто-то отчаянно хотел помочь… — вскользь намекнула Тоф, поглядывая искоса, наполняя ложку, тотчас же отправляя в рот. Ее манеры и умение себя подать отличало ее от остальных, она была белой костью среди всего этого отребья, и как бы она не пыталась это скрыть, а другие выдать себя за тех, кем не являются — ничего не получалось. — Или она покрывает кого-то… — Тоф уже не скрываясь, вопросительно изгибая бровь, уставилась выжидающе на Сокку, который второпях продолжал прожёвывать все, что попадалось под руку. Казалось, он не понимал ее столь откровенных насмешек, лишь спустя какое-то время, стоило ему ощутить сразу несколько встревоженных взглядов, как Сокка вдруг замер. Его щеки, беспрестанно ходившие ходуном, переполненные — вдруг парализовало, он едва не подавился, когда тяжелая осуждающая, вскипающая кровь атмосфера начала отравлять воздух. Его лицо мгновенно вспыхнуло, побагровев. — Я видела, как ты пытался увязаться за ней, а она тебя отшила… — На что ты намекаешь?.. — с набитым ртом пораженно проговорил, распахивая глаза. — Ни на что! Она ни на что не намекает! — вклинилась наконец Катара, со звоном приложившись о столешницу, столовые приборы звякнули, привлекая внимание, заставляя присутствующих перестать дышать. — Это начинает переходить все границы… — не сдерживая разочарования, гневно подытожил Сокка, казалось, он собирался громко и с пафосом покинуть столовую, как внезапно объявившаяся на пороге фигура заставила всех напряженно замереть. Рты моментально сомкнулись, легкая неловкость наполнила помещение, пауза, что обрушилась столь непредсказуемо — выдавала незамысловатую тайну. Суюки, застывшая на пороге, тотчас же приковала к себе внимание каждого, она не произнесла ни слова, точно пытаясь не мешать уже завязавшейся беседе. Веки Зуко в трепете распахнулись, он перестал жевать, что-то мешало ему, его лицо пошло едва заметной рябью, он побледнел, но так и не смог оторвать взгляда. Она надела все ее вещи, которые он столь необдуманно ей швырнул, она как никогда заинтересовала его, пришлось приложить значительное усилие, чтобы отвести хоть ненадолго глаза. Суюки улыбнулась в знак приветствия, занимая так вызывающе — место напротив Зуко, от неожиданности его пальцы сомкнулись, он постарался не смотреть на нее как можно дольше. Суюки демонстративно оставила между собой и Соккой пустой стул, от столь откровенного жеста некоторые переглянулись, некоторые, ровно, как и Зуко — непонимающе уставились на Сокку. — Какой чудесный аромат! — нарушила она вдруг молчание, придвинув тарелку поближе. — Как ты себя чувствуешь? — аккуратно спросил Аанг. — Уже намного лучше, — она коснулась собственных волос, медленно заправляя за ухо. Видеть кого-то в нарядах Азулы было так непривычно, так необъяснимо приятно, это вызывало в Зуко неописуемый всплеск самых бурных мыслей, самых острых эмоций и чувств. Ему хотелось встать, подойти ближе, дабы резко сдернуть с нее этот шелковистый алый рукав, он мучился, считая, что она оскверняет таким поступком чувства к его сестре, с другой же — ей невероятно шло. Ее внешность заблистала по-новому, а ее изящно подведенные глаза, — в них хотелось смотреть едва дольше дозволенного, Зуко смутился, его сердце зашлось в истерике, он задышал глубже, стараясь справиться с охватившим его наваждением. Что-то дикое, свирепое, спящее в нем все это время внезапно очнулось, мучительно давая о себе знать. Тоска, которая вспыхнула в нем спичкой, прожигала сердце, образ Азулы, застывший перед глазами делал боль осязаемой. В его мысль за мыслью, точно гвозди — в голову вонзались неосторожные, но такие яркие воспоминания. Сияющий шелк летящих рукавов нежно оголил девичье предплечье, Зуко напряженно нахмурился, как бы старательно он не гнал образ сестры — он навязчиво возвращался, вуалью ложась на ничего не подозревающую Суюки. Зачем он это сделал? Зачем позволил трогать ее вещи, зачем допустил до столь сокровенных уголков собственной души? Зачем согласился на заведомо проигрышную партию? — а Зуко взглянул на Суюки: открыто, пораженно, вместе с тем так неприкрыто раздраженно, а она этого даже не заметила, непринужденно ведя беседу. Она была не Азула, а лишь ее эфемерный посредственный суррогат, очень далекий от истины, но вместе с тем та тень, которую она отбрасывала — полностью принадлежала его сестре. Лживое эхо, обман зрения, подпитывающийся его истинной грустью, все его существо жаждало ее возвращения — возвращения Азулы. Он был готов на многое, лишь бы обернуть время вспять, никогда не идя на поводу у собственной гордыни. Едва проглотив густую ложку еще теплой похлебки, Зуко наконец смог ощутить ее запоздалый вкус, и это было не так плохо, как он себе представлял, — его взгляд рваными мазками блуждал по фигуре Суюки, преображая ее образ до неузнаваемости. В какой-то момент она даже стала казаться ему привлекательной, особенно стоило ее губам слегка сжаться в улыбке, — он все неотвратимее проваливался в глубокие воды собственных мечт, физически ощущая присутствие собственной сестры. Где-то на подсознании это открывало в нем новые силы, его взгляд наконец оживился, мир начал приобретать краски, он ощутил пробирающуюся из недр — редкую радость. Его взгляд выдавал томные нотки, его дыхание участилось, пока он углублялся в свои воспоминания, что так нескромно распаляли богатую фантазию. Нестерпимое желание коснуться ее руки вдруг обернулось возбуждением, греющим изнутри, на разрыв искушающим, таким слегка неправильным, с горьким привкусом обмана. Он разбивался о реальность, стоило вспомнить, что Суюки — это всего лишь девчонка с острова Киоши, не имеющая ничего общего с его реальной сестрой… разве что размер одежды. Азулу невозможно скопировать или повторить, она настолько же хаотична и непредсказуема, как сокрушительная стихия, — Зуко казалось, что он смог ее понять, не полностью, почти. Чем больше он думал о ней, тем болезненней возвращалось к нему его едва угасшее чувство влюбленности, оно окрыляющей волной заставило чувства обостриться, разрастающееся возбуждение — накалиться где-то в самом эпицентре его животной агонии. — Должно быть, я сорвалась по неосторожности… — доносятся до него обрывки ее скорых фраз. Ее голос — он ведь даже отдаленно не напоминал звонкий пленительный тон Азулы, однако ему показалось, что они с Суюки даже заговорили одинаково. Зуко оторвался от еды, протягивая руку к чашке с еще теплым чаем, отпив понемногу, он украдкой не спускал глаз с Суюки. Ощутив его пристальное внимание, казалось, она потеряла нить повествования, ее мысль оборвалась, слова неуверенно встали поперек горла. — Ты говоришь как-то неуверенно! — возмутилась Тоф, поджимая недоверчиво губы, переводя весь интерес на затихшего Сокку. Он явно оказался взволнован, и нисколько беспочвенными подозрениями, сколько появлением Суюки. — Конечно, ведь я ничего не помню, — ее голос вдруг приобрел уверенность и даже легкую усмешку, она попыталась пристыдить Тоф у всех на глазах, и у нее это почти получилось, — пальцы Зуко нервно переплелись, его голова слегка склонилась, неотпускающим пристальным вниманием он окутал все ее существо. — Мой дядя однажды кубарем скатился с холма, а затем уверял, что духи в наказание забрали его память… — Зуко выдумал это на ходу, он не ожидал, что столь несерьезно брошенная фраза вызовет у окружающих столько ответных эмоций. Они распереживались, особенно Аанг, он аж схватился за лицо, испуганно ахнув. — Да, духи на такое способны… — с осуждением подметив, Аанг потянулся к свежей мягкой лепешке. — И что было потом? — повернулась к Зуко Тоф. — С твоим дядей? — У него месяц болела нога, но, если честно, то мой дядя любил побаловать себя горячительным. Он не почувствовал боли, но на следующее утро взвыл как зверь. Мы с сестрой носили ему холодные полотенца, — на одном дыхании сочинил, и его слушали, даже понимающе кивая. — Я стараюсь не ходить в лес, — очередная ложь, которую он выпалил как на духу, а перед глазами сплошные заросли через которые он таинственно пробирался, зная каждую потайную лазейку и тропку. — Можем ли мы перестать говорить об этом? — спустя мгновение потребовала Суюки, медленно скользя взглядом по каждому, присутствующие внезапно опустили лица, неловко уткнувшись в тарелки. Лишь Зуко, промокнув салфеткой губы, неожиданно встал из-за стола. — Прекрасный вечер, прекрасный ужин. Рад, что мы все здесь, — оглянулся с трогательными нотками ностальгии. — Я очень устал, поэтому, пожалуй, пойду, — он ненавидел формальности, но именно это могло как никогда оградить его от остальных. Присутствующие наперебой стали что-то отвечать, забрасывая, предсказуемо — любезностями. — Нет, не утруждайся, мы сами, — отозвалась моментально Катара, стоило его пальцам коснуться посуды. Как только он услышал то, на что рассчитывал — Зуко развернулся, и ни секунды не задерживаясь — удалился, оставляя после себя необъяснимое чувство опустошенности…
