Фонсека

Пинстрайп затеял авантюру, ожидая, что получит крупный куш и безвольного раба, который выложит всё, что знает о «вирусе». Его стратегия мгновенно зарождалась на разложенной шахматной доске: он готовился пожертвовать ферзём — остатком доверия Нео Кортекса, в охоте за королём. Он ловко расставил бы манипулятивные сети как для доктора, так и для Фирмино, со временем вытянув из последнего «источник заразы», и задушил бы её в зачатке, заслужив индульгенцию; и, что немаловажно, избежал бы кровопролития, как и грядущую войну с Фаворани. При любом раскладе он остался бы в выигрыше. Но, а Фирмино переиграл в его же незримой шахматной партии, защитив короля тайным козырем. И что же, теперь беспардонно и оголтело наслаждается своей победой, вальяжно расположившись на троне. Словно Траян, покоривший Дакийское королевство. И произносит спокойным, взыскательным тоном, точно требует прогнать варваров со своих завоеванных земель: — Как только отзовёте ваших assassini, — он поднимает правую руку и резко и изящно отмахивает ею в сторону — яркая очерченная линия сверкнувшего перстня рассекает накалившийся воздух. Пинстрайпа обуревает тысяча дурных предчувствий и уже далеко не предположений, а фактов, что он конкретно так вляпался. Где же он просчитался? Даже если бы сaporegime Фирмино засекли его наёмников — они никаким образом не сумели бы предупредить об этом. Снаружи камер нет, охраны — тоже. Выходит, кто-то предал его, накануне сдав Поторицци информацию. Но кому и какая с этого выгода? Первым в списке всплывает Клинт — он очевидно агрессивно настроен, и Пинстрайп предпочел бы с ним не работать, но он доверился своим подчиненным в выборе наёмников и теперь горько пожалел об этом, в очередной раз убедившись в правильности итальянской поговорки: «Chi fa da sé fa per tre». Но, с другой стороны, Клинт был настроен и против Фирмино, а предупреждать его всё равно, что спутать себе все карты. Он, как и Пинстрайп, категорически нуждается в индульгенции своего создателя. Джамп, эта botte sfondata, тут и думать нечего — ему мозгов не хватит на подобную аферу. Его скользкий amico, Трилби, уже вызывает вопросы — он похитрее. Потору мог предать священные принципы омерты за солидную сумму, и, кто знает, может, уже дал дёру. И под конец, оттягивая неприемлемое, Пинстрайп допускает кощунственную мысль, что его мог предать Томас: поступился профессионализмом, поддался эмоциям и морали, да пожалел выродка. А Фирмино в благодарность отвёл его в безопасное место. Пинстрипелли делает короткую паузу, в течение которой на миг прикрывает глаза, ощущая предательское ледяное жжение в солнечном сплетении и сжимает кулак, ничего хорошего в нём не ощущая совсем. «Мир меняется. Вам следует убрать эти шоры» — невольно тонкой нитью сшивается в разуме. Мир становится другим. Хотя в этот самый момент Пинстрайп понимает, что поменялся не мир — поменялось что-то внутри него. И, обратно, видимо, больше не вернётся. Он понимает, что всегда был совершенно один и будет. Как и сейчас — один в мышеловке глубоко под землей: и никто его не вызволит, никто его не найдёт; и уж точно никто не подскажет как выбираться и что теперь со всем этим делать. Злая насмешка Фортуны, развернувшейся на пятках; наказание за то, что он слишком много о себе возомнил. Он опускает равнодушный взгляд на Фирмино, который изучающе всматривается в него, ожидая ответа. И по-прежнему чувствует холод. Леденящий и скользкий. — Брешешь, — мрачно хмыкает Пинстрайп, всем видом демонстрируя, что внезапный козырь Фирмино его нисколько не впечатлил. — Док при всех своих ресурсах не может найти бандикута. Разумеется, спутниковая система, отряд ищеек, нападающих на след, вспарывая ноздрями землю, бессильны перед методами гангстера средней руки. Откровенная отчаянная попытка спасти свою шкуру. — Не там ищет, — живо и категорично заявляет Фирмино. Пинстрайп чёрство ухмыляется. Что ж, предположим, он ему поверил: — Для тебя не секрет: ты у дока в немилости… — Как и любой из сынов земли, — перебивает Фирмино, понимающе кивая и широко разводя руки в стороны. — …так какой тебе резон упускать выгоду? — Пинстрайп проигнорировал его дерзость. — Выложи ему ценную информацию, да срывай куш. Фирмино с ответом не медлит, будто репетировал: — Сеньор Пинстрепелли, я в первую очередь — бизнесмен, как mio zio. У меня нет личных счётов с сеньором Крэшвортом — нас не связывает вендетта, — он в упор смотрит на Потторотти, будто вонзает глазами ножи. — Вам хорошо известно: для бизнесмена не комильфо ликвидировать «мирное население» — это влечёт за собой нежелательные последствия, — чуть наклоняет голову. — Вы понимаете, о чём я говорю. — Ты мне угрожаешь? — с насмешливой ленцой конкретизирует Пинстрайп, уловив настроение дона, и, проведя ладонью по пасти, откидывается на спинку стула. — Ублюдки, которые бросают мне такие заявления, долго не живут. — Le minacce sono le armi di coloro che sono a loro volta minacciati, — сухо отвечает Фирмино, сцепив перед собой руки в замок. — Моё оружие — бескровная дипломатия. — Это только доказывает, что ты не готов бороться со мной, — пугающе спокойно проговаривает гангстер, принимая властную позу самца, положив лодыжку на колено; из-под штанины грозно сверкает верный стилетто милано. Дон рисует губами полуулыбку: аккуратную и щепетильную. Ту самую полуулыбку римского императора, снисходительно наблюдающего, как дикий гладиатор душит не менее дикого собрата на забаву публике. — Сеньор Пинстрепелли, — в его голосе слышится деловое высокомерие, за которое хочется врезать; он элегантно складывает одну ногу на другую, будто затворяется от Поторотти, — я пригласил вас в кабинет организовать сделку, а не… — он позволяет себе чуть брезгливо сморщить нос, — мясорубку. На что она вам годится? Мы, бизнесмены, понимаем: плоть и кровь обходятся… слишком дорого. Повисшую мёртвую и леденящую тишину разрывает оглушительная кавалькада криков и выстрелов — музыка для его ушей. Пора! Пинстрайп окончательно и бесповоротно осознаёт, что дороги назад больше нет и не будет. Он действует отточенно и молниеносно: вынимает складной стилет, рывком выпрямляет, и, перегибаясь через стол, свирепо сгребает Фирмино, держа лезвие аккурат у его дрогнувшей шеи. — Il tuo sangue bastardo non vale un cazzo! — хрипло шипит гангстер, ощущая, как злой азарт топит леденящий холод, — так что напоследок сослужи мне хорошую службу — выложи про всё, что сделало тебя продажной шкурой. И не упусти ни одной детали. А то… узнаешь за что меня окрестили «Пинстрайпом». Гангстеру привычно видеть смертное ожидание, отпечатывающееся на бледнеющих лицах. Но он на секунду растерялся, увидев на лице дона холодную отрешенность, точно застывшее мраморное изваяние. Это лицо того, кто давно смиренно и нежно поцеловал костлявую руку Смерти. Однако его звериное естество бьётся под изнанкой кожи лихорадочным пульсом. — За… — шепчет Фирмино после короткого молчания, сглотнув слюну — его кадык нервно дернулся, — …предпочтение в стиле? — Non solo, — рыкает потору в красном, едва очертив на шее тонкую полоску. С одним рыжим ублюдком он уже просчитался — на этот раз не позволит себе дать маху. — Это… поймите… — Фирмино осекается, прикрыв глаза, сделав живительный вдох, а затем снова распахивает и продолжает, —… non è l'ultima cosa che voglio dire prima di morire. Пинстрайп усмехается краем рта, всматриваясь в недоноска с угрюмым прищуром: — Dirò il tuo epitaffio: «Io, Firmino, pensavo di essere fottutamente importante e speciale. Quando in realtà ho vissuto la vita di una sporca carogna corrotta». — È… — осторожно начинает Фирмино, но всё-таки добавляет яда, — molto generoso da parte tua. Ma non sai che tipo di vita ho vissuto. — Corto. — Рыкает Пинстрайп, сгребая зверёныша сильнее, требовательно выжимая ответы. — Non mettete alla prova la mia pazienza: più rimandate, più i vostri bastardi si sdraieranno! — Ho fiducia nei miei guerrieri, — с гордостью твердит дон. Губы Пинстрепелли дергаются в сардоническом, ошарашенном смешке: — Nei clown! — гаркает гангстер, — non mi hanno nemmeno pulito a dovere. Il loro dilettantismo ti costerà la vita! Parlate subito, cazzo! Фирмино прикрывает глаза и сжимает кулаки, будто закрываясь от крика, звериной свирепости, холодного лезвия, погружаясь во внутренний вакуум тишины, и делает длинный, сосредоточенный вдох, словно перед нырком: — Mi viene in mente una storia. Dice che una volta un uomo sano cadde in un regno di zoppi e storti… Пинстрайп язвительно и довольно усмехается, соглашаясь с тем, что, мол, да, ты, недоносок, лидер сирых и убогих, и эта история как раз про тебя. — …Loro… lo hanno attaccato, — трескуче шелестит юный потору, отведя тлеющий взгляд, — perché, secondo loro, perché avrebbe dovuto avere due gambe intere o due occhi interi. Ma credo che la storia non racconti tutto… Поторицци медлит; пытает короткими, острыми паузами: —… lo straniero fu attaccato solo all'inizio, quando si stava… ambientando nella nuova terra. E alla fine, lui stesso cominciò a zoppicare e a socchiudere un occhio. Питоротти испытывает терпение, сосредоточенно вникая в бессмыслицу. —… E con quale meraviglia, gli sembrò improvvisamente che fosse ancora più conveniente, o almeno più decoroso, guardare e camminare in questo modo! — Фирмино внезапно срывается на нездоровый, экзальтированный смешок, затем возвращает своему голосу трескучесть, в упор глядя на зверя, проникая колючим взглядом прямиком в его душу.— E presto dimenticò completamente che, in realtà, non era mai stato zoppo o storto. Доля секунды на осознание, еще мгновение на то, чтобы понять: заостренный разум зверя неожиданно обуревает бурный поток, прорвавший плотину ментального блока, сделавшим всё ясным как день. И эта восхитительная, воцарившаяся ясность поражает до глубины души. Пинстрепелли Поторотти всё понял. Ведь, в самом деле, всё лежало на поверхности! — Tu… — ошарашенно выдыхает Пинстрайп, распахнув глаза, — ecco cosa sei, cazzo! Фирмино, подобно змее в зажатой пасти жалит хищника обескураживающим, парализующим ядом и резко вздрагивает всем телом; хватает кухонный нож и замахивается на локтевой сустав — точное попадание, и Пинстрайп лишится подвижности предплечья. Неприемлемо! Гангстер с отработанным профессионализмом целится и прокалывает ножом трапециевидную мышцу, но Фирмино успевает уцелеть, рывком оттолкнуть его от себя, высвобождаясь от захвата, выставляя кухонный нож вперёд: шипя и морщась от боли — кашемир его джемпера напитывается кружком крови. Вся его спесь, изысканность и отрешенность облезли, обнажив взбудораженного и распаленного зверя. Дон встаёт, безупречно ровно распрямив плечи; затмевает рослостью мониторы, часть которых уже ослепли, приняв пулю в чёрное око. В крысиной норе воцаряется совершенный хаос, энтропия — истинная форма перед ликом Смерти. Фирмино знал об этой мрачной гостье с самого начала; она заполняет собой всё пространство норы, подползает к нему под воем пуль тихим шорохом. Он готовился к этому свиданию. Дон стоит и буравит гангстера злым взглядом золотисто-топазовых глаз. Кажется, тот способен смутно разглядеть в них себя. Своё отражение. Даже на таком расстоянии. Пинстрипелли поднимает руки и принимается медленно, явно саркастически аплодировать, глухо хлопая ладонью о ладонь, неестественно выгибая пальцы с зажатым стилетом. — Bravo, bravo, uomo d'affari! Hai deciso di tradire le tue convinzioni così in fretta e di tornare al buon vecchio accoltellamento? Фирмино щурится, вглядываясь, и отвечает сухо, точно хруст хвороста: — È una dipendenza obbligatoria: nonostante la debolezza del potere statale, il crimine organizzato prospera inevitabilmente. Мир вдруг задрожал. Нет, это внутри у него всё задрожало, но не от привычного уже гнева или ярости, а от чертовски сильных, невыразимых эмоций, которые копились в нём с момента охваченного пламенем замка, и теперь пылают изнутри, тяготя и оплетая разум. Пинстрайп продал себя своему создателю. Это была однозначно не деловая сделка на равных. Подобно тому как он принес клятву верности своему первому дону Борсалино, он символично поджег перед вторым — Нео Кортексом, незримый портрет святого с каплей своей крови, самозабвенно шепча: «Как горит этот святой, так и будет гореть моя душа. Я вхожу живым и мне придется выйти мёртвым». Причина этого раболепской покорности была страшнее и невозможнее всего, что могло создать яркое воображение: его ждала незамедлительная смерть от его руки. Легкое движение. Благословенная тьма. Всему конец. Пинстрайп сделал всё возможное, чтобы сохранить жизнь. Даже пусть, да чёрт подери, пусть оно всё катится к дьяволу, пусть она будет на грани безумия и рабства. И он окончательно и бесповоротно пропал, продав всё своё существо её создателю. И теперь перед ним стоит уже не творение безумного учёного, а божьего творца; отрекшееся, как и он, от священного завета, низринутый с небесных высот. Абсолютно свободный — абсолютный раб обстоятельств. И понимание того, что их объединяет —  накатывает на него чёрной и экзальтированной волной, накрывает с головой, не давая свободно дышать, выносит из реальности на мгновение, заставляя рассудок ускользать в небытие. Он ощутил себя по-настоящему свободным. Дрейфующим одним в мире, который никогда по-настоящему не способен был осмыслить его самого. До этого самого момента. Он остаётся стоять недвижно в центре кабинета, точно портрет неуязвимых Хирона и Ахилла на стене в пафосной, экстравагантной раме. Как самое настоящее произведение искусства, выходящее за пределы морали. Ведь искусство — не злое и не доброе, это же просто искусство. Вечное, абсолютное, несущее в себе божественную искру. Пинстрипелли аплодирует и смеётся. Раскатисто и звонко. Он, кажется, от происходящего в чистейшем восторге.