Северные цветы

Поднимается в небо дым,

Поднимается пар горячий.

И я могла бы подняться с ним

В это небо, где всё иначе.

Fleur "Небо хочет упасть"

Темнота колола глаза, мокрый ветер холодно хлестал по щекам. Ночь раскошмарилась, и ребра кобылки тяжко вздымались под пятками. Ей страшно? Ветер взвыл: то взвыл надвигающимся ураганом лес, живой, трепещущий и протянувший ввысь длинные изломанные руки. В лицо впились крохотные капли дождя — поранили, словно осколки. — Иди! Вперед! Никогда не будет достаточно! Ей никогда не быть достаточно хорошей. Достаточно красивой, достаточно послушной, достаточно правильной. И плевать. Пусть! — Линн только на мгновение выпустила поводья, чтобы коротко стереть со щеки влагу, и тут же едва не навернулась с исходящей пеной кобылицы. Её понесло вправо. Девочка вскрикнула, вцепилась пальцами в шею, в гриву, отчаянно стараясь удержаться. Прогремело в небе, и животное дернулось, споткнулось о собственные длинные ноги, едва не упав — Линн и сама вскрикнула, прижавшись к лошадиной холке. Седло было слишком велико, она вскочила на первую попавшуюся лошадь и едва доставала ногами до стремён. И пусть. Пусть даже она упадёт! Линн зло всхлипнула, вновь ударив пятками меж ребер кобылицы. Никто её даже не ищет, наверное. Ветер поднялся такой силы, что влага пуще выступила на глазах, ветер насквозь продувал тонкое платье, ветер давным давно сорвал с плеч наспех накинутый платок — ещё у самого у Винтерфелла, кажется. Страшась совсем выпасть из седла, Линн быстро обернулась, щурясь сквозь льющий стеной дождь: замок всё отдалялся. Капли стали крупнее и тяжелее и слепливали ресницы. Кобылка, чьего имени девочка не знала, уносила её всё дальше от дома — в самую бурю. Там оторванные листья бились в воздухе и вихрь подхватывал дождь и крутил его над деревьями, там было черно и страшно. Линн не видела и не понимала ничего в этой холодной тьме: ни дороги, ни даже направления, но повернуть назад — поражение. Как она сможет вернуться, будто ни в чем не бывало? — Иди! Вперед! — Кричала девочка что есть мочи, вымокшая до нитки. Лошадь в ответ только дышала всё тяжелее с каждым косым шагом. Копыта вязли в грязи, но она упрямо неслась вперёд. Боги! Проревело небо, затрещало, раскалываясь напополам — и раскололось, страшно сверкнув, осветившись изломанной молнией. Дождь хлынул с новой силой, рушась ледяной стеной впереди. Линн приподнялась в седле и наклонилась вперед, чтобы всего лишь через мгновение с криком упасть обратно. Когда она вновь обернулась, то не увидела Винтерфелла, не увидела огней — дождь и ветер пожрали их. Буря впереди со страшным треском выкорчевывала молодые деревца — те гнулись, шумели, качались из стороны в сторону, падали, обламывали ветви. Кобылкина грива стала мокрой, слиплась от грязных сжимающих пальцев. Линн вцепилась крепче, боясь свалиться наземь и разбиться. Они неслись вперёд с тупым упорством, вязнущим в лужах и жухлой траве. Девочку, уже промокшую до нитки, била лихорадочная дрожь. Бесы выли там, в лесу, и звали в темноту. Неумелая всадница пятками била меж ребер лошади, заходящейся свистом, мотающей головой и лишь от усталости не встающей на дыбы. Нет, лучше упасть. Упасть, чтобы все-все-все поняли, что могут потерять её. И мама, и папа, и Робб, и Санса, и Арья с Браном, пусть даже маленький Рикон будет стоять у её постели. Снова вспыхнула молния. Заносились тени. Безымянная кобылка страшно захрипела, скренившись влево. — Нет! Куда ты..! — Их понесло в лес по мокрой склизкой траве. Ещё секунда, казалось, и лошадь, поскользнувшись, переломает тонкие кривые ноги, и они схоронятся навеки в грязи и воде. — Стоять! Тпру! Тпру! Взбесившееся животное не слушало, и в своём безумии чуть было не влетело в сотрясаемое ветром дерево. Темный, мокрый, страшный, живой лес навис, полез в самое лицо, и Линн вся скорчилась в седле, жмурясь и вжимаясь щекой в самую лошадиную гриву. Вновь прогрохотало. Брызнула молния — кобылка испугалась, захрипела, и вдруг ринулась вправо. — Нет! Линн занесло в сторону на этом огромном, неподходящем седле, девочка до судороги сжала ногами бока лошади, едва не провернувшись вниз головой, и закричала ещё отчаянней. Платье задралось, ветер и дождь хлестнули по ногам, по лицу, по взмокшим ладоням, пальцам, вцепившимся в поводья и гриву одновременно. Ей в щеки и шею впивались оторванные от ветвей грязные, полугнилые листья. — Стой! Стой! Пытаясь сбросить всадницу, кобылка телом подалась вправо. Всем боком Линн врезалась в намокший жесткий ствол, и жгучая боль обожгла ободранную щеку. Показалось, словно ребра хрустнули. А лошадь неслась дальше, обезумев. В агонии перескакивала кусты, колючие влажные ветки, повалившиеся деревья, грязные лужи и кочки, а Линн только чувствовала, как щиплет глаза, и как слезы катятся по мокрым щекам, и как липнут ко лбу волосы, и как ветви хлещут по оголенной коже. Стали затекать и, в конце концов, онемели пальцы. Дождь усилился. Сверкнуло в небе. Линн сжала пальцы из последних сил, скрючившись в седле. Спустя пару мгновений кобылица замедлилась, и девочка немного разогнулась, приоткрыв глаза, чтобы посмотреть вокруг себя. Вода противными холодными ручейками стекала по лицу и волосам, лезла за ворот и мешала увидеть что-то внятное. Линн тряхнула головой - мелкие капли брызнули с мокрых волос. Кобылица шла, опустив голову, уши её шевелились. Девочка отняла одну руку от поводьев, чтобы утереть от воды лицо. — Нет! Сотней барабанов грянул гром. Взбеленившаяся лошадь встала на дыбы. Линн закричала, пальцы соскользнули с гривы — девочка отчаянно хваталась за всё, что могла схватить. Прижавшись со всех сил к седлу, она удержалась. — Нет! Успокойся! Низко опустив голову и выгнув спину, кобылица стала бить задом, прыгать с передних ног на задние. Неумело дернув за поводья, Линн завалилась вперед и почти перелетела через голову. В следующее же мгновение она ощутила удар по лицу такой силы, что не смогла даже закричать. Пальцы разжались, во рту почувствовалась кровь, боль от носа и верхней губы расходилась по всей голове и пульсировала. Кобылица ринулась в сторону, сбросив, наконец, с себя нежеланную ношу. Давление между глаз оказалось невыносимым, во всём теле горел смертельный озноб. Девочка, отчаянно глотая кровь, не могла ни пошевелить рукой, ни издать ни звука. Тяжелые капли падали на лицо свинцовыми камнями. Лес шевелился над ней и становился все ближе, и уже царапал длинными когтями, когда Линн закрыла глаза. *** Домерик одёрнул край новенького нарядного дублета, слишком уж сковывающего плечи. «Вы выглядите, как настоящий большой лорд, м`лорд Домерик!» — так сказала портниха, в последний раз расправив несуществующие складочки у него на плечах, а Домерик только скривился в ответ. Настоящий большой лорд. Он и есть настоящий лорд. Мальчик хмуро глянул в зеркало, и невольно выровнял спину — высокородные лорды всегда держат осанку. Вырезанные в ольховой раме зеркала вопленицы улыбались Домерику, выглядывая из розовых кустов. Скоро прибудет лорд Старк, так мать ему сказала. Настоящий Хранитель Севера, он, наверное, такой же большой и холодный, как Винтерфелл и весь Север. Домерику казалось, что все замки должны быть похожи на своих хозяев, а все хозяева — на свои замки. Только сам он не чувствовал в себе нисколечко остроты дредфортских мерлонов и жестокого багрянца его главного зала. Мама говорила, что он зря переживает. Он будет лордом Дредфорта и будет его хозяином, и замок станет похож на него. Это потому что в венах Домерика кровь Красных Королей, так мама говорит. Домерик пригладил кудри взмокшими от волнения пальцами. Мама сказала, что лорд Старк привезет его невесту, леди Эс-тер-лин. Эс-тер-лин — мальчик бесшумно проговорил по слогам, снова и снова оглядывая свое отражение с ног до головы. У него теперь будет невеста, он женится на ней потом, потому что леди Эс-тер-лин ещё слишком мала для супружеских обязанностей. И когда он на ней женится, выйдет, что Болтоны породнятся со Старками, и тогда со старыми предрассудками навсегда будет покончено. Короли Зимы и Красные Короли. Луч солнца кошачьей лапкой погладил Домерика по щеке. У него мурашки бежали по телу и пальцы тряслись в ожидании встречи. Он ведь ей понравится? Потому что он воспитанный, вежливый, учтивый, терпеливый и умеет играть на арфе. Каждая юная леди-невеста будет рада такому лорду-жениху. На том гобелене, что напротив двери, вышиты лесные девы - они под руки выводят рыцаря из темной, бесцветно-зелёной чащи. Домерику нравилось представлять себя этим рыцарем. — Лорд Домерик? Миледи велит вам спускаться. Он не заметил, как служанка заглянула в покои и тут же вынырнула обратно. Мальчик в последний раз пригладил волосы к вискам — он вообще-то обычно заправлял их за уши, но теперь цирюльник его подстриг. Потому что так он выглядит взрослее. Да и Домерик уже не мальчик, он юноша и молодой лорд - совсем не такой, как иные. Домерик отвел взгляд от зеркала с резными плакальщицами в розовых кущах, одернул дублет и пошёл вниз. «Здравствуй, меня зовут Домерик». Он идет по коридору, не глядя попадающимся навстречу людям в глаза. «Здравствуй, меня зовут Домерик. Теперь…» Стоит ли сказать, что теперь они помолвлены? Наверное, стоит. По лестнице — вниз. Пролет. И еще один. Служанки ему улыбаются, когда Домерик проходит мимо, и он поднимает голову повыше, а потом спотыкается о светлый взгляд темной тени. Домерик дергает губами, чтобы улыбнуться, а тень кривится усмешкой. Мама называет его пиявкой, высасывающей из неё жизненные соки. Отец называет его «мальчик»; так и говорит: «скажите мальчику», «усмири мальчика», «мальчик заслужил наказание». Тень, пиявка, мальчик. Домерику в голову ещё приходит «лягушонок", но он всегда хотел брата, потому и дергает губами, чтобы улыбнуться. Лорд должен быть милосерден к тем, кто ниже него и добр к убогим, а Домерик ещё и старше, красивей, воспитанней и благороднее. Так мама говорит. Но ему всё ещё кажется, что тень смеётся над ним, и во рту становится сухо. Он продолжает идти. Он убирает руки за спину и сводит лопатки. Пиявка отворачивается и уходит, смешно сутулясь. Ну конечно, ему запретили быть там - потому что ни один благородный лорд не признает свой позор. Здравствуйте, меня зовут Домерик. Добрый день, милорд. Леди Эстерлин. Мы теперь помолвлены? Теперь мы с вами помолвлены. Добрый день милорд, леди Эстерлин. Меня зовут Домерик. Домерик. Мы с вами помолвлены. Добрый день. Лорд Старк, добрый день. Мы рады видеть вас. Меня зовут Домерик, теперь мы с вами помолвлены. Здравствуйте… За спиной лорда Старка он видит золотистые отблески и бледное лицо, украшенное смущенной улыбкой. Старшая дочь Хранителя Севера выходит вперед, подтолкнутая рукой отца. Слова матери теряются в гуле сознания. Она прекрасна.