Фонсека

Волны с грохотом взрывчатки разбиваются, пулями рассыпаются на песке. На желтом песке берега. А когда сползают назад, на песке остаются пузыри пены, будто стекающие из звериной пасти. Пузыри лопаются и исчезают, как коросты на ране. Снова волны, и снова пена. Броги Пинстрайпа омываются соленой влагой, когда он сходит на берег. От того переворачиваются в ряби отступающих волн и разбегаются в разные стороны багровые пятна – песчаные крабы. Тело Пинстрайпа овевает легкий бриз. Какую-то долю минуты он позволяет себе вдохнуть и насладиться редким покоем. Его разум окутывают приятные воспоминания о былых временах, когда его величие и сила сияли на всю вселенную, когда жизнь была шумным, насыщенным опасностями и приключениями вихрем в войне с аборигенами, нападающих на замок. Он защитил своего хозяина и был вознагражден. Его жизнь обрела смысл. Собравшаяся группа ждёт. Она пестрит мужчинами в основном молодого возраста в черных костюмах. Под стать своему боссу по пылкости темперамента преувеличивать детали: яркие алые галстуки обнимают шеи, широкие лацканы, обилие пуговиц, ватные подплечники, сужающиеся рукава, зрительно подчеркивающие мощность плеч, не стесняющие движения широкие брюки. Никто не посмел бы выделиться обилием красного или же тонкой полоской. Это всегда остаётся только его прерогативой. Их лица оттеняют шляпы из мягкого фетра, обвитыми лентой и с тремя характерными вмятинами на тулье. Ни столько требование профессионального дресс-кода, сколько и необходимость скрывать личность. Однако Пинстрайп хорошо знает каждого. Джамп выдает себя необычайно огромным носом, выглядывающим из-под шляпы и какой-то неестественной позой: неуклюже расставленные толстые короткие ноги и вскинутые в сторону толстые руки в карманах пиджака, открывающие белую рубашку с кружком пота на груди. Правда, устоять ему удается недолго, как гравитация с настойчивостью уродливой женщины тащит его к себе, а он с ужасом от неё отшатывается. И по острому нюху Пинстрайп понимает, что дело не только в законах физики: — Твою мать, Джамп, ты опять накидался! — Тот посошок явно был лишним, — хохочет Трилби. Его поддерживают остальные. — Да какой там посошок? От вас за версту несет, словно вам в пасть нассали. От Трилби несёт легким запахом коньяка, но у него было достаточно мозгов, чтобы остановиться вовремя. Пить он умел. Исправно исполнять приказы тоже. На фоне Джампа Трилби высокий и тонкий как шпала, хрупкий, со своими хитро прищуренными золотистыми глазами и ореолом светлых волос. Джамп — с грозным видом около него, дьявольски грубый, темный и сильный во всем, в чем Трилби не был. Он хватает Джампа за пиджак и помогает ему держаться прямо. Тот сердито бьет его по руке. — Блять, ссать хочу — щас лопну, — невпопад выдыхает Джамп, приняв устойчивую позу. — Какого хрена, Джамп?! — клацает клыками Пинстрайп, — Я не работаю с любителями — любителями накидаться до белых глаз! — Всё пройдёт liscio liscio senz'intoppo, — оправдывает Трилби, — поддатым он даже лучше стреляет. — Да… я всех этих говнюков положу и их трупаки обоссу, — угрожает Джамп, задрав пистолет в кулаке. — Всё, до последней капли выссу! Сколько выпито — столько вылито! Ха! — Стрелять и ссать будете строго по моему приказу, — обстоятельным тоном отчеканивает Пинстрайп, положив Томпсон на своё плечо и оглядев подчиненных, ставшими вмиг притихшими. — Посмотрите на себя. Вы ведете себя беспечно, как бабы: perché vivevano in grande stile, Botti sfondata … И чем расплатились? Рыжий хрен вас обставил как дранных баб и теперь вы шестерите на Кортекса… ti do l'opportunità di purificare i tuoi peccati e salire sul piedistallo. Не облажайтесь! Он недоволен, явно. Совсем не рад был во время очередного визита в башне обнаружить гостя, которого парни не встретили как следует. Что им конкретно тогда помешало? Что помешало ему? Пинстрайп громко выдыхает. Сказать по правде, в свете открывшихся сегодня обстоятельств им этот вопрос всё также интересен; но — для него ответ готов, и уже давно. — Да это Блейз облажался! — Внезапно выпаливает Джамп. — Этот щенок был на первом этаже! Взял какую-то пукалку вместо автомата. Зассал прикончить этого бандикута! Да я бы его и пукалкой уложил! Пулей промеж глаз! Ха! — Ты охренел? — Вскипает Блейз, продемонстрировав коллеге недвусмысленный жест средним пальцем, затем обращается к боссу. — Уверяю тебя, Пинстрайп, он охренел, потому что в тот день опять был накачен в хламину! Пинстрайп раздраженно выдыхает, закатывая глаза, затем медленно потирает пальцами переносицу. — Да я и накачанным в хламину пуп надрываю на благо нашего padrone, — преисполненным гордыней парирует Джамп, затем оглядывает коллег вызывающим взглядом, — и попизже некоторых! Джамп подобно первому выстрелу начинает дуэль из оскорблений, выяснения отношений и поисков концов. Пока её не прерывает настоящая пуля. Все замолкают и оборачиваются на Клинта. — Чего попусту вытряхиваете порох из пороховниц? Оставьте его для врагов. Клинт явно в годах, но в нем чувствуется поразительная бодрость. Он огромен. Вздыбливая широкую грудь со связками мышц, пробивающимися под рукавами рубашки, он выглядит как мутант, который гордится своим телосложением, что придает его грубой внешности определенный лоск. Его белые волосы зачесаны назад ароматизированной помадой, а любой торчащий белый волосок шерсти расположен просто идеально. — Ну а я что вам говорил? — горделиво поддакивает Джамп. — Оставьте норов для врагов! — Idioto, ты всё это и начал, — хлопает ладонью по лбу Трилби. Блейз в свою очередь с остервенением демонстрирует коллегам средние пальцы, кривя кислую гримасу пренебрежения и, прежде чем успевает получить затрещину, поскорее скачет до босса: — Смарите-ка какой красавчик — прям на свиданку собрался прочищать дымоход. — Leccami la culo, segaiolo, — злобно ухмыляется Пинстрайп, дав щедрый подзатыльник мелкому, что тот вываливается вперед возглавлять шествие. Отточенные навыки Блейза помогают немедленно сгруппироваться перед неизбежным падением и вновь быстро сровняться с Пинстрайпом, жалобно растирая место ушиба. — Т-с-с, — прошипел от боли младший потору. — Так и без мозгов оставить можно! Тогда я точно не выучу наш язык. Когда ты, наконец, меня научишь итальянскому, чтобы я стал таким же крутым мафиози? — Остаться без мозгов тебе не грозит — ты без них родился, — ухмыляется босс. — Хрен с тобой, слушай и запоминай своими извилинками. Leccami — оближи… Блейз прыснул в своей излюбленной манере и хитро посмотрел на старшего потору, наверняка думая как он обставит кого-нибудь в перепалке с новым словом, дословно повторяя за ним. — ….la culo — мою задницу, — продолжает Пинстрайп. Теперь же младший постепенно хмурится, соображая что ему сказал босс, но повторять почему-то не стал. — …segaiolo, — дрочила, — надменно заканчивает Пинстрайп, глядя на обескураженного потору, зрелище которое было до чего же забавным, — урок окончен, segaiolo. Блейз на какое-то мгновение замирает и отстает от босса. Мимо него проходят гогочущие Трилби и Джамп, что отрезвляет мелкого и он вновь сравняется, взглянув на босса. Пинстрайп узнает этот взгляд: в его голубых радужках глаз пляшут огоньки обиды и вызова. Затем они проносятся проблесками хитрости. — Эй, б-о-о-сс, — лукаво протягивает потору, — а как будут на итальянском «яйца»? Разумеется, Пинстрайп знает как он собирается ему отомстить. Он предсказывал это еще с самого начала. — Coglioni, — подсказывает Трилби. Блейз воодушевляется, но прежде, чем он что-то начинает говорить Джамп, прикладывает пистолет к его хрупкой груди. Один только кулак Джампа может пробить ее насквозь, подобно несущемуся товарному поезду. — Если скажешь эту хрень боссу — из твоих же сделаю свинцовую uova. Трилби вновь гогочет, глядя на оторопелого парня. Джамп ещё секунду смотрит на него холодным взглядом убийцы, затем убирает оружие и разражается лающим смехом: — Не, ну ты видел? Ха! Он обоссался! Пинстрайпа накрыло забытое, приятное ощущение собственной важности, когда одного твоего слова достаточно, чтобы лишить кого-то, развязавшего поганый язык, жалкой жизни. Блейз же выглядит жалким клубком тревожного адреналина. Это тешит Пинстрайпа, но вместе с тем понимает, что неуравновешенный Джамп явно перегибает палку. — Блейз — держи язык за зубами. Джамп — держи пистолет в кобуре до моего приказа. Том и Клинт, пошевеливаетесь там. В том, чтобы уложить пято̀к средних потору здоровякам не было равных, однако по части мобильности они уступают черепахам. Но Том же кажется медлительнее, чем его запомнил Пинстрайп: за небольшой отрезок пути он останавливался пару раз, оперившись на пальму, чтобы отдышаться. От него не разит алкоголем, и он не дымил как паровоз. Глядя на уровень подготовки своих подчиненных, Пинстрайпа покалывает раздражение изнутри. Он проходит к Тому и выясняет причину его задержек. Клинт смотрит на Тома словно ожидая разрешения, затем отвечает за него: — Пинстрайп, ты же знаешь — такому химику как Том куда привычнее вдыхать химикаты, чем свежий воздух. — Всё нормально, — кивает Том, давая знак, чтобы коллега двигался дальше, затем продолжает с боссом. — Прошло немало времени, Пинстрайп, многое произошло. Будет время — посидим, выпьем, обсудим, а сейчас давай сосредоточимся на задании. Пинстрайп прикидывает в голове, что за четыре месяца после падения замка его жизнь тоже была богата на события, которые можно перетереть за стаканом. Однако сейчас и вправду было не время. Он вновь мгновенно переключается на рабочий настрой, помогая Тому выпрямиться и идти вслед за ним. — Выложи всё, что знаешь о Фирмино, — приказывает Пинстрайп. Том какое-то время молчит, сосредоточенно глядя вперед, перетасовывая в голове воспоминания, словно игральные карты. Затем его взгляд проясняется, словно он вытянул козырь. — Славный малый, компанейский парнишка, его трудно застать одного. Он либо с книгой, либо с кем-то проводит время. Как работник он, конечно, оставлял желать лучшего: вечно летал в облаках, косячил. Он, как бы это сказать? Lontano dalle cose del mondo. — Иными словами – он «олень»? — вскидывает бровь Пинстрайп. — Нет, он потору, — ухмыляется Том. — Если серьезно, то обычно таких как он, добреньких, просто бьют, задирают, травят, но у Фирмино получается расположить к себе. Увидишь, как у него это получается. — Я не amico иду заводить, — пренебрежительно фыркает главный потору. Клинт, идущий впереди них, проводит белоснежным ухом, улавливая последние слова из разговора, затем останавливается, поворачиваясь и возвышаясь над Пинстрайпом, смиряя их серьезным взглядом. Прямые, белые клыки сверкнули, когда он проговорил со стальным спокойствием: — Я вообще не вижу смысла с ними трепаться. С предателями разговор короткий — короткий как шестой калибр. Всегда. Без исключения. Пинстрайп, они неуправляемые шизики, не такие как мы. Их нужно убрать, пока им не взбредет голову убрать нас. Конечно, Пинстрайп знает об этом. Конечно, он всё понимает. — Клинт, брат, — обезоруживающе улыбается босс, той самой улыбкой, когда нужно донести мысль, по-хорошему. — Ты когда-нибудь слышал поговорку «anche il diavolo fu prima angelo»? Нет? Так наш некогда преданный angelo каким-то непостижимым образом стал продажным diavolo, а мы не узнаем причину столь вопиющей деградации, которая, я более чем уверен, в дальнейшем распространится как чума в нашем маленьком королевстве, если сразу пустим пулю в лоб. Chiaro? На лице Клинта обескураживающая смесь смятения и гнева, как будто он не может определиться с единой эмоцией, смотря на Пинстрайпа. Пока его взгляд не окрашивает что-то похожее на подозрение, и он хмурит брови: — Dove son carogne son corvi. — Сплёвывает Клинт и отворачивает ярко-красные глаза от босса, навострив взгляд на дорогу, будто впереди кто-то ожидает. Его рука задерживается на кобуре и остаётся неподвижной, а под кожей (Пинстрайп готов был поклясться) дребезжит напряженная энергия. Затем продолжает, но его голос утрачивает протестующие ноты. — Тогда ничего не остается как позаботиться о том, чтобы эта зараза не распространилась. Пинстрайп ощущает, как в его мозгу что-то щелкнуло. Словно тихо задребезжала и накалилась лампочка. Право же, в словах Клинта не было ничего особенного. Особенно было то, что он в редких случаях соглашается со словами Поторотти, и то только после продолжительных дебатов на грани перестрелки. Прежде чем заговорить, он изучающе всматривается в подчиненного, чтобы убедиться не прибавилось ли у него ума. — Tu mi hai capito. До жути спокойным голосом отвечает Пинстрайп. Как спокойна грозовая туча, пока в ней копится молния. Таким голосом он предупреждает, что не потерпит сюрпризов. И Клинт это понимает. — Ну, есть идеи, из-за чего заваруха? — снижает градус повисшего напряжения белоснежный потору, продолжив путь. — Новые колёса? Том? Какой-то мудрёный план мести Франкинштейна? Я слышал, Нео оскорбил его достоинство, а это веская причина для мести, — понимающе кивает Клинт, — показать, что твоё изобретение non valer un soldo bucat. Том выглядит уставшим и озадаченным. Возможно, не один обратил внимание на непредвиденное смирение соратника. Он выглядит совершенно сбитым с толку, какое-то время молчит, хмуря брови, перебирая догадки в голове. — Как можно оскорбить то, чего нет? — фыркает Пинстрайп. — У Франкенштейна кишка тонка для такого плана. Н.Брио участвовал в мутации потору, однако не смог завоевать у него пасынковой благодарности и элементарного уважения, как у Нео. Было ли дело в его отталкивающей внешности или заикании. В недостатки амбиций или стержня. А может, всё и сразу, но ученый вызывал у Пинстрайпа только брезгливость. Как если поднять гнилую половицу, из-под которой выползает армия мокриц. Или вонючий рыжий ублюдок каким-то образом наденет его костюм (после такого костюм можно только сжечь, и не только костюм). Да, пожалуй, по шкале пренебрежительности ученый уступал разве что бандикуту. И когда Н.Брио громко сообщил о своём решении немедленно завершить сотрудничество и не менее громко хлопнул дверью, пообещав напоследок, что он сделает все возможное, чтобы справедливость восторжествовала и далеко не в пользу Нео, Пинстрайп ощутил только облегчение, что ему больше не придется его видеть. Его даже не волновала причина, главное, что она была достаточно гнусной для того, что он еще долго не возвращался. — Я бы не списывал его со счетов, — заключает Том. — Н.Брио единственный, кто способен повлиять на нас. Даже если предположим, он действительно изобрел антидот «Вортекса», то он будет тестировать его на тех, кто будет как можно дальше находится от Кортекса. И банда Фирмино в джунглях вполне подходящая мишень. — Говорю же, у него кишка тонка, — не унимается Пинстрайп, — на кой чёрт ему армия? Он слишком слаб, чтобы управлять ею. — А ты чем лучше? Задрал нос настолько высоко, что ничего не видишь! — гремит голос Клинта в его мощной груди. — Ещё вчера был крысой в сточной канаве, а теперь из-за пустякового задания возомнил себя главой. Odio! Клинта прорвало, ненадолго же его хватило. Мозгов у него явно не прибавилось за это время. — Прекрати! — вмешивается Том, встав между ними, пресекая возможную драку. — Послушай свой совет и побереги порох для врагов! — О, нет, пусть говорит. — цокает языком Пинстрайп, изящным жестом руки отозвав Тома. Температура вокруг них словно резко упала, став такой же холодной как взгляд Поторотти, в котором сверкают молнии. — У него многое накопилось с тех пор, как его разжалобили до сточной крысы. Кто бы мог подумать, что некогда живая легенда замка, о которой все говорят, come un cane bastonato будет не вылезать из Моулина. В то время, пока я не ждал благословения как ты, а будучи по локоть в дерьме вкалывал как проклятый, чтобы вернуть своё положение, которое заработал не менее тяжелым трудом. Что тебе мешало поступить также? Я посчитал нужным помочь тебе выбраться из сточной канавы, воспользовавшись твоим мастерством. Такой талант пропадает! — Его тон помрачнел. — Но, должен сказать, ты не оправдываешь всю эту шумиху. За какую-то долю секунды перед глазами Поторотти проносится мощный кулак, который успевает остановить Том, оттолкнув Клинта, упершись рукой ему в грудь. — А ты, — захлебывается гневом Клинт, вытянув на босса указательный палец, — rifiuto di galera, figlio di putana, furbo piccolo bastardo… Его рот извергает оскорбления, пока Пинстрайп продолжает наблюдать за ним с хмурым оскалом. Это не могло не привлечь внимание остальных членов группы, которые успели пройти вперед на достаточное расстояние. По взгляду обеспокоенного Тома можно было понять, что он заметил их возвращение и понял, что ситуация может стать ещё хуже. Он резко хватает Клинта за грудки пиджака, что тот даже замолкает от неожиданности. — Silenzio! — Громыхает Том. — Будьте же профессионалами! Клинт, если ты продолжишь саботировать миссию, то я буду вынужден вышвырнуть тебя отсюда. — Единственный, кто здесь саботирует это pezzo di merda! — сплевывает Клинт, продолжая указывать на босса. — Fottiti! — искажаются губы Пинстрайпа в скверной усмешке. Том сжимает грудки настолько, что у него белеют костяшки и силой отталкивает, что у Клинта едва выходит принять устойчивое положение. Он скалит частокол белоснежных клыков, в его глазах взрываются огненные всполохи. Он похож на демона, выпущенного из ада, с когтями наготове. Он переводит взгляд с Тома на Пинстрайпа, пока не произносит: — Твое единственное счастье в том, что такого высокомерного ублюдка, как ты, еще никто не прикончил, — сплевывает Клинт, затем смотрит на Тома, — ты так и будешь плясать под дудку этого мошенника? Полно достойных потору, чтобы занять место правой руки Нео Кортекса. Этот же, — небрежный взмах руки в сторону Пинстрайпа, — наворовал, кому надо дал: кому взяток, кому зад… Его речь затыкает поцелуй кулака. Том не сдержался. Пинстрайп переводит мрачный взгляд с натянутого как арбалет Тома на обескураженного Клинта, хлюпавшего и тщетно пытавшегося остановить кровь из носа. Он все еще не может поверить, что соратник поднял на него руку. Воздух наполняется вязкостью и густотой, делая тишину невероятно оглушительной. — Ты достойный, умный и профессиональный мафиози, — разрезает тишину Том, точно ножом, — но ради всего святого, босс прав, ты сам же себе рубишь сук, на котором сидишь. На лице Клинта бушуют внутренние дебаты. Пока его не прерывает кашель от, заполнившегося горло, кровью. Он выдохнул, как солдат, который одновременно уклонился от пули и проиграл войну. — Ты уволен, — отрезает Пинстрайп, пройдя вперед, затем поворачивается, чтобы бросить полный пренебрежения взгляд, — возвращайся в свою канаву, — и не дожидаясь, проходит дальше, чтобы возглавить шествие. — Из мафии увольняются только вперед ногами, — звучит скверный смешок со спины. Пинстрайп замирает, но предпочитает ничего не отвечать, лишь предупредительно цокнув. Эта бессмысленная перепалка на порядок его утомила. Но вместе с тем, адреналин продолжает закипать в его венах. Нет, ему необходимо как можно быстрее остудить голову, очистить свой разум. И убраться от источника раздражения как можно дальше самый подходящий для этого способ. Вдох. Как он вообще допустил такое? Выдох. Да кем он себя возомнил? Вдох. Осечка. Выдох. Оказывается, предатели есть не только в джунглях. Вдох. Что теперь с этим делать? Выдох. Пинстрайп останавливается, совершенно сбитым с толку. Он оборачивается. Клинт идет медленно, волоча ногами, не оборачиваясь, словно побитая собака, которую напряжённым взглядом провожает хозяин Том, вынужденный выгнать нашкодившего пса из дома и отвезти подальше в лес на произвол судьбы. Пинстрайп облегченно выдыхает, осознав, насколько он мог бы увязнуть в дерьме, если бы не его преданный соратник. Его закопали бы под ближайшим деревом! Не иначе! Потору и не подозревал, что Клинт его не переваривает. Как его можно ненавидеть, настолько достойного, умного и обаятельного? Да, он мог спорить и не подчиняться, предпочитая работать автономно, но всегда профессионально выполнял задания. Как Пинстрайп мог потерять бойца, еще не начав битву? Он чертыхнулся. Всё уже шло не по плану. А Пинстрайп чертовски не любит, когда рушатся его планы. Том ждет, пока его соратник не скроется из виду, затем тяжело идёт к боссу. Пинстрайп ощущает, как его грудь наполняется тихой благостной благодарностью, смотря на отстраненное лицо Тома. Он выглядел как солдат, похоронивший на войне друга. — Ты спас мою шкуру, — выдыхает Пинстрайп. — Grazie mille. Том испускает странный смешок, прикрыв ладонью глаза. — Я предал соратника, чтобы спасти твою шкуру! Ты тоже хорош! Не веди себя так, чтобы мне приходилось это делать, — затем переводит серьезный, даже упрекающий взгляд на Пинстрайпа, — мало тебе врагов, так ещё себе нажил! — Учти, я не просил тебя этого делать, — вскидывает бровь Пинстрайп. — Если бы запахло жаренным, Томми-ган бы сравнял наши шансы. Тома снова перекосило: — Делаешь что хочешь, а остальным потом расхлебывать! Пинстрайп гневно поперхнулся. — То есть он поливал меня дерьмом, а я ему ещё отсосать был должен?! — Есть тысячи всевозможных способов замять ситуацию, ты же выбрал самый лажовый! — Ты забываешь, кто перед тобой! – возмущается Пинстрайп. Том умолкает и промаргивается, словно пытается опознать кто стоит перед ним. — Иногда да, я действительно забываю того самого Пинстрайпа Поторотти, который был заслуженным доном. Поражение подкосило не только Клинта… подумай над этим. Том переводит взгляд на потору, которые подошли уже совсем близко. Поредевшая толпа наполняется вдохами, вопросами, бормотанием и смешками. Но Пинстрайп слышит их будто из-под воды. Кажется, Том объясняет недопустимое поведение уволенного члена группы. Блейз приводит Пинстрайпа в чувство, потянув его за рукав. — Выглядишь так будто видел некоторое дерьмо. — Видел, — кивает Пинстрайп, направив два пальца к своим глазам, затем обращается к толпе, хлопнув в ладоши. — Довольно прохлаждаться, нас ждет работа. Песок хрустит под броги, словно Пинстрайп ступает по петардам, заползает в обувь, вонзается в стопы. Неплотное прозрачное воздушное море заполняет лёгкие, оседает маленькими частицами влаги на шерсти. В миг ставшим сырым костюм причиняет ему дискомфорт, намекая на неуместность в ночном походе. Пинстрайп всеми силами пытается сосредоточиться на задании. Но последние слова, брошенные Томом, не выходят у него из головы. Более того его бесит, что он вообще воспринял это всерьез. Ты изменился, тебя подкосило — дурацкие слова, которое говорят с натянутой усмешкой на губах, роняют небрежно, будто кидая на пол куртку, надеясь выглядеть таким горделивым и надменным... Он также любит крепкие виски, совершенное оружие и красивых женщин, также ненавидит бандикута, хотя да, ненавидеть он стал его ещё больше, но выплескивать эту ненависть на соратников не имеет смысла, поскольку они также переполнены ею. Ненавидеть рыжего ублюдка также естественно, как дышать и не каких приказов для этого не нужно. И он всё также ненавидит джунгли. И сейчас они повсюду: в высоту и ширину, казалось, они заполняют весь мир и становятся всем миром навеки. Черт разберет что таится в этой безбрежном зеленом кошмаре, наполненном звуками, словно собственной музыкой вдохов, рычания, щебетов, бормотания. Ухом Пинстрайп улавливает звук, будто в полные паруса бьется ветер. Звук становится сильнее, пока над ними не пролетают исполинские летучие мыши из кошмара и бреда. Джамп стоя на узкой тропе, шутя прицеливается, пока Трилби не убирает его пистолет, бормоча что-то про гнев королевы летучих мышей и шашлык из потору. Затем узкая тропа заканчивается и перед ними расстилается вязкий зеленый мох. Ступив, броги Пинстрайпа увязают в зеленом море. Он чертыхается, болтая ногой, пока мох продолжает издевательски булькать. Он ненавидит мох, ненавидит эти джунгли, Клинта, Н.Брио, бандикута, поддатых дилетантов, с которыми приходится работать, дерьмовый рот Блейза, упрёки Тома, Фирмино, это задание, весь этот чертов день. Его ненависть подобна молнии, мечущейся в поисках того, кого же покарать своим разрядом. Безбрежные джунгли давят на своей исполинностью, поглощают мхом, стремясь уничтожить незваного гостя, и потешаются какофонией щебетов и шорохов. Вдруг все смолкает, точно кто-то затворил дверь. Тишина. Давящая, вязкая, напряженная. Пинстрайп поднимает растрепанную голову и видит вдалеке смутные фигуры. Их ждали.