Фонсека

Пинстрайп скучает по Тавне. Ему становится невыносимо работать, когда никто не разминает плечи, не пытается соблазнить, не упомянет с улыбкой какую уже по счету сигарету он достает из пачки. В кабинете становится почему-то слишком тесно и душно. И он покидает его. Он сидит за дальним столиком Моулина и курит — рваными, жадными затяжками, суетливо стряхивая пепел. Сигарета тает быстро и покорно, не сопротивляясь его требовательным вдохам. Когда Фаворани появляется в поле зрения, Пинстрайп невольно вздрагивает; не ожидал встретиться с ним так скоро. Хозяин заведения подходит к столику почти вплотную, смотрит сверху вниз и ухмыляется. — Рад видеть вас в моем райском уголке, мистер Потору, — в голосе слышится вязкая бархатность, — Моя звёздочка Тавна многое рассказывала о вас. И заливисто расхохотался. И отчего-то Пинстрайпу чертовски хочется, чтобы он подавился собственным лающим смехом, но он не подает вида, приветственно кивнув, прикрыв глаза и с наслаждением затянувшись сигаретой. Рыхлое тело Фаворани распластывается рядом с Пинстрайпом — оплывшее мясистое туловище, лениво растекшееся по стулу, неестественно широкий жабий рот и бесцветные губы, обнимающие сигарету. Порой они вытягиваются трубочкой, осторожными толчками выплёвывая дымные кольца. Легко понять, что в сигаре — не табак, совсем не табак; достаточно взглянуть в лихорадочно блестящие глазёнки, рассмотреть блаженную улыбку, разрезающую лицо... А затем на сцене появляется она — ослепительная и царственная. В коротком парике, утягивающем корсете, очерчивающем грудь, пушистой юбке, боа и безумной какой-то шляпке, которая мгновенно улетела куда-то в зал. Она умеет заводить публику с полуоборота, развратно оглаживая себя, изящно запрокидывая голову, сладко улыбаясь и подмигивая им, исполняя песню о приличной девушке, которая имеет всё, что захочет. И почему-то эта девушка кажется Пинстрайпу чертовски знакомой. — Я люблю всех своих девочек, — вдруг произносит старикан, — Но Тавна — настоящее сокровище. Скажу по секрету, она единственная, кто исполняет номера без фонограммы, — подмигивает он, ухмыльнувшись, — Она здесь всего две недели, а уже увеличила мою прибыль вдвое. Великолепно! Просто великолепно! Его речь будто взрывается восторженным фейерверком, опаляя огоньком самого Пинстрайпа. Которому уже невыносимо хочется либо дать тому по роже, либо свалить, сорвав сделку. И жадность, конечно, как всегда, побеждает. — Вам повезло с ней, — поддерживает беседу Потору. Старикан вновь хохочет, а затем неожиданно обрывает смех: — Мистер Потору, что за дешевую дрянь вы курите! — унизанные перстнями пальцы легко вырывают сигарету. Не успевает он возмутиться, впрочем, расшатывание лодки отношений итак не входит в его планы, как в пальцы удобно ложиться тонкая шелковистая трубочка. — Уважающий себя джентльмен такую дешевую дрянь курить не будет. В моём заведении уж точно! — Затем он успокаивается, и его голос вновь становиться дружелюбным, — Вот попробуйте, это «Фонсека», не пожалеете. Фонсека обжигает губы, словно страстная кубинская женщина; обволакивает густой дымкой легкие, вдыхается пряным ароматом табака и чего-то ещё, более крепкого. Чего именно — Пинстрайп старается не думать; впрочем, с затянутым хмельной поволокой разумом это становится достаточно сложно. Мир вдруг начинается смазываться, оглушительно рукоплескать и словно бы куда-то уплывать, превращаясь в череду размытых цветастых пятен. И одно из этих светлых пятен постепенно увеличивается. Вот оно уже совсем близко, и Фаворани хватает её, заставляя сесть к себе на колени. Она смотрит на них с упрёком — а ведь этому старикашке даже ни капельки не стыдно; но при этом Пинстрайп подозревает, что она сейчас и ведёт себя так лишь для того, чтобы его устыдить. — Сокровище моё, ты была великолепной! Весь зал от тебя без ума! — восторгается Фаворани, — Порадуй-ка нас в следующий раз соло «Парень, который не спешит». Хочу на тебя посмотреть. Пинстрайп ловит себя на том, что ему почти плевать, когда сухая, когтистая ладонь нагло смыкается на её груди. Что где-то внутри ещё щекочут огненные всполохи, но это совсем-совсем не ревность, нет. Просто Пинстрайпу не нравится, когда кто-то играет с его куколкой. — Мистер Фаворани, я — приличная девушка, — наигранно возмущенно отвечает Тавна, убирая эти нахальные ручонки. — Да, мистер Фаворани, вы же всё-таки джентльмен, — монотонным голосом вмешается Пинстрайп. — Мои извинения, что-то старик сегодня расшалился, — ухмыльнулся Фаворани, — Но дай хоть напоследок взглянуть на твои милые пальчики. Его жабий рот смачно соприкасается с её тонкой ладонью. Руки же самого Пинстрайпа намертво сжимают подлокотники. Фонсека оказывается чертовски незаменимой вещью, когда вам нужно засунуть злобу себе в глотку. Ему остается надеется, что этот старикашка не смешивает рогипнол с алкоголем, угощая его Тавну подобным коктейлем — она, вероятней всего, и не вспомнит потом, что он с ней мог бы сделать в последующие пару часов. — На тебе даже обручального кольца нет! — восклицает он так, словно Тавна совершила какую-то чудовищную ошибку в своей жизни и должна непременно перед ним раскаяться. — Учти, станешь миссис Потору — уволю. Только миссис Фаворани, поняла? Остаток вечера проходит под сальными шутками старикашки, объятьями Тавны, джазовой музыкой, пряной Фонсекой. Пинстрайп всё еще не верит — не верит, что жизнь снова будет блистательной и великолепной. Не верит, когда он является вип-гостем солидного заведения и курит дорогие сигары; не верит, когда его бестолковая Тавна стала обеспеченной и знаменитой; не верит, когда Фаворани дарит ему козырь — блат на своего племянника дона Фирмино, который будет рад сотрудничеству по части контрабанды; не верит, когда карман греет неприлично много денег — аванс от щедрого старикашки. Не верит, когда Тавна сидит напротив него на кровати; она красивая, до одури, до невозможности красивая — спустя столько месяцев Пинстрайп до сих пор не может поверить, что такая женщина сама пришла к нему. Бледно-белая плеяда бриллиантов на её шее — его подарок, которая она заслужила — точно светится изнутри под палевым глазом луны, воровато заглядывающей в окно спальни, соски темнеют на груди двумя налитыми ягодами, в полумраке похожими на капли крови. Тавна сидит напротив него на кровати — не сводя всё тех же восторженно-отупелых глаз; для неё, кажется, не существует сейчас больше ничего и никого, кроме Пинстрайпа Потору. Она красивая, до одури, до невозможности красивая. Пинстрайп хочет, чтобы она принадлежала ему. Только ему. Чертовски хочет. Пинстрайп хочет забыть раз и навсегда, с каким неприличным обожанием смотрят на нее в моулине; хочет забыть о том, как уверенно и легко она поправляла платье и красила губы — быстрыми, ловкими движениями; явно не в первый, не во второй, не в десятый раз. Пинстрайп хочет забыть всё это раз и навсегда; Пинстрайп чертовски хочет научиться об этом не думать. Не думать хотя бы тогда, когда он — на работе, а Тавна — в своём чёртовом моулине, и призраки прошлого зыбкими кошмарами плывут перед глазами. Пинстрайп чертовски хочет, чтобы она принадлежала только ему. И мертвенно-бледная луна отражается бликами в её глазах, будто подтверждая: Тавна поняла, Тавна приняла его желание. Тавна тихонько смеётся, мягко скользя фалангой пальца по низу его живота. Он упрямо держит голову поднятой, не замечая, как возмущённо болит шея. Он хочет рассматривать Тавну бесконечно, любоваться ею, наслаждаться тем, какая она до безумия красивая сейчас, когда обхватывает тёмно-алыми губами его член и движется нарочито-медленно, и хочется запустить руку ей в волосы, подтолкнуть вперёд — но страшно, до невозможности страшно даже дотронуться до такой красоты. Она поднимает глаза — и смотрит на Пинстрайпа исподлобья, влюблённо и лукаво, когда тёплая волна захлёстывает тело, и он с глухим стоном кончает ей в рот. А после — Тавна беглым, привычным жестом облизывает губы и улыбается чуть развратней, чем хотелось бы Пинстрайпу. Но это уже не важно. У него сводит дыхание. Пинстрайп задыхается без Тавны.