Фонсека

Бункер встречает их душным, отвратительным запахом зеленой плесени, покрывающей уголки бетонного потолка, под которым дребезжит маленькая голая лампа накаливания, парящая в полупрозрачной мгле. Стены кроют густые заросли и всепоглощающий мох; они теснят пришедших гангстеров, повергая Пинстрайпа в ужас, грозясь осквернить камвольную шерсть его костюма. Холодно, словно в склепе; впрочем, склепом это место Пинстрайп и запомнил. Подручные Фирмино указывают гостям на квадратную дыру в полу, чтобы они спускались вниз по приставной лестнице, алюминий которой порядочно окислился. Красноречивый взгляд изнуренного Томаса, обреченно смотревшего на дырку в полу, просто бесценен. Впрочем, высота для его почти двухметрового роста, а точнее даже метра девяноста пять, была небольшой, поэтому он благополучно спрыгивает хоть и надеялся, что за вечер избежит состязаний. Этот маленький перфоманс «лестницы в небо» дает понять Пинстрайпу, что в логове нет никому под стать малышу Томми. Тем не менее, на этом самом месте когда-то была бетонная, которая благополучно разрушилась беспощадным временем и не менее беспощадными сражениями. Дыра в полу приводит их в пустой длинный, еще более прохладный и узкий коридор, захваченный плющом. Здесь же мгла становится ещё менее прозрачной из-за свисающих на облезших проводах голых ламп, часть которых уже напоминали стеклянные розы. Аккурат посреди коридора одиноко висит пожарный шкаф с воздушно-эмульсионным огнетушителем, хотя, учитывая, насколько здесь влажно, это даже выглядит иронично. Влаги же добавили мутанты, стряхивая с себя капли, стекающих на осиротевший бетонный пол, образовывая под ними лужицы. Пожар им точно не грозит, хотя гангстеры не отказались бы погреться. Здесь же под потолком словно конкурируя с плесенью рядком размещены камеры, закованные в металлический термостатный корпус с подвижным основанием, крепленным к кронштейну. Пинстрайп удивляется тому, что они весьма похожи на те, что были в замке. А это, на минутку, последняя разработка тысяча девятьсот девяносто шестого года — сетевая IP-камера, к которой больше не нужно тянуть коаксиальные кабели, слабых в качественные передачи компьютерных данных. Теперь же у этих стеклянных глаз довольно чёткое цветное зрение, благодаря ethernet-кабелям. Между ними соседствует рупорный громкоговоритель. Оценивая камеры, спасенные с пожара каким-то невообразимым образом, а скорее даже украденные раньше, и расчищенные завалы, в его голову закрадывается подозрение, что они явно не четыре месяца назад здесь разместились. Сколько же, чёрт подери, времени Фирмино водил Нео, да и не только его, за нос? Зычный, грассирующий голос резко выдёргивает его из размышлений. — Снимай шляпу, Томас, — приказывает бандикут, положив одну руку на бедро, качнув им, сместив баланс тела на одну ногу, придавая себе небрежно-деловитый вид, говоря не менее небрежно-деловитым тоном. Похоже, кокетливые игры за прогулкой закончились и началась работа. Громила какое-то время медлит, старается как можно дольше оттянуть неприятный момент; его взгляд смещается куда-то в сторону стены, будто в жизни не видел ничего интереснее трещин на ней. Наконец, он нерешительно снимает чёрную фетровую шляпу, порядочно оттенявшую морду, прикладывает её к груди и опускает облезшие уши, словно приносит соболезнования. Соболезнования своему некогда здоровому и молодому внешнему виду, потому как видя по невольно исказившему лицу девушки, он понимает, что она ясно видит все его многочисленные химические ожоги, из-за которых он частично лишился чёрных волос, левой брови и бурой шерсти, на чьем месте теперь обуглившая и омертвевшая кожа. Глядя на шокированную и растерянную девушку, Пинстрайпу приходит мысль, что теперь она вряд ли решится пригласит Томаса пропустить стаканчик. Что ж, ему это только на руку. — И пиджак… — неуверенно произносит она, будто опасаясь, что увидит то, что ей очень-очень не хочется, —…тоже. Он обреченно смотрит на неё, задавая немой вопрос «Ты уверена, что тебе стоит это видеть?». Томас всегда старался скрывать ожоги, словно уязвимые точки, усеявшие крупное тело. Это было нечто ранимым, интимным, то, что он решится показать только самому близкому, который в эти самые точки не ударит. Он не знает сколько ему понадобится времени, чтобы хоть как-то эти точки закрыть. И возможно ли это в принципе. — Я понял, что совести у тебя нет, когда ты нам устроила прыжки наверху, — спешно и беззлобно вмешивается Пинстрайп, преградив подчиненного, уловив его легкий облегченный выдох, — но, чтобы раздевать мужчину, даже не сходив на свидание… это верх непорядочности. — А вы не завидуете, — в её горле клокочет ехидный яд, — и до вас очередь дойдет. Пинстрайп улыбается ей скользко, с мнительным прищуром. — Давайте поживее, это всего лишь обыск. — Нетерпеливо выпаливает Сидж, снимая и выжимая пиджак, оставаясь в белой мокрой рубашке, просвечивающей слегка подтянутый бежевый живот и грудь. — Если притащили подарки — сделки не будет. Забавно, они думают, что даже если у такой скалы мышц, как Томас, не найдется оружия это хоть как-то им поможет. — Я более чем заинтересован, чтобы она была, — определенно этой фразой с уст Пинстрайпа можно сказать, пожалуй, слишком много. — Тогда не мешайте, — настойчиво проговаривает девушка, подойдя к Пинстрайпу, с вызовом смотря на него снизу-вверх, хотя разница между ними каких-то десять сантиметров. — Вы что, прячете подозрительные предметы? — Только наподобие тех, что тащат в рот, — усмехается Пинстрайп, хлопая по карману пиджака. Девушка бесцеремонно запускает в его карман руку и вытаскивает сырую чёрную деревянную шкатулочку с высеченными наклоненными прописными белыми буквами с засечками, складывающимися в слова «Fonseca», «Fabrica of tabacos», «Habanos SA». — О, — удивленно складывает багровые губки в трубочку, — хороший выбор. — Лучшее для лучшего, — обворожительно улыбается потору в красном. — Себя не похвалишь — никто не похвалит, а, мистер Поторотти? — она изящно вскидывает одну бровь, колко приподняв уголок губ. — Я не нуждаюсь в похвале, — самодовольно отчеканивает Пинстрайп, пожимая плечами, — sto solo affermando il fatto. — Ну, побольше слов, вычурнее вашего имени и общий язык с боссом вы точно найдете, — насмешливо фыркает девушка, засунув коробочку обратно, надежно похлопав по карману, ловя надменный взгляд Поторотти. — Сказала Луиза Франческа, — Пинстрайп отражает атаку её же оружием, на что бандикут отрывисто хохочет. — Вы так до утра будете, — раздраженный Сидж с выжатым вискозным пиджаком на локте подходит к потору в красном и начинает отрывисто хлопать по плечам и животу, точно на африканском барабане. — Без рук! — Рычит Пинстрайп, перехватывая его лапы; никто не имеет право лапать его, кроме разве что красивых женщин. Сидж глухо и сердито приказывает снять пиджак самостоятельно и с силой вырывает руки; на что Томас поднимает глаза к потолку, тихо бубня: «Ну, сейчас начнётся». Лучше бы Сидж этого не делал, потому, как и у Пинстрепелли Поторотти есть свои уязвимые точки, бить в которые глупо, топорно и очевидно. — Ты приказываешь? — в его голосе кипит лава вулкана, готового извергнуться. — Ты мне приказываешь? Закатывание глаз Сиджа и скрещивание рук на груди явно не обозначают его капитуляцию, скорее даже оборону. — Amico. — Пинстрайп возвышается над дерзким потору, подавляя ростом и прямым предупреждающим взглядом; произносит со стальным спокойствием, хотя всё его лицо и голосовые связки напряжены от гнева. — Приказывают только те, у кого яйца между ног. Un vero uomo на вершине пищевой цепи. Я тебя там не вижу. Так что повторяю: у тебя есть яйца? Тень Пинстрайпа поглощает Сиджа целиком, что только в его холодных карих глазах полощется бледно-оранжевый свет от ламп, и ещё что-то похожее на едкое смирение. Он всего лишь сaporegime, который слишком много себе возомнил. — Давайте выпустим пар, — компромиссно вступает Томас, — ночь была трудной: мы все вымокли и устали. Предлагаю начать с начала. И рывком снимает промокший чёрный нейлоновый пиджак так, что можно подумать, дождь просочился в сам бункер; точно примирительно скидывает доспех, чтобы не начать войну. Его огромные лапы, на удивление пострадали меньше всего — он всегда старался сохранить одни из своих главных инструментов. К, сожалению, всё остальное не всегда получалось защитить надежно, а, стоит даже сказать, вовремя. Чёрная рубашка из прочного поплина, стойко выдержавшего поход в джунгли; смотрящаяся официально, но при этом подходящая и для неформальной обстановки, как, например, пропустить пару стаканов в баре. Из-под её рукавов с запонками, серебро которых дисгармонирует с золотом часов, единственной дорогой вещью, виднеются шрамы покрупнее, точно по ним скользнули ядовито-огненные языки. Малыша Томми редко можно застать в таком виде. И он кажется практически оголённым. Девушка молча подходит и с особой осторожностью проверяет его одежду, словно рискует погладить дикого медведя. — Спасибо, что вмешался, — тихо и несвойственно вкрадчиво поизносит она, затем с привычной усмешкой, — я уже готовилась к петушиному бою. — У меня есть опыт в таких делах, — его губы искажаются в веселую улыбку. Она опасливо расстегивает серебряную круглую запонку и приступает медленно задирать рукав, но лапа Тома буквально поглощает её ладошку. Он делает это даже инстинктивно. Но понимает, что это всё же необходимо и позволяет ей увидеть обглоданную ядами кожу. — Это, — его улыбка становится какой-то уж совсем не весёлой, — тоже опыт. — Но… Фирмино тоже убирал токсичные отходы, почему… у него нет? — она выглядит совершенно растерянной. — Это… не из-за того, что я убирал токсичные отходы, но… — он медлит, подбирая точное слово, — …отходы. Ганстерша не стала спрашивать. Очевидно, она вступает на тонкий лёд. И правда ли ей так хочется нырнуть в эту морозную глубокую воду, зияющую мраком из-под проруби? — Он чист, — громко оповещает девушка, отходя от одевающегося Томаса; хотя шляпу, стоит заметить, она ему не вернула. Томас уже не особо-то этому противился. Видимо, решил оставить своеобразный сувенир. Пинстрайп, разумеется, тоже оказался чист. Его осмотр прошел гораздо быстрее, когда он без лишних слов с видом преисполненного достоинства, глядя на Сиджа с немой претензией «Я делаю это не потому что ты сказал, а чтобы попасть на встречу. Понял, ты, вшивый ублюдок в вонючей вискозе?!», расстёгивая опаловые пуговицы, распахивая мокрый пиджак из камвольной шерсти, и такие же опаловые запонки, приподняв рукава, открывая вид на хаотично рассеянные шрамы, точно карта созвездий на руках. У него нет золотых часов или что-то в этом дорогом роде, очевидно он успел их проср-… проиграть. На пару они представляют собой гостей с безусловно сомнительным прошлом. Впрочем, и обитатели логова ничуть не уступают им. Одна из них, кстати, задолжала экскурсию, что ей и напомнил Томас. Пинстрайпу же было не менее интересно узнать — во что новые постояльцы превратили их бывшую базу. Но куда больше его занимают вопросы, на которые ожидает увидеть и услышать ответы. Они проходят вперед, пока не сворачивают налево в дугообразный обсаженный проем, напротив пожарного шкафа. Здесь же коридор становится заметно шире, светлее и теплее. Наличие деревянных дверей уже даёт шанс чему-то загореться, так что наличие огнетушителя становится оправданным. — Уважаемые господа, добро пожаловать на «зону», — выспренно начинает экскурсию девушка, припомнив шутку Томаса. — У нас есть всё необходимое, чтобы ваш срок прошёл с размахом! Ни в чем себе ни отказываете: ни в вине, ни в еде, ни в железках. Тут они у нас, кстати, — бандикут показывает на левую дверь, из которой доносится металлический лязг, рычание, вздохи, шумные выходи и глухие стуки ударов. — Я их немало так потягала, — она поднимает согнутый локоть, закатывает рукав и хвастливо напрягает бицепс, точно Роузи-клепальщица на американском пропагандистско-феминистичном плакате «We can do it». — На воле потом зададите трёпку сукиному сыну, который вас посадил. А-ха! — Затем подходит к скале мышц и шутливо пихает в локоть кулачком. — Ты-то уже задал, а, Томас? — Ещё нет, — загадочно ухмыляется крупный гангстер. — Подсобить? — она останавливается, кладет руку на бедро, а второй будто небрежно подаёт шляпу, но, когда Томас тянется к ней, быстро отдергивает и также быстро проходит дальше, будто снова заманивает сыграть в «кошки-мышки». — Помощь мне бы не помешала. — Крупный хрен? — озорно скалится бандикут, клацнув клыками; в её глазах распаляется азарт. — Весьма, — кивает Томас, смотря куда-то в потолок, будто оценивая его рост. — Больше тебя? — она удивленно смотрит на него снизу вверх, присвистнув. — Не сказал бы, — пожимает плечами Томас, — но шишка большая. На её лице проносится азартное предвкушение, захватившее её целиком, что Томас всё-таки пользуясь моментом, выхватывает шляпу, водрузив на законное место. — Эй, соблазнить девушку взбучкой, чтобы стащить шляпу — это мухлёж, — возмущается бандикут, но всё же не всерьез. — Боже упаси, никакого мошенничества, — он делает самое невинное лицо, на которое был способен, взяв козырек шляпы. — Тем более я не отказываю в приглашении. — Тогда найди меня, как закончите с Фирмино, — подмигивает она. Вот именно, когда они с ним закончат. Нео Кортекс не давал чётких указаний, скорее уж небрежно раздражительных, точно убрать какого-то докучливого комара. Пинстрайпу нужно всего лишь сделать так, чтобы комариный рой перестал лезть. Прихлопнув или же договориться? Зависит от того насколько покладистым окажется вожак. Впрочем, ему не в первой разбираться с неугодными для доктора насекомыми. И один из них неожиданно выходит в коридор с звучной песней из двери справа, чуть не столкнув их. — …у-у-у, в Грейс-… — бурый потору резко замолкает, уставившись на них, упершись одной рукой в ручку, а другой держа красную пачку чипсов «CC’s», но всё-таки заканчивает строчку, —…лэнд? Пинстрайп не перестает удивляться тому, насколько ещё банда Фирмино горазда на фриков. Первое, что любому бросится в глаза — это копна каштановых толстых дредов, свисающих до плеч, точно лапы целого роя австралийских гигантских пауков; хотя пара из них была даже покрашена в блонд. Здоровенный лоб, худощавый, сухощавый, в, заляпанной жирными оранжевыми пятнами, майке, занюханных шароварах и сланцах — в общем, он производил впечатление, что он тут отвечает за дурь, притом сам же её принимает. — Что за...?! — вырывается у Пинстрайпа; он даже не способен точно подобрать слово, способное выразить, насколько он обескуражен. Это нечто вылетающее за пределы любых градаций; куда-то в стратосферу. Видя реакцию Пинстрайпа, фрик выпрямляется и с довольной улыбочкой запускает пятерню в пачку, доставая по чипсу между зажатых пальцев, точно шулер, демонстрирующий ловкость рук, перетасовывает карты и протягивает ему. Искривленного брезгливостью лица потору в красном было достаточно, чтобы фрик пожал плечами, мол, «мне больше достанется», и пихает в рот. Похоже, ему доставляет особое удовольствие страшить нормальных антро своим долбанутым видом. — Опять дерьмо это ешь, — морщится девушка, подбоченившись, — вот чем занимаешься вместо тренировок. Ну и сукин же ты сын, Джей! — Твой сынок, — хрустит чипсами Джей, умудряясь улыбаться так, что изо рта вываливаются крошки, — сама же мамку включила. — Будь ты моим сыном, я бы тебя давно выпорола как следует, чтоб твоя рожа и зад стали одного цвета, и никто даже не поймет где у тебя что! — она угрожающе машет ему кулаком, вызывая у «сына», разве что, скользкую улыбочку. — А чё, это даже удобно, вот только предста- — Нам нечего тут ловить, — раздраженно выдыхает Сидж, который доселе оставался молчаливым, снова надев эту непроницаемую маску, — поживее. — Погодь, — фрик вскидывает рукой, привлекая их внимание, чтобы хотя бы на чуток задержать, — мамка, так ты притащила красавчика Элвиса с полковником Томом? Вон аж намокла вся. Повисла тишина, настолько оглушающая, что стук стекающих капель с одежды звенит в ушах подобно метроному. На лице Томаса застывает обескураживающая смесь смущения и удивления. Глядя на их обдолбыша, Пинстрайп озорно скалится — чем больше клоунов, тем сильнее ему хочется познакомиться с хозяином цирка. —Ты, охламон! — девушка разрывает тишину гневным гулом. — Я вымокла из-за дождя! Ты знал бы об этом, если бы выходил на улицу для разнообразия! — Не, сёдня не выйду, даже если в шаге от нас откроют «Макдональдс», — задумчиво чешет кадык Джей, — щас полнолуние; ну, там оборотни и всякая потусторонняя херь. Сидж заносит руку, будто для молниеносного хлопка по лбу, но останавливает на полпути, видимо, решив сохранить какие-то последние остатки мозговых клеток для этой сомнительной группировки. Он устало выдыхает и молча проходит вперёд. Остальные тоже не стали терять время; особенно гости, учитывая обстоятельства, для них оно было как никогда ценно. — В Нью-Йорке есть цыпа, которая называет себя «чика-трамплин». — заунывно запевает Джей где-то за спинами, точно кайот на луну; шаркая сланцами невпопад нотам, уходит куда-то в противоположную сторону. — И когда в моей жизни возникает пиздец, и все летит вверх тормашками. Я понимаю её. Я секу фишку, что мы поскачем в Грейслэнд. Чё-то там, чё-то там, м-м-м-м-м, — он начинает сбиваться. — Если Фирмино будет хоть в половину таким же — разговор и правда будет коротким, — с проказливой издёвкой шепчет Пинстрайп своему подчиненному, на что Томас хмурится. — У-у-у-у, в Грейслэнд, в Грейслэнд, я еду в Грейслэнд, — певец резко завывает ещё громче, но его пустынный вой уже ныряет в глубину коридора. — Вселенная толкает меня в Грейслэнд, где мне может быть придется защищать свою цыпу, своих бывших. А можт уже не осталось никаких обязательств. Можт нас всех примут в Грейсленд… Пинстрайп продолжает гадать каким должен был быть хозяин этого цирка, которому взбредёт в голову взять девчонку, да ещё и поехавшего, ладно, двух поехавших. И первая догадка была в том, что Фирмино, будучи у своего дяди как у Христа за пазухой, мог позволить себе действительно, как и выразился доктор, поиграть в мафиози. Совершенно несерьезно. Вынужденный хвататься за любого бродягу, опустившегося на самое дно; этот обдолбыш, кажется, даже за еду согласен работать. Что, кстати, очень удобно: подбирать отбросов с замка, чьё исчезновение никто особо не заметит. И играть на их нуждах, создавая армию фанатичных приверженцев. Кажется, Пинстрайп заходит в своих рассуждениях настолько далеко, что размышляет уже не только о Фирмино; будто шахтерская вагонетка съезжает с рельсов, чтобы добыть редкий кровавый алмаз; вот он уже близко, но опасно, опасно даже приблизиться к нему. Гангстер мотает головой и возвращает ум на прежние рельсы: пытается ли Фирмино самоутвердиться или же он пешка в руках родни, и Фаворани просто ведёт дела через него? Словом, у Пинстрайпа копятся вопросы не только к хозяину бункера, но и к хозяину Моулина. — Ну, столовую мы прошли, — с горьким сарказмом произносит бандикут, припоминая минувшее недоразумение, затем возвращает своему голосу жеманность, — а здесь мы тоже едим, — она насмешливо фыркает, — точнее, грызем гранит науки. Девушка взмахивает рукой влево на панорамное окно в стене с установленной стеклянной дверью (они даже умудрились это сделать!). А, это, пожалуй, занятное зрелище: небольшое офисное помещение, гораздо уютнее склепа, которого принято здесь считать коридором. Там нет растений, ковров, картин или что-то в этом роде, но уют придаёт обжитость: вполне приличного вида кресла оливкового цвета, близкого к хаки, на вид почти невесомых; некоторые стоят близко к стеклу, а где-то будто брошенные в хаотичном порядке напротив друг друга, будто их небрежно оставили собеседники, случайно покосив коленом. Некоторые из них были лишены ножек и представляли собой раму с полотняным сиденьем и спинкой, так что можно расположиться прямо у проекционного экрана на штативе — чёрный, пыльный проектор «Epson» же располагается на деревянном столе точно такого же зеленого оттенка. Пинстрайп невольно вспоминает, как в году так в тысяча девятьсот восемьдесят восьмом учёные впервые продемонстрировали своим созданиям первый мультимедийный проектор; точно фокусники создали магию кино на экране, знакомя с могуществом непознаваемого мира. Человеческого мира, который для них не доступен. Мутанты и раньше жадно поглощали книги или фильмы из небольшого телеэкрана, но групповой киносеанс привносил какую-то особую магическую восхитительную атмосферу постижения и дружелюбного сближения. А потом… потом ученые стали всё больше усовершенствовать «Вортекс», значительно ускорив процесс обучения новых мутантов — им хватало каких-то семь дней и ночей, чтобы закинуть в сжарившийся мозг мировую базу данных. И вся магия неспешности, совместных вечерних посиделок и наслаждения результатами тяжелого труда, к сожалению, исчезла. И гангстер, глядя на новоиспеченных мутантов, будто сошедших с конвейера, готовеньких почти сразу пуститься в бой, стал чувствовал время иначе. Будто его забросили в колесницу со строптивыми лошадьми, которых стегают нагайкой и погоняют, а они не слушают тугую плеть. И делает это явно не Пинстрайп. Он был вынужден соперничать с новичками с небывалой форой. Но что-то он вновь отвлекается, всматриваясь в казенный «Epson», бесспорно стащенный с того самого зала с высоким сводчатым потолком, в который гангстер больше никогда не войдёт как зритель. Он не мог не поддаться крошке трогательной ностальгии о старой безвозвратной жизни. И племянник Фаворани, как выяснилось, тоже. Однако судя по стеллажам у стены, упирающихся в потолок, книги он тоже утащил с собой. Их читают в основном такие же потору: по телосложению худощавые, похожие на Сиджа, но выглядят гораздо приличнее паршивой овцы коллектива. Их было всего трое, вальяжно откинувшихся в креслах у стекла, и среди этого бурого трио выделяется рыжее пятно: молодой жилистый кенгуру, читающий за столом книгу по толщине, напоминающей кирпич. Гангстер не знал ни одного кенгуру, кроме Риппер Ру, знакомство с которым было довольно, как бы это сказать, сногсшибательным. И смотреть на его рыжую копию, также жадно глотающей текст — зрелище не менее сногсшибательное. Видимо, почувствовав пристальный взгляд, кенгуру отрывается от чтения и в упор смотрит на Пинстрайпа пронизывающими карими глазами, ни отворачиваясь, ни отрывая взгляда, вызывая какое-то смутное ощущение внутри потору, зачатки которого залегли в нутро ещё наверху, в джунглях. Пинстрайп позволяет какую-то долю минуты выдержать его взгляд и сворачивает направо, где Сидж уже приглашает в самую некомфортную комнату. Комнату, ради которой было всё здесь построено. Они ступают на металлический решетчатый пол антресольного этажа. Нео Кортекс славится среди подчиненных не только большими амбициями, под стать его мозгу, но и изощренной креативностью. Как ещё объяснить создание двухэтажного филиала ада для местных животных? Подойдя к краю заржавевшего, местами разрушенного, ограждения, увидишь, как разверзается сама дьявольская бездна с торчащими металлическими конструкциями, созданными сжимать, перетягивать, вонзать, пытать: роботизированные конечности, точно руки с торчащими венами-проводами возвышаются над несколько операционными столами из гладкой нержавеющей стали со засохшими кровавыми разводами. Но кровавый запах был странный, он… он свежий! Здесь воздух, кажется, до такой степени густым от замерших гневных криков и болезненных стонов, что сводит дыхание. Из огромных труб у бетонной стены шипит пар, точно рык Цербера — стража третьего круга ада. Здесь становится жарко. Это единственное место, которое девушка никак не стала комментировать — оно говорит само за себя. Они в молчании спускаются по металлической маршевой лестнице. Эхо шагов по металлу отдает лязгом цепей по стенам. Пинстрайпа невольно передёргивает от этих злосчастных высоких контейнеров, мимо которых они проходят; он даже радуется, что их стекло разбилось и от них уже ничего практически не осталось, будто огромный замаринованный эксперимент буйно выбрался на свободу. Но всё еще остались химические лабораторные столы с разбитыми склянками и разлитыми спёкшимися жидкостями: едкий запах заползает в ноздри и жалит пазухи, принуждая посетителей зажать носы. Впрочем, от заржавевших, выстраданных клеток, разбросанных хаотичной гурьбой, пахнет не лучше. Среди них возвышаются три огромных магнитогидродинамических генератора, устремляющихся в потолок, грозясь его пробить. Старый почерк дока: в них есть что-то инопланетное. Похожие на пришельцев с приплюснутой цилиндрической головой, сужающейся к телу, точно шея. Из головы торчат светящиеся фары, по конструкции напоминающие сирены, будто пришельцы готовы вот-вот дать сигнал к вторжению. Железное тело худое и вытянутое, испещренное кнопками и проводами. И это нелепое тело держится на четырех щупальцах, присосанных к подложке. Пинстрайп удивляется, что они все ещё исправно работают. Значит Фирмино и компания добывают газ. Что же, не так уж и много мутантов, у которых можно добыть эту информацию. За генераторами скрываются также три двери, из которых доносится приглушенный рёв и скрежет механизмов. Раз здесь есть генераторы — должны быть и системы охлаждения, вот и ответ на вопрос о сроке их службы. Всё это было, разумеется, отключено после того, как Пинстрайп и солдаты покинули базу, но приспешники Фирмино каким-то образом смогли возобновить электричество. Значит, среди этих клоунов есть кто-то с мозгами. Будет досадно в последствии размозжить эту ценность по стене. Будто в такт его мыслям из двери выходят два тёмных тасманских дьявола с белым пятном на шее, точно джентльменская бабочка. И уголок губ Пинстрайпа содрогается в сардонической усмешке. Обычно тасманские дьяволы крупные и коренастые, но этих же природа отыгралась: один в некогда белом рабочем комбинезоне костлявый и вытянутый как шпала с неестественно обширными плечами и широкими кустистыми бровями, из-под который смотрят сонные, безучастные чёрные глаза; такие же чёрные волосы на висках тронула седина, как и на морде: у носа и рта. Если бы не залегшая грязь на одежде, не сразу догадаешься, что он будто отапливал помещение по-чёрному. Второй же гораздо ниже и моложе, но чуток покрупнее, в белых запачканных брюках, куртке с длинными руками на плотных манжетах, поверх которой накинут окровавленный фартук. Он горбится, запустив лапы в карманы, нахмурено озираясь вытаращенным ярко-голубым глазом, точно моноклем, второй же — чёрный, прищуривает. — Qu'est-ce que tu fous ici? — раздраженно цедит Сидж. — J'ai aidé avec la trompette, — сердито вскидывает рукой, вытащив из кармана, дьявол поменьше. — Sinon, on prend l'air. — Pourquoi tout doit aller au diable aujourd'hui? — Сидж сердито трёт межбровье, вызывая у тасманских дьяволов ироничные ухмылки. — Это не итальянский, — тихо констатирует Томас, наклонившись к девушке. — О, это французский, что-то типа нашей фишки, — также тихо отвечает бандикут, затем ловит вопросительный взгляд Томаса и дополняет. — Они ничего такого не говорят, рабочие моменты. — Что-то пошло не так, — зрит в корень громила. — Всё у нас чётенько, — подмигивает гангстерша, — вы ещё оцените сюрприз, который Фирмино вам приготовил. — Тогда это уже не сюрприз, — потешно ухмыляется Томас. — Ну хоть ради меня притворись, что удивлен, — так же озорно усмехается девушка, хлопнув тыльной стороной ладони по его плечу, и громила с улыбкой кивает. — Tu as fait de la viande? — Сидж опускает руку и сердито таращится на повара. — J'ai cuisiné pour que les doigts se lèchent, — горделиво парирует дьявол в фартуке. Пинстрайп старается быть терпеливым, но ему едва удается выдерживать буравящий взгляд седого дьявола на протяжении всего разговора; гангстер противопоставляет ему сердитую претензию, читающейся на лице. Пинстрайп, признаться, уже отвык от такого пристального и многочисленного внимания, и ему становится некомфортно. Ему становится ещё более некомфортно, когда пожилой дьявол вдруг монотонно произносит: — Гвидо? Пинстрайп вскидывает брови. Его губы угрюмо искривляются. — Я — Пинстрепелли Поторотти, само имя говорит за себя, — шипит гангстер, его всё-таки вывели из себя; но не стал дальше расшаркиваться перед каким-то рабочим, который безучастно пожал плечами на его заявление. — Господа, — отчеканивает не без сарказма, — вы нас уже порядочно задержали, — и смотрит на Сиджа с очевидной претензией. Сидж нахмуривает кустистые брови, морщит нос в недовольстве, небрежно машет на дьяволов, которые тотчас поспешили по своим делам, и дает знак отправляться за ним к двери в конце лаборатории. Они выходят в похожий длинный узкий коридор с дверьми, как на этаже выше, однако здесь уже гораздо теплее. Пройдя через адское пекло, во всевозможных смыслах, он чувствует, что волосы и шерсть на лице, шее и руках почти высохли, однако под отсыревающим костюмом всё ещё остается влажно. Чего греха таить, прогулки и скачки по джунглям, разбирательства со своими и чужими подчиненными, косохлест, длительное отсутствие никотина — изнуряют. Фирмино заставил его побегать. Неужто Поторотти стареет? Нет, это всё от непривычки после безапелляционной отставки; по крайней мере, гораздо приятнее верить, что дело лишь только в этом. Однако внутренне малодушие вероломно шепчет: «Скорее покончи со всем этим и домой: наешься до отвала прямо в постели и как следует отжаришь на этой постели свою женщину, потом крепко затянувшись сигарой, м-м-м». — Ты чего? — вдруг насмешливо шепчет Томас, приводя босса в чувство. На лице Пинстрайпа застывает комичное выражение лица, близкое к эйфории. Он понимает это только сейчас, и, дернув головой, возвращает строгость. — Ho presentato il finale, — тихо отчеканивает Пинстрайп. — Non vedo l'ora. — E soprattutto, tenere sotto il tacco, — Томас произносит так, точно выверяет каждое слово. — Ho Firmino sotto il mio tacco, — тихий голос Пинстрайпа наливается приятным злорадством. И прожигает цепким взглядом чёрное око камеры, следящим за ним. Он более чем уверен, что Фирмино прямо сейчас наблюдает за ним. И Пинстрайп всем видом даёт знак: я кое-что готов тебе преподнести —проверим насколько у тебя крепкие яйца это вынести. — Вот и конец экскурсии, — усмехается гангстерша, тепло и грустно. Настало время посмотреть прямо в глаза. Сидж останавливается у двери аккурат посреди коридора и стучит: чётко, громко, с расстановкой — ровно трижды, будто это какой-то шпионский код, ей-богу. А девчонка… девчонка как-то странно смотрит на Томаса. Как-то обреченно: будто прощается с ним, будто она видит его в последний раз, а у того в золоте глаз лишь плещется недоумение. Это что, какая-то пресловутая женская интуиция? Неужели, когда они покончат со всем, он подарит ей букет, но далеко не на свидании? Спокойный и бархатистый голос учтиво сообщает, что можно войти. Сидж открывает дверь, точно лакей, и жестом приглашает в кабинет. Пинстрайп даже едва сдержался от того, чтобы не кинуть ему монетку — пусть знает своё место. Однако деньги любят счёт, как говорится — и Пинстрайп после разорения стал куда более уважительнее относится к банкнотам, даже если их трата потешет самолюбие. Ладно, почти — подарок Тавне можно считать исключением. Брильянтовое колье — драгоценность, которую раньше была непозволительной роскошью, теперь же становится доступной. Впрочем, как и всё остальное: оружие, мутанты, безопасность, всё; всё, что решает проблемы, всё, что делает жизнь вкусной и невероятной, когда у тебя есть деньги. Впрочем,ту Фирмино, как и у его дяди, капиталы водятся, крутятся. Надо быть слепым, чтобы этого не понять. И Пинстрайп не прочь прибрать их к рукам. Кабинет, как нельзя кстати, всецело демонстрирует — денег у Фирмино как грязи. И встреча должна была состояться именно здесь: ни на нейтральной территории, нигде либо ещё, чтобы беспардонно швырнуть этим богатством Пинстрайпу прямо в его обанкротившееся лицо. Казалось, пафос заполняют всю, и без того, небольшую комнатку: стены цвета поблекшей золотистой монеты, оттенок жёлтого — в полумраке больше похожий на степной песок; похожего цвета изображены герои картины в багетной позолоченной раме: тощий, но жилистый мальчишка верхом на вздыбленном кентавре с бугрящимися мускулами на тверди облаков, готовые вонзить стрелы в хозяев небес, и вот уже один из них — белоголовый орлан в крутом пике лавирует от них. Напротив — деревянный стеллаж, ломящийся от книг. Пинстрайп беглым взглядом цепляет имена: Платон, Николло Макиавелли, Хосе Ортега-и-Гассет, Уильям Шекспир, Виктор Гюго, Германн Мелвилл, Джек Лондон и бесконечная плеяда имён, от которых невольно закружится голова. Разумеется, Фирмино за всю свою короткую сознательную жизнь не успел бы всё прочесть, так что они здесь, не более чем, атрибут понтов. Всё это так не вяжется с паутиной мониторов, увешавших стену над широким деревянным столом. На лакированной поверхности которого — настольная лампа в винтажном стиле на основании с отделкой из латуни, стопка бумаг, позолоченный поднос с бутылкой винного бренди «Cognac Camus Ile De Re Fine Island Double Matured» в окружении четырёх коньячных снифтеров; и раскрытая книга в твёрдой карминновой обложке. На ней сложены тонкие скрещенные пальцы со сверкнувшим перстнем. Признаться, Пинстрайпа охватывало предвкушение встречи на протяжении всего пути, который стоил ему костюма (неравнозначная плата, между прочим!). Когда Фаворани только упомянул своего племянника, гангстер был слишком озабочен тем — за какие части тела старикан цепко сжимал его Тавну за вечер, и образ Фирмино невольно отложился как его точная, только молодая похотливая копия. С описания Томаса у этой копии появился характер позёра с прибабахом. Однако крысиная нора поведала о Фирмино, пожалуй, слишком много, сформировав образ окончательно: понтовый лидер сирых и убогих; манипулирующий, играющий на их нуждах, чтобы они вертелись, исполняя его. Как-будто это не было очевидно с самого начала. Но Пинстрайп не ожидал, что дела настолько плохи. Он смотрит совершенно бестактно, будто на товар в витрине, изучает лицо Фирмино. Фамильное сходство на первый взгляд далеко неочевидное. Его доказывает разве что форма бровей — соболиная, кучерявость волос, однако у племянника они почему-то поседевшие; и отдаленно разрез глаз: Фаворани настолько часто щурил глаза от своей извращенной истомы за вечер, и до такой степени, что уголки уже поползли вниз, что было и у Фирмино, однако его глаза, притом разного оттенка — золото и топаз, распахнуты в настороженном испуге, будто олень в свете фар несущейся грузовой фуры; притом лицо с правильными чертами, покрытое шерстью пыльно-серого оттенка, спокойное, располагающее. Если бы его шерсть была бы такого же цвета как у дяди, то он бы сливался со стенами. Однако при всей свой авантажности в нём не чувствуется та самая притягательная животная сила, которая категорически необходима вожаку. Пинстрайп не ожидал, что выражение Томаса о Фирмино как о «славном малом», окажется… окажется настолько буквальным. Фирмино в действительности был малым. Дело было даже не в его росте — он долговязый. А в… Чёрт подери, сколько ему лет?! Нео Кортекс отправил его разобраться с сопляком?! Его, некогда ветерана войны, телохранителя, дона мафии наказать недоноска! Это ради него он нанял головорезов?! Это та самая серьезная, мужская работа, которую он в нетерпении ждал на протяжении четырёх месяцев после отставки, чтобы, наконец, реабилитироваться в глазах дока?! Это самая злая шутка от Кортекса в его жизни! За какие грехи он подставил, подложил ему свинью?! Сколько ещё Пинстрайп должен расплачиваться за поражение?! У него просто нет слов… ему… ему нужно время, чтобы переварить эту ситуацию. — Сеньор Пинстрепелли, Сеньор Томас, — голос молодого потору наливается неторопливой бархатистой вязкостью — ещё одна фамильная черта, — моё почтение. — Поторицци. — Пинстрайп нарочито небрежно ограничивается фамилией, не добавляя каких-либо официальных обращений, не дорос; однако хозяин бункера не счёл за оскорбление, сохраняя спокойное выражение лица. Томас же наполовину заполняет собой комнатушку, остальную же часть наполняет своим радушием и дружелюбием. В отличие от босса он искренне рад видеть хозяина норы. Тот захлопывает книгу с пафосным золотистым названием «Государь» Николло Макиавелли, медленно поднимается и выходит из-за стола. На нём ожидаешь увидеть элегантный костюм, однако одет он был прилично, но всё же по-домашнему: кашемировый джемпер насыщенного синего оттенка, чёрные слаксы и такого же цвета дерби. Не в майке-алкоголичке и шлёпках, и на том спасибо. Томас спешит радушно пожать руку: сдерживает силу, чтобы не оторвать её — настолько эмоционально трясет. — Как жизнь, Фирм, — гаркает Томас так, что Пинстрайп невольно промаргивается, придя в себя. — Как у любого из сынов земли. — Ну, это ты скромничаешь, — мягко хохочет Томас, — радует видеть, как твои дела идут в гору. — Вы вносите улыбку в сердце. — Фирмино вызывает у бывшего начальника добрый смех, и расцепляет руки, спросив с участием. — Как ваши дела? — Как-как. Как разбитый чемодан, — со вздохом отвечает Томас. — От станции, как слышал, остались руины, как и от моей карьеры. Так что под старость лет кручусь-верчусь как могу. — Я хочу оказать вам услугу — для меня честь, если вы покорите гору вместе со мной, — потору расцепляет руки, глядя снизу-вверх на тёплую улыбку. Осознание, а может и не осознание вовсе, а совесть вонзается в разум как стрела: Пинстрайп не поинтересовался у подчиненного как он, вообще. Как его здоровье, не испортилось ли оно из-за тех объедков, которые он также был вынужден есть? Как его сон, не мучает ли его также бессонница от кошмаров, где горит замок и хоронят тех, от которых хоть что-то осталось? Хватает ли ему на жизнь и можно ли то, что сейчас происходит назвать жизнью? Его настолько поглотила собственная утрата, что до остальных ему не было никакого дела. Он всегда старался помочь, узнать, одолжить, протолкнуть, и всё окупалось со сторицей. Всё для своего маленького королевства. Которое распалось, как только взяли замок. Однако придворные остаются. Всё-таки теперь замечание Томаса о его изменении обретает смысл. Кое-что остаётся неизменным: Фирмино протягивает руку для рукопожатия, однако подходить Пинстрайп не торопиться — он едва ли с порога сразу же предлагает ему сыграть. Чтобы пожать руку тебе придётся побегать. Ты побежишь и пожмёшь? Или скажешь — подойди? Вот в чём вопрос. Вот в чём Игра. Пинстрайп больше не дон мафии, не телохранитель, и у него нет даже роскошного кабинета. Почти всё, что он знал о себе — погребено под руинами замка. Он — никто. Но всё же, похоронив все регалии и звания, сдирая кожу слой за слоем, обнажается гордость, его первозданный стержень. Смотреть на попытки Фирмино сохранить лицо не столько весело, сколько занимательно. Томас же вперивается в босса с явным неодобрением, но и при этом нисколько не удивленным его поведению. Что до чего же иронично — чья очередь смотреть с упреком, учитывая, что подчиненный якшается с предателями. Фирмино улыбается — незло, но так неприятно-снисходительно. Он в напряжённом молчании проходит к Пинстрайпу и протягивает руку — гангстер поощрительно пожимает. Молодец, зверёнок, знай своё место. Фирмино прочистив горло, приглашает присесть и проходит на своё рабочее место. Перед столом предварительно заготовлены три стула — поскромнее «трона» дона, но на вид довольно комфортных. В чём Пинстрайп убедился, однако всё ещё не может отделаться от дискомфортного ощущения, что его нагрели. — Надеюсь, дорога вас не утомила, — казалось бы, дежурная вежливость, но у Фирмино получается вложить искреннее участие. — Я позаботился о том, чтобы вас сопроводили. — Больше, чем дорога меня утомила компания: графиня и камергер, — насмешливо фыркает Пинстрайп, и смешок у него выходит какой-то нездоровый. Фирмино на секунду хмурит брови в недоумении, затем его лицо проясняется. — А, вы про Эми и Сиджа, — догадывается он. — Надо полагать, они показали себя с… — он задумчиво подбирает точное определение, —…интересной стороны. Но я не посылал досаждать вам. Их основная задача была сохранить вашу безопасность: вы внесли несоизмеримый вклад в победу на войне с аборигенами. И именно по этой причине я хотел, чтобы ваше путешествие по их землям прошло… без происшествий. Дожили — ему приставили бабу в телохранители. — Спасибо, — искренне благодарит Томас, зная, что признательность никогда не была сильной стороной его босса. Что выглядит забавно, учитывая, что уж кому, а такому громиле помощь двух тощих, хоть и вооруженных сумчатых не пригодилась бы. — Я не нуждаюсь в телохранителях, — ощетинивается потору в красном. — Особенно в таких, которых самих спасать надо. Судя по настороженно-оторопелому лицу Фирмино, Томас спешит уточнить: — Сидж переломал бы ноги, если бы Пинстрайп вовремя не спас от падения. — Покорно благодарю вас, сеньор, — отвечает молодой потору с поспешной благодарностью. — Ваш благородный поступок заслуживает уважения и почётной награды. Фирмино тянется открыть бутылку, по форме напоминающие те, в которых собирают корабль, однако внутри плескается янтарное море; разливает его по снифтерам. — Прошу, угощайтесь, — владелец кабинета протягивает гостям разлитый коньяк. — Вы, должно быть, проголодались — с минуты на минуту принесут ужин. А пока аперитив. — Очень любезно с твоей стороны, — благодарит Томас, обнимая пальцами пузатый бокал и пробует, — м-м-м, на вкус как ваниль, апельсин и мёд с морской солью, — он смакует на языке, причмокнув. — Чудно! — Я знал, что вы оцените! У семьи Camus золотые руки! — в бархатистом голосе Фирмино проскальзывает нотка гордости. — Они создали особый метод: в течении двух лет выдерживают коньячный спирт в глубине влажных погребов острова Иль-де-Ре. А затем доставляются в Коньяк, где заключают в специально обожжённые бочки, чтобы довести до определенной непревзойдённой структуры! Потору в красном вскидывает бровь, смотря на Фирмино скептически. Куда больше его волнуют не метод выдержки, а способ, по которому этот коньяк добрался до его стола. Пинстрайп не любит пить на работе, однако по долгу службы приходится: как правило, это расслабляет компаньона и располагает… развязать язык. К тому же, ему интересно, как быстро этот недоносок опьянеет. — А тебе не рано такое пить? — Поторотти всё-таки не удержался от колкости, небрежно откинувшись на спинку стула. Поторицци насмешливо вскидывает брови. Впрочем, похоже на то, что ему не раз указывали на юность, будто это порок. И ответ уже предопределён: — Так уж положено: молодость веселится, — беззлобно отвечает Фирмино, глотнув напиток. — Не позволяйте внешности обмануть вас — я выгляжу моложе своего возраста. Как говорится: l’abito non fa il monaco. — Молодость быстро проходит, — с усталым и мудрым вздохом изрекает Томас, — так что пока есть время: пусть молодежь шатается, а нас, стариков, после такого уже шатает, — хохочет Томас, пригубив коньяк. Фирмино вторит ему поддерживающим смешком. — Твой дядя не счёл нужным сказать это, — Пинстрайп саркастично кривится. — Потому что это не имеет отношения к делу, — спокойствие Фирмино проверяется на прочность. — Имеет, — твёрдо произносит потору в красном, с силой нажимая указательным пальцем на подлокотник, оставляя упругую вмятину, — это в корне меняет дело. — Вы к чему клоните, сеньор Поторотти? — хмурится владелец кабинета. Характерные три стука в дверь помешали Пинстрайпу ответить. После разрешения босса, в кабинет входит Эми с бронзовым подносом. Девушка уже сменила сырой костюм на свободную чёрную рубашку с рукавом три четверти, заправленную в широкий ремень на талии, серые гаучо и чёрные слипоны. Она молчаливо сервирует стол. В её спешных, аккуратных движениях читается немая тревога, однако её лицо, на удивление, сосредоточенное. Перед сидящими оказались три керамические белые тарелки с ювелирно порезанными кусками красного мяса и спагетти с соусом карбонара, серебряные столовые, салатные вилки и ножи, чашка овощного салата. Кишечник невольно заурчал от аппетитного запаха. Пинстрайп в последний раз ел подобное, когда у него был собственный, не менее роскошный, кабинет. Разумеется, когда он ещё помещался в человеческую руку — в его рационе не было место мясу; только растениям, корешкам, грибам и жукам. Однако практически двухметровый организм требует больше калорий и питательных веществ. И мясо мгновенно насыщает и придает сил. По крайней мере, и в природе известны случаи, когда травоядные животные, за неимением пропитания в суровых погодных условиях, временно становились мясоедами. Так что он не видел в этом ничего зазорного. — Ужин готов: обжаренное страусиное филе, паста карбонара и греческий салат, bon appétit, — Эми торжествующе открывает космополитичный банкет. Девушка отходит от стола, держа перед собой пустой поднос, и испытующе смотрит на Томаса, неверяще глядящего на блюда. Затем он какое-то время глядит на неё вопросительно, однако, вспомнив, басит: — Вот так сюрприз, я удивлен, — и благодарно произносит единственно знакомое французское слово, — merci. Она рисует на губах одобряющую длинную улыбку. И эта мимолетная, воздушная игра между ними — единственное, что разряжает накаляющуюся атмосферу. — Спасибо, Эми, присоединяйся, — любезно приглашает её босс. Бандикут обходительно кивает и отправляется за своими приборами. Только этого не хватало — вот уж кто точно не имеет никакого отношения к делу! Переговоры становились всё более… странными. Под стать этому цирку. — В моё время девушек в мафии не было, — Томас задумчиво накручивает пасту на вилку. — Будь тогда Оливия моей боевой подругой, она бы не развелась. — Ты думал, будете как Бонни и Клайд? — Пинстрайп едва сдерживает едкую насмешку. — Она была не из тех, кто любит повеселиться. — Ну, по крайней мере, она начинала официанткой, как Бонни — может, что-то бы выгорело, — бесцветно отвечает Томас, пожав плечами. — Любопытное совпадение: Эми тоже работала официанткой… — беззаботно произносит Фирмино, — в Моулине. Но ей куда больше нравится, как вы выразились, веселиться. Теперь — подумалось Пинстрайпу — это многое объясняет: из официантки сразу на вершину криминальной лестницы. Где-то между этими двумя положениями затерялось горизонтальное. — Оно и видно, — тепло усмехается Том, припомнив прыжки в джунглях. — Что в Моулине, что здесь разносит тарелки, — Пинстрайп вонзает холодную колкость, окидывая взглядом стол. Снова три стука и вот уже за столом присоединяется Эми — помяни чертовку; располагается рядом с Томасом. Она снова желает всем приятного аппетита, но уже как сотрапезница. Все принимаются за ужин, кроме Пинстрайпа. Он зверски голоден, однако кусок не лезет в горло. Как и эта… ситуация. — Эми — моя сaporegime. Мои дела — её дела, — кратко и твёрдо доносит серый потору, вызывая у девушки важную улыбку. — И вы так и не ответили на мой вопрос, сеньор Поторотти. Пинстрайп усмехается с оттенком любимой неуловимой издёвки — этот недоносок слишком много о себе возомнил. — Я прикидываю: кто из вас, родственничков, на самом деле всем заправляет, — отчеканивает Пинстрайп. — Фаворани дал наводку на дона с деловым предложением подсобить в бутлегерстве, — демонстративно вытаскивает коробку сигар и кармана и шлёпает на стол. — А дон-то оказывается — ещё cugine. Я не люблю, когда меня держат за идиота. — Вы снова делаете поспешные выводы, — обстоятельно отвечает Фирмино, однако его поза — опора рук на стол и сцепленные пальцы перед собой невербально сообщают Пинстрайпу о закрытой обороне. — Я как дон руковожу кланом и отвечаю за результаты его деятельности, — он поворачивается полу боком на кресле и взмахивает рукой на мониторы. — Мои антропоморфы довольны успехом, и богатство нашего убежища, с которыми вы успели ознакомиться, доказательство моих слов. Это только наша заслуга. Дядя поддерживает меня исключительно как член семьи — он не член клана. — Ты уже был доном, работая в Cortex Power? — Томас выглядит озадаченным, видимо, бывший сотрудник был недостаточно откровенным. — Я не стал указывать это в резюме, — иронично улыбается юный потору, вызывая у Эми понимающую улыбку. — Стоило бы, — ухмыляется бывший начальник, вонзив вилку в кусок мяса. — Это многое бы объяснило. — Особенно офигенность нашего босса, — важно заявляет Эми, вызывая у хозяина норы смущенную и гордую одновременно улыбку. Пинстрайп задумчиво перекатывает бокал в пальцах — в нос заплывает насыщенный сладкий аромат с нотками морского бриза. Слова Фирмино, может, и звучат убедительно. Однако Пинстрайпа мучает крошечная трещинка в мироздании. И он пытается понять, где тут зарыта собака, которая уже разложилась и воняет. — Да-а-а, — саркастично протягивает Пинстрайп, обводя взглядом мониторы, — в крепость вбухано денег. Что только доказывает — чья рука была к этому приложена, — держит драматичную паузу, глотнув коньяк — в горле расплескивается медово-солёное море, — та, которая внесла аванс. — Мы честно заработали, впахивали как кони — нам не нужны подачки! — защищает честь дона Эми, воинственной взмахнув вилкой с насаженным помидором черри, однако серый потору даёт ей знак не вмешиваться. Фирмино откидывается на спинку кресла и скрещивает руки на груди, испытующе смотря на Пинстайпа. Тот же продолжать колоть взглядом юного потору. — Вы удивительно упрямы в своём суждении, — нарочито спокойно проговаривает дон, — понимаю, сложно принять факт: молодые мутанты теперь занимают высокие должности. Мир меняется. Вам следует убрать эти… шоры для успешного завершения сделки. Вы уже согласились на неё, приняв аванс. Эй, мир меняется, Пинстрайп! Ты не заметил? Наверное, чёртов осколок попал в глаз, когда взорвался генератор Cortex Power! Этот мир строили первые мутанты, ломали дров и набивали шишки, чтобы передать опыт следующему поколению: заносчивому, расталкивающему локтями достойных за место под солнцем, и одновременно разнеженному, почивающему на лаврах. Поколение, взявшихся за старый мир как за упругую массу в своих пальцах, лепя новую, неправильную форму, мир, где рыжий сопляк может стать генералом армии, а серый — главой клана. Пинстрайп никогда не признается себе, что изнанку кожи покалывает зависть, потому как куда больше жалит острая жажда справедливости. — Поторицци, — Пинстрайп, скалившись, произносит его фамилию так, будто это ругательство, и указывает на висок, — я-то смотрю во все глаза! Надо долбиться в них, чтобы не понять: вынесены завалы вплоть до камешка, газ в генераторах, камеры, тренажеры, книги, стекло, даже чёртов прожектор — ушли годы на восстановление крепости! Тебя ещё в проекте не было! И казалось, что после этих слов — сразу должны последовать охи-вздохи-возражения, и всё прочее, что полагается. Вот только все смотрят на него и молчат… как-то хмуро и опустошенно. На лице Фирмино нет, конечно, ни вины, ни оправдания, но по сравнению с тем, что было каких-то пару минут назад… разительная перемена. Он впервые видит хозяина норы растерянным. Пинстрайп продолжает, и его голос рассекает тишину, точно заколачивает последний гвоздь: — Док собирает все ресурсы: сегодня-завтра доберётся до вас, и совсем не рад будет узнать, что в его бункере свели крысиную нору. Chiaro? И на несколько секунд в комнате повисает мёртвая, напряжённая тишина. — Синьор Поторотти, вы зарываетесь, — странно как это звучит почти что спокойно с уст хозяина норы. — Ты удивительно быстро схватываешь, — передразнивает Пинстрайп на его манер, — да, я зарываюсь. Как ещё донести, что всех Поторицци взяли за яйца. Quando le tue palle sono nelle mani di qualcuno, farai quello che dicono. И это действительно, действительно уже последний гвоздь. — Ну ты и крыса! — Эми звенит хмурой сталью, обреченно ударив кулаком по столу так, что звонкий лязг тарелок ударяется об стены. — Что ты там тявкнула, cagna? — Пинстрайп порывается встать, но лапа Томаса обрушивается на его плечо; и босс жалит его немым укором. — Пинстрайп! — громыхает громила. — Говорю, ведёшь себя как крыса! А ещё втирал мне про порядочность! — Поясни! — звучит как хлыст. — Ты нас сдашь! Я знала — нельзя доверять преданной псине Кортекса! — она срывается на крик, который звенит эхом, а когда заканчивает тираду, глухо и жадно глотает воздух. Его будто пронзают этими самыми острыми вилками, и каждая входит глубже предыдущей. Первая фраза приносит боли немного, привычной и вымученной, но от слов про Кортекса в горле образуется нехороший комок. — У тебя смазливая мордашка слишком целая? — Пинстрайп напряженно прищуривает глаза, криво изогнув уголки губ. — Я порядочно покрашу её так, что тебя не примут обратно в «Ветряную Мельницу». Она резко и напряженно втягивает ноздрями воздух, точно разъяренный бык перед красной тряпкой. Триггер — он ударил в её самую уязвимую точку. — Только попробуй! — по её горлу прокатывается отрывистый рык. — Уймись! — сквозь клыки цедит Томас, предупредительно сжимая плечо босса. — Ты перегибаешь! — А ты берега попутал! — рычит Пинстрайп и с силой дёргает плечом. — Хватит! — крик Фирмино прокатывается цунами, заполняя весь кабинет. Смывает всё подчистую, оставляя оглушающую, настороженную тишину. Фирмино смотрит на Пинстрайпа изучающе пристально. Молчит, взвешивает в ладонях последующие вопросы, примеряясь, как бы перед броском по мишени. Но в этом тире у него едва ли много шансов. — Cosa vuoi per l’omerta? — первый снаряд улетает в мишень. Пинстрайп похвально выгибает уголок рта, отпивая бренди, не сводя с дона внимательного взгляда: — Farivagnari a pizzu. — Tutto qui? — мимо, хоть и не сказать, что Пинстрайп ожидал другого, но на второй выстрел Фирмино рассчитывает на большее. — O come lo spietato ebreo usuraio, Shylock, chiederai ogni chilo della mia carne come risarcimento? — Non so chi sia questo ragazzo, ma lo taglia benissimo. — усмешка потору в красном и впрямь выглядит восхищенной. — E poi, il cane non mangia il cane. Quindi condividerò tutti i vostri profitti. — Raccogliere tributi? — уточняет Фирмино, вскинув соболиную бровь. — Sì, raccogliere tributi, non cadaveri, — Пинстрайп говорит почти без эмоций, тихо и устрашающе. — Что они обсуждают? — девушка порывисто и пылко шепчет на ухо Томасу, схватив за локоть. — Дань за омерту, — хмуро и хрипловато шелестит Томас. — Босс пошлёт к чёрту ваши условия, — она рисует на миг губами простодушную, вспарывающую лицо, улыбку, совершенно не вяжущейся с её словами. — Если пенсионер нагрянет нас выкурить — мы окажем ему приём потеплее. — Эми, — он впервые за вечер произносит её имя, и оно непривычно теплится на языке, как и её рука на локте, — прошу, вам лучше не знать, на что он способен. — О, я хочу, чтобы он знал на что мы способны, — всё-таки внутри неё сидит нечто кровожадное и азартное, которое мучилась и теснилось в алых сводах Моулина, и от этого Тому становится откровенно неуютно. Золото и топаз напротив Пинстрайпа сверкают сардоническим блеском, и обходительная улыбочка Фирмино становится особенно мерзкой: —Signor Potorotti, lei mi ha disprezzato a causa della mia situazione. Ho sopportato tutto con un'umile scrollata di spalle: la pazienza è il marchio della nostra specie. — Фирмино задумчиво перекатывает пальцами бокал, смотря как медово-солёное море кружится в янтарном вихре; и усмехается своим словам, затем резко впаривается в Пинстрайпа. — Bene, ma ora, come sembra, avete bisogno di me. Bene! Vieni da me, mi dici: «Ho bisogno di soldi, Firmino». — Он не сводит внимательного взгляда, и янтарный вихрь ныряет в его горло. — Sei tu che li pretendi, chiamandomi don che non è abbastanza forte. E io cosa dovrei dirti? Non dovrei dire: «Dove sono i soldi dei giovani? Come può un giovane dare tremila chervonet?». Oppure, inchinandomi, in tono servile, respirando a fatica e con umiltà tremante, dire: «Signore, siete pronto a sputarmi addosso e a trascinarmi al patibolo, ed ecco, per queste carezze vi darò dei soldi». Все снаряды, которые оставались в его руках разом влетают в мишень — в Пинстрайпа. Чёрт, этот высокомерный сопляк всё-таки перестал корчить из себя паиньку и набрался смелости дерзить, обнажить скверное нутро. Безрассудная, совершенно отчаянная и никчёмная храбрость. В груди Пинстрайпа вспыхивает сильное желание поскорей отыграться; и с повисшей паузой заканчивает споро; также споро отхлебывает коньяк и с гулом ставит бокал, не тратя времени на дразнящую медленность: — Quindi è così, — на хриплом выдохе говорит Пинстрайп — янтарное море засаливает горло и плещется неукротимым штормом, — quindi è così, cazzo! Se ci tieni al tuo piccolo e gracile corpo e tutti i tuoi fenomeni da baraccone, non risparmierete un centesimo! E attenzione, se cercate di uccidermi, sarete sepolti vivi. Оглушительная весть о смерти Пинстрепелли Поторотти прогремит по всем островам. И особенно дойдёт до Нео Кортекса. А уж его кончину он не оставит безнаказанной. По крайней мере, Пинстрайпу хочется верить, что его жизнь для босса ещё хоть что-то значит. Однако и без него будет достаточно мстителей. Он убедился, что за Борсалино продолжают мстить даже спустя шесть лет — он достиг мечты любого мафиози: прожить грандиозную жизнь, отдававшую гулким эхом в разумах почитавших живых. Хоть и его смерти не позавидуешь — она была… грязной.   Фирмино брезгливо кривится от извергнутого сквернословия. Или же от фантомной боли от того, насколько сильно его «схватили за яйца». Или бренди не в то горло попало. А может, всё и сразу. — Guarda come hai un bel caratterino! Volevo essere tuo amico, conquistare il tuo favore, dimenticare tutte le sciocchezze con cui mi hanno marchiato. Пинстрайп отвечает, но невербально. Своим особым способом: изгибом брови и ленивым поворотом головы сообщить собеседнику, что тот — полное ничтожество. — Фирм, ради всего святого, прими условия! — с усилием и мрачным отчаяньем вмешивается Томас, предпринимая последнюю попытку повлиять на бывшего подчиненного; за неимением иерархичных отношений он больше не может ему приказывать, что сейчас было бы весьма к месту. — Мы ещё можем решить мирным путем. Фирмино окидывает бывшего начальника тягостным, угрюмым, но спокойным взглядом. — Questo è il mio destino. — Хозяин норы уже понимает, что обречен пасть под гнетом иго, и больше не имеет смысла его оттягивать. Вопрос только в том — как скоро и когда это произойдёт. — Эми, помоги сеньору Томасу с «добычей». Эми встает резко, обрушивая на стены омерзительный скрежет ножек стула, и выпрямляется, демонстрируя отличную военную выправку. — C'est ce que je pense? Tu… tu as abandonné?! — она выпаливает и её голос будто разом иссякает, опустившись в конце до хриплого шёпота. — Un acte de lâcheté et de déshonneur, mais en désespoir de cause… elle fera l'affaire, — выдыхает он, сам не зная, пытается ли утешить себя или же её. — Finissez-en avec ce rat fouineur. Que sa tombe soit son omerta! Фирмино унимает её мрачным взглядом, будто сообщает, что самым разумным сейчас будет смириться, принять неизбежное и неотвратимое:   — Vous savez ce qu'il faut faire. Эми вздрагивает и резко, будто внутри выдержка иссякает досуха, отрывает взгляд от босса; и развернувшись, смотрит Томасу в глаза — цепкими, внимательными своими: — Пошли, — на выдохе выпаливает бандикут, будто из ружья. Том выглядит так, словно ему отчего-то ужасно не по себе, аж до прохладного озноба. Он бросает последний, смятённый взгляд на Пинстрайпа, опьяненного победой или бренди, чёрт разберёт, опять пил на голодный желудок. Впрочем, недаром же говорят — победителей не судят. Пинстрайпа затапливает наслаждение, вымывающее всю боль, раздражение, совесть и усталость. Никаких моральных дилемм, чести и прочего дерьма. Он, помнится, особой честью не отличался: Фирмино сам сглупил, что пригласил в, нечестно добытое, владение, хвастался нажитым добром. Чёртов вор. Пинстрайп с удовольствием бы его выжал, выпотрошил как зверёнка. Вятряс бы наружу всё содержимое высокомерной башки. И будто всем нутром чувствуя его желание, у скалы мышц каменеет сердце. Так бывает, когда неотвратимо близится что-то, что рад бы оттянуть — но не выйдет, и оно слишком близко, чтобы суметь о нём позабыть, и кажется иногда — да ну всё к чёрту, пусть бы уже сейчас, сию секунду, лишь бы всё завершилось. И Томас решительно встаёт и выходит с нею из кабинета. Пинстрайп провожает их взглядом по мониторам. Эми вся напряглась, точно вздыбленная кошка перед прыжком — эта чертовка явно не откажется отвести душу на первом попавшемся в коридоре cugine, которому не повезёт её встретить. Томас же стоически готов это вынести. И она взрывается, широко размахивая руками, когда заводит его в небольшой, тесный склад, переполненный добром: ящиками и пушками, которые вопиюще небрежно раскиданы на ящиках и возле них. Камера не передаёт звук, да и для театрального представления он был не нужен — её хлёсткие движения красочно описывают акт гнева и поражения. И когда завершает тираду, что-то говорит уже спокойно и неожиданно резко достаёт из кобуры Беретту, протягивая громиле. Теперь была очередь Томаса гневно размахивать руками. — Сеньор Пинстрепелли. Фирмино оттягивает его внимательный взгляд от мониторов, будто ему совершенно не предназначено смотреть на то, что там происходит. Пинстрайп медленно поворачивает к нему голову. Фирмино смотрит так, будто открывает перед собой книгу в красной обложке, жадно листает каждую главу, каждый абзац, небрежно загибая уголки страниц. Он будто что-то знает. В кабинете резко сменяется атмосфера, как меняется воздух перед грозой. Пинстрайп вдруг осознает, что холодеет; где-то в солнечном сплетении заворочалось, все четче оформляясь сквозь пьянящий, самодовольный восторг, смутное нехорошее предчувствие. — Я знаю зачем вы пришли на самом деле, — его слова звучат как выстрел. — Мне есть что вам противопоставить. Как я уже говорил, вы заслуживаете награды. Фирмино опирается локтями на стол и медленно наклоняется вперёд, подбираясь к Пинстрайпу; и в его разноцветных глазах непредвиденно хищно искрится та самая гипнотическая способность подчинять, пригвождать к полу. — Я выдам местоположение Крэша бандикута.