Фонсека

Нео Кортекс вплывает в жизнь своих подчиненных словно призрак. Призрак полупрозрачной голограммы из сине-голубых лучей. Призрак имени на, плывущих на островных ветрах, флагах. Призрак механического голоса из колонок, оплетающего замок паутиной издевок. Не имея ни формы, ни тела, он порой казался нереальным, слухом, мифом. Или он уже элементарно стал идеологией? Однако его вязкий голос в трубке оглушает Пинстрайпа живой возмутительностью: — Я отвлекся от поистине важных дел! Действительно, всё что делается ради идеологии важно и совершенно необходимо. — Поэтому слушай внимательно! Повторять не буду. До меня дошли сведения об экспериментах, которые имели дерзость не подчинятся. Более того, они не санкционировано вырыли себе крысиную нору… — Кто эти предательские крысы? — пророкотал подчиненный. — Хоть кто-то здесь задает умные вопросы, — устало вздыхает ученый. — Это шайка потору… Пинстрайп проглотил скользнувшее на языке ругательство. — …под предводительством… как он себя называет?… Фирмино. Более пафосного имени не мог придумать?! Кто он там: играет в мафиози или в революционера?! Потору практически ощутил, как невидимая жгучая денежная пачка прожгла его ладонь. — Я не потреплю непокорность в своей армии! Во Вьетнаме мы гоняли курсантов с распевкой «Убей!», пока у них огонь из ноздрей не повалит! Я же лишил вас этой варварской инаугурации, сократив затраты и время своим деликатным Кортекс-Вортекс. А вы неблагодарные крысы! Пинстрайп давит неуместную злую усмешку. Локоть свободной руки упирает в столешницу, прижимает к губам зажжённую Фонсеку и прикрывает глаза. Все прежние мысли, о Тавне, о Фирмино, о чувстве, о кошмарах — уже растаяли отчего-то. Видимо, не уживаются в одной черепушке со жгучей злобой, что сейчас там пляшет. Его низвели к крысе; более того, к крысе, бегущей с остальными такими же трусливыми крысами, с какого-то чертового корабля. Кортекс не унимается: — Приказываю: выследи и разберись! — Слушаю и повинуюсь, — с язвительной угодливостью отзывается Потору. Трубка шлепается глухим металлическим звуком. Пинстрайп затягивается. Едкий дым, проникший в лёгкие, милосердно затуманивает мозги ровно до такой степени, чтобы притупилась острота злобы, наслоившаяся поверх униженности. Солнце всё клонится к закату, неторопливо и вальяжно, словно красуясь, выделываясь невесть перед кем. Сидеть вот так в кабинете, смотреть вдаль и ни о чём не думать. Вдох-выдох. Он бездумно крутит колесико зажигалки, смотря в сумерки. Где-то там, в далеке, свил себе нору Фирмино. Разумеется, его дядюшка любезно выдал точные координаты анклава. Черт, все-таки не получается не думать. Кажется, он патологически не способен на это. Пинстрайп готов поклясться, что способность безостановочно размышлять, теснить в мозгу одну мысль другой, сплетать стратегии прилагались вместе с речью, прямохождением и болезненной зависимостью к табаку, алкоголю и Томпсону. Пинстрайп готов поклясться, что помнит тот день, когда его распластали на ледяном операционном столе, словно кусок говядины. Совершенно голого, совершенно напуганного, совершенно пустым, тотально пустым. И как легко на тот момент в его неокрепшем сознании втекла, даже обрушилась, сбивающим с ног, цунами, идеология служения человеку, столь могущественному, что может создать новую жизнь; столь могущественному, что может дать тебе всё. Взамен на покорность и благодарность. Нео Кортекс был для Пинстрайпа олицетворением силы и безграничной власти. И самым здравым решением тогда было последовать за ним. Однако он был всего лишь одним из приплода, растворяющимся в коричнево-серой массе. Он также как и другие во многом следовал своим древним инстинктам: прятался, обустраивал убежище, боролся за лучший кусок еды. А еще новым, охотничьим: наблюдать, анализировать, выжидать, по крохам воровать секретную информацию, складывать её в подсознание и своевременно вытаскивать наружу. Это чертовски помогает выжить. Особенно в тяжелых испытаниях: подобно тому, как сто тонным прессом проверяют алмаз на прочность — Кортекс похожим образом искал себе настоящее сокровище. Поэтому они все были врагами в борьбе за потрясающую участь — быть признанным им. Потору играл с ними в игры «кто кого сломает». С этих раундов Пинстрайп всегда выходил с минимальными потерями, ведь у него есть уникальный нюх на слабости. Он вынюхал парочку преданных подчиненных в своё время: малыш Томми и Блейз. Разумеется, тогда они также как и Пинстрайп были безымянными. Всего лишь одними из. Но что-то их зацепило друг в друге. Пинстрайпу было по душе, что они придут по первому зову. По струночке не выстроятся, но над этим ещё стоит поработать. И сейчас Пинстрайп замечает намек на движение в густой черноте, что-то таящееся в его уже темном кабинете. Даже сквозь темноту просматривается силуэт гигантского создания, заполнившего бы всю ширину и высоту двери. Он огромен и он наблюдает за потору. Пинстрайп спокоен, поскольку знает, что в его владения войдет только тот, кто побоится ему противостоять. Кроме разве, что рыжего ублюдка. Но потору позаботился о том, что в случае чего тот не войдет в его кабинет живым. — Проходи. Тогда он шагает на свет включенной настольной лампы. Каждый шаг, казалось, вызывает дрожь деревянного пола, когда он двигается к столу. Громадина слегка раскачивается при ходьбе, из-за чего невозможно бугрящиеся мускулы на мощной фигуре выделяются еще сильнее. Коротко стриженные черные волосы подчеркивают тонкую обгоревшую кожу, обтянувшую острые скулы. Над бровями, у золотых глаз и вокруг пасти залегли складки и поседевшие остатки шерсти в силу уже немолодого возраста. Ну, конечно же, теперь он узнает его. Это легенда замка — Том, в узких кругах известный как малыш Томми. Только после занавеса криминальной карьеры в токсичных отсеках замка он стал выглядеть совершенно иначе, и дело было не только в возрасте. — Ты ж работаешь один, — ни с того ни с сего пробасил Том явно удивленный внезапному вызову. Действительно, после падения замка банда распалась и каждый стал заниматься своими мелками делами, чтобы выжить. — А ты грабишь магазины стероидов, Том? — Пинстрайп не сдерживается ужалить посетителя ядовитой репликой, — времена меняются: вчера у тебя свой картель, апартаменты на вершине замка, неприличное богатство и ты ебешь лучшую бабу, а сегодня снова как старые времена побираешься как крыса. Но лучшую бабу, к слову, всё еще ебешь. Пинстрайп ожидает уточняющий вопрос про лучшую бабу, однако Том его не задает. Хотя это же очевидно риторический вопрос, в самом деле. Повисло молчание. Том смотрит на Пинстрайпа изучающе, словно видит впервые. Пожалуй, из всех его недостатков — этот выводит Пинстрайпа из себя больше всего, когда Том вперяется в него глазами-ножами, распарывающими босса. Чёрт знает, что творится в его непробиваемой черепушке. — Прям вселенское «пошел нахуй», — неожиданно звучит наигранное сострадание где-то с массивной спины. Пинстрайп чувствует, как её губы кривятся в скверной усмешке. Одно дело, когда говоришь это сам, а совершенно другое, когда это произносит надоедливый засранец. Этот засранец наконец соизволил показаться. Чёрт его разберет, давно он там стоит или нет. Это была одна из особенностей Блейза: несмотря на то, что в таких делах как трепать языком он был настолько же тихим как грёбанные полицейские сирены, но, когда это было необходимо он действительно мог подкрадываться как ниндзя, ей-богу. Он намного меньше и младше Тома, да и самого босса. Ещё едва сошли подростковые черты лица, такие тонкие-тонкие руки болтаются в рукавах полинявшего пиджака, цыплячья какая-то шея в воротнике рубашки навыпуск. Пинстрайп взял его под свою крышу еще совсем крысенышем. Ведь он был ему полезен — настолько же, насколько может быть полезна юркая, молодая шестёрка. Борзая такая, играющая на нервах, но вполне преданная. В отличие от Тома они виделись недавно: когда Пинстрайп получает мелкие поручения от Нео, тот отправляет потору вынюхивать информацию. Но сегодня назревает нечто серьезное. И Пинстрайп ощущает давно забытое щекочущее чувство поднимающегося азарта, теснящего грудь. — Сегодня же вселенная отсосет нам как богиня, — начал Пинстрайп. — Есть задание. Серьезное. Мы больше не мальчики на побегушках… Разумеется, кроме тебя, мелкий засранец. Нам поручили настоящую мужскую работу: разобраться с отбросами, возомнившими себя дохуя важными и особенными… — Нам и с тобой заодно разобраться? — расхохотался Блейз. — Охуел?! — рыкнул босс, ударив по столу. — Бессмертие с собой прихватил? Блейз прикусывает язык. За годы жизни под подчинением Пинстрайпа он нащупал ту черту, за которую лучше не заходить. — Ладно-ладно, харош, я залупился, — примирительным тоном отвечает тот. — Но… бессмертие сегодня явно пригодиться, так? Мы ж не в карты пойдем играть… — Да, в чем работа? — по делу обращается Том. — Им надо помочь потеряться? Стоит достаться кислоту? — Какие же вы дилетанты, — морщится Пинстрайп, сжимая пальцами переносицу. — Я сам всё сделаю! А вы не отсвечивайте и страхуйте. Подчиненные переглянулись. — В смысле сам? — почесал затылок Блейз. —Заплыва в кислоте не будет? Пинстрайп понимает, что для мелкого всё это некая забава, игра, поскольку ему, в отличие от них, еще никогда не приходилось действительно видеть как разлагается тело. — Не будет, — тоном, не терпящим возражений, ответил Том. — Будет обработка мозгов, — задумчиво дополняет Пинстрайп. — Вы нужны на тот случай, если всё накроется пиздой, — он покрутил колесико зажигалки несколько раз, а затем продолжил. — Соберите больше страховки. — Кого обрабатывать? — сказал Том словами опытного криминального химика. Пинстрайп мало что знает о Фирмино: относительно свежий мутант, который толком не успел поработать в отделе токсичных отходов; после падения его, как и многих, разжалобили до мелких поручений в духе «найди-проследи-принеси». Но с недавних пор Фирмино и это отказывается делать, затаившись в крысиной норе. Со слов его дяди он занимается контрабандой, собрав вокруг себя жалкую кучку подпевал с такими же низкими побуждениями. Не то, чтобы Пинстрайп гнушался подобным, но это вариант заработка был для него не более чем способом достичь глобальной цели. Возможно, когда-то в прошлом они были знакомы. Но при любом раскладе выходит, что Фирмино недостаточно запоминающая личность. Такую легко вывести на чистую воду. — «Потору, играющих в мафиози», — процитировал ученого Пинстрайп. Блейз прыснул так, что посыпался дождь слюней. А Том же напротив заметно напрягся: — Кого-то из наших? — Фирмино и «компания». Не исключаю, что в его шайке затесался кто-то из наших. — Пинстрайп вглядывается в подчиненного серьезным взглядом. — Но в наше кредо не входит пункт «лизать предателям». — Да! — восторженно крикнул мелкий, радостно вскинув вверх руки. — Если работают не с нами, то поработают на наших хуях! — Ты где такого нахватался? Пинстрайп невольно удивляется тому, что ему оказывается есть дело до того под чьим влиянием развивается мелкий. — Твоя школа, — хмыкает Том. — И самая лучшая, — парирует босс. Его лицо обретает темное и хмурое выражение, когда на него падает тяжелый взгляд Пинстрайпа. Теперь же он его изучает. Несмотря на все физические и эмоциональные защиты не такой уж и самодостаточный малыш Томми всегда в ком-то нуждался. И Пинстрайп всегда этим пользовался. — Если там будут твои дружки, то мы их заберем, — негромко говорит Пинстрайп, подойдя к громиле и положив руку на плечо, — но я не обещаю им сладкую жизнь. Отрабатывать будут без вазелина. Если ты меня понял. — Понял, — также негромко отвечает Том. — Ты и так никого к себе не подпускаешь, Пинстрайп. Потору предупредительно сжимает плечо. Он не хочет в очередной раз слушать проповедь, что надо быть хоть капельку человечнее, что человеческие принципы доверия и взаимовыручки им, полузверям, на самом деле не чужды. — Не включай пастора, — процедил Пинстрайп, — и без тебя знаю, что не святой. — Не обязательно быть святым — достаточно не быть мудаком. — Вот и не будь им, — предупреждает Пинстрайп, напоследок похлопав ему по плечу. — Нет более мудацкого поступка, чем лезть в душу своему боссу. Том впервые за вечер кривит губы в усмешке: — Значит, ты признаешь, что она у тебя есть. — Не придирайся к словам, — весело скалится Пинстрайп, — свою я давно продал. — Дьяволу или Нео Кортексу? — уточняет Том. Пинстрайп задумчиво прикрывает глаза и скрещивает руки на груди. После недолго размышления он снова говорит и его тон становится до чего же странно необычным: спокойным и рассудительным: — Один хрен. И Том улыбается. Его улыбка становится еще шире, когда он смотрит на Блейза, который во всю хозяйничает за столом. — Что за срань? — заходясь кашлем туберкулезника прохрипел мелкий. Пинстрайп оборачивается и видит нелепую картину: Блейз разваливается в кресле, по-хозяйки сложив кожаные оксфорды на стол (с какого покойничка снял, ей-богу?), меж белоснежных клыков стиснута тонкая шелковая трубочка. Пинстрайп с жестоким спокойствием в два счета оказывается возле стола, резким точным движением вырывает из зубов Фонсеку, отвешивает подзатыльник и с остервенением пинает стул, с которого с грохотом и не без матов падает тело. — Всё-таки ты о нем заботишься, — усмехается Том. Пинстрайп сердито клацает клыками: — Нехрен сидеть за моим столом и курить мои сигары! — И не буду, — снизу подает обиженный голос Блейз, — вкус такой, будто табак смешали с дерьмом. Пинстрайп надменно смотрит на подчиненного, растянувшегося у его ног. — Это тебя смешали с дерьмом, — ощетинивается Пинстрайп, ткнув носком броги в его плечо, — вставай. Блейз смотрит на босса снизу вверх так, словно только что проглотил огромный кусок застоявшейся горькой желчи, застрявшей в горле. Кажется, это редкий момент, когда язвительность иссекается и мелкий начинает воспринимать всё серьезно на свой счет. Чуйка подсказывает ему, что скоро запахнет жаренным; он молча поднимается и проходит к Тому, словно бы в поисках защиты за каменной стеной. Тот кивает ему и смотрит… так странно. Будто малёк Блейз не в пупок ему дышит, а может прямо взглянуть в глаза с высоко поднятой головой. — Можешь потом залезть к своему ебарю в подмышку и поныть как ты меня ненавидишь, но, чтобы твой тощий зад был сегодня ночью на задании, — со злой издевкой приказывает Пинстрайп, — встречаемся в полночь группой на севере N.Sanity, chiaro? — Inteso, signore, — отвечает Том. Блейз ограничивается кивком. Возможно, потому что не так хорош в итальянском или не может не изводиться дерьмом, не закрыв рта, и потому предпочитает деликатно промолчать. До полуночи остаётся несколько часов, поэтому они как можно скорее отправляются исполнять приказ. У Пинстрайпа достаточно авторитета и денег, чтобы собрать пушечное мясо. Впрочем, Пинстрайп надеется, что оно ему не понадобиться, но никогда не знаешь что фортуна может преподнести. Она может резко развернуться на пятках. В глубине шкафа на вешалке висит пиджак в тонкую полоску с необыкновенно отутюженными лацканами, с потрясающе аккуратными стежками и безукоризненной петлицей. Красный блеск костюма падает на лицо Пинстрайпа, и ему кажется, что он вновь в своем чистилище под сводами замка. Красный! Красный! Словно самое красное из всех красных терпких вин, словно планета жестокого бога войны. Красный, как море после пиршества акул. От одного его вида у Пинстрайпа застывает дыхание в воздухе. Даже закрыв глаза, он его видит. Он знает каким цветом окрасится ночь.