Северные цветы

И мертвецом притворяется лес,

А в том лесу тысячи птиц

В сторону смотрят мою.

Слово «Любовь» есть пароль от вай-фая в раю.

Дайте Танк «Романс»

      Северные цветы были особенно прелестны своей видимой хрупкостью. Мелкие, невысокие, с почти прозрачными лепестками и тонкими нежными стебельками, они всё ж казались Линн милее многих других. Это от того, что они с ними одной крови — ей нравилось так думать. Жаль было их рвать, даже дышать на них, и потому она лишь смотрела: наблюдала, развалившись на траве и подложив под подбородок испачканные ладони — матери рядом нет, а значит, можно не вести себя, как леди.       Эти цветы — настоящие, не тепличные. И пахнет от них Севером, холодом и зимой: то ли только отступившей, то ли уже близящейся.       Сумерки. Вместе с темнотой скоро опустится холод, изо рта станет на выдохе вылетать тёплый пар, а её цветы сложат лепестки. Но Линн не было дела до опускающейся ночи, и холода она не боялась. Дядя Бенджен, когда изредка навещает их, всегда говорит, будто настоящие северяне не мерзнут. Девочка прикрыла глаза, глубоко вдыхая свежий аромат, и протянула руку, чтобы коснуться влажных от вечерней росы лепестков. Легкий ветер нес с собой пение с вершин деревьев. Вечерние трели всегда были самыми красивыми — как прощальные песни и радостные обещания нового светлого утра.       — Линн! Ты здесь? Пойдём, пора возвращаться!       Линн вскочила с примятой травы и торопливо отряхнула платье. Кое-где на светлой ткани остались зеленоватые разводы. Но разве уже так поздно, чтоб её искали? — Линн задрала голову: солнце начало опускаться и краснеть румянцем. Девочка с волнением переступила с ноги на ногу, не зная, следует ли ей выбежать навстречу, или степенно дожидаться брата здесь, как следует поступить настоящей леди. А если и Робб решит застыть на месте, как настоящий лорд… Линн хихикнула, представив их двоих, чопорно ожидающих друг друга в разных концах Богорощи. В конце концов, настоящая леди и не уходила бы без сопровождения, и на земле не валялась, и не заставляла бы себя ждать. Девочка на цыпочках отбежала за пышный куст и пригнулась, выглядывая брата через ветки.       — Линн?       Вот он! Меж стволами мелькнули каштановые кудри и светлая рубашка. Линн прикусила губу, сдерживая смешок, и подкралась к дереву, что показалось ей шире других. Предвкушение веселья и страха в лице брата играло в ней, заставляя едва ли не дрожать.       — Линн!       Шаги Робба прошуршали совсем близко, и девочка поняла — сейчас он окажется впереди. Линн осторожно перебежала в сторону, обойдя дерево. Под ногой хрустнула веточка.       — Я знаю, ты здесь! Выходи, Линн! — Брат сложил ладони у рта, чтобы быть громче. Поджав губы и неровно дыша от смеха, Линн кралась к нему со спины. — Хватит играться! Там пришло…       — Нападение, милорд! — Она напрыгнула на брата со спины, зажав руками шею и чуть не уронив. Робб коротко вскрикнул что-то похожее на «эй» и рассмеялся так громко, что перепуганные птички взмыли с деревьев в небо. — Ваш замок атакован! Испугался? Ты испугался?       — Ты подкралась со спины! — Возмущенно воскликнул Робб сквозь смешки, всё пытаясь стряхнуть с себя сестру. — Как лесная ведьма!       Линн прыснула, припомнив одну из сказок старой Нэн — её любимую, между прочим. Точно! Она заглянула Роббу в лицо, еще сильнее навалившись сзади и вскарабкавшись так, что тот ойкнул и шагнул от тяжести вперед. И почему они раньше не играли в ведьму и странника? Линн резво соскочила со спины брата и поглядела на него с предвкушением новой забавы. Робб теперь слишком часто был занят не ею.       — Линн, — улыбающийся и раскрасневшийся брат развернулся, а в его глазах искрился смех, — там вообще-то прилетел ворон. — Он сделал многозначительную паузу, а у Линн жар бросился в щеки. — Из Дредфорта, но раз уж тебе здесь так весело, я, наверное, пойду…       Домерик! Поджимая губы в беззвучном смехе, Робб медленно-медленно отступал спиной вперёд. Он над ней смеется? Линн фыркнула и сложила руки на груди, как это делала мама, стоило той увидеть игры своих детей. — Ты будешь стоять? Ну всё! Девочка, рассмеявшись, сорвалась с места.       — Беги, Линн, а то всё без тебя прочитают!       ***       «Моя дорогая леди Линн…»       Она подняла глаза от подрагивающего в пальцах пергамента, покрытого иссиня-черной вязью. У Домерика даже почерк идеален! Буквы одинаковой ширины, с небольшим наклоном и завитками там, где надо — даже они с Роббом писали проще.       »… день клонится к закату, когда я пишу вам это письмо. Вечер холоден, но воспоминания о Вас греют мне руки и сердце. Когда мы встретимся вновь?»       Правда? Он так хочет её видеть? Мама бы сказала, что это совсем неприлично, но ведь она сама теперь взрослая? Линн подобрала под себя ноги, удобнее устраиваясь в уложенном шкурами кресле. Голубое платье смялось, а на подоле всё ещё можно было разглядеть грязь — девочка торопливо потерла темнеющее место пальцами, растягивая время перед тем, как приступить к следующей строчке.       » …минувшим вечером отец взял меня на охоту, моя леди. Я знаю ваш миролюбивый нрав, кроткий и покладистый, а потому не стану хвастаться успехами. Расскажу одно: когда я углубился в лес, мне открылся подлесок, что был сплошь устлан розовым багульником. Я восхитился его красотой и сорвал для моей леди цветок, а тот подлесок явился мне во сне, и там была моя леди. Вы занимаете мои мысли ежедневно и еженощно…»       Во сне? Она снилась ему? Совсем как в сказках! Разулыбавшаяся Линн провела пальцем по аккуратно выведенной строке, представляя, как перо Домерика с едва слышным скрипом скользило по пергаменту. Как его рука останавливалась, когда он задумывался о том, что писать дальше. Какой Домерик замечательный! Линн пробежалась взглядом по витиевато выписанным словам, выцепляя своё имя. Она подняла пергамент выше, ближе к свече, и только теперь заметила на коленях выпавший из письма цветок: шесть бледно-розовых небольших цветочков на тоненьком стебельке, — прекрасный красотой умершего растения. Линн не любила мертвые цветы.       — Линн? — Дверь приоткрылась, а девочка тут же опустила ноги на пол и сложила руки на коленях, как подобает юной леди из знатного рода. Медь блеснула в неверном вечернем свете — это оказалась Санса. — Робб говорит, тебе написал лорд Домерик?       Милая, хорошенькая Санса — как же мала она казалась теперь, когда у Линн был и свой жених, и целое большое письмо в руках! Теперь, конечно, мать и септа наставляли её с удвоенным усердием, но зато все нынче принимали её за взрослую — а то как же: леди-девочка вскоре станет настоящей леди-женой. Леди-жена управляет замком, беседует с лордом-мужем, а ещё у неё нет никаких септ и наставлений. А ещё… А ещё леди-жена, наверное, никогда больше не должна возвращаться в свой прежний дом?       — Линн?       — А? Написал, да, — Она приподняла письмо и горделиво улыбнулась восторгу сестры. — Хочешь, я тебе вслух почитаю?       Девочка развеселилась ещё больше смущенным выражением, тут же появившимся на лице сестры. Санса мягко подплыла ближе, блестя небесно-голубыми очами исподлобья. И почему у Линн не такие же глаза? Она бы всё отдала за такие! И Домерик тогда бы сравнивал их с горечавкой и колокольчиками… И они с Роббом были бы тогда совсем похожи друг на друга.       Завтра они вместе будут заниматься арифметикой, а потом мама сказала, им нужно будет поговорить. А потом, когда поговорят, они возьмут Сансу и вместе убегут в Богорощу, и будут играть в рыцаря, благородную даму и лесную ведьму. Линн хотела быть лесной ведьмой.       ***       Струны под пальцами были податливы и звонки. Домерик склонил голову, виском прислонившись к плечу искусно вырезанного инструмента — то был подарок матери. Его бедной матери… Он бы перенёс арфу в её покои, и играл бы день и ночь, пока пальцы не истекли бы кровью. Мама так любила его игру! Она и его любила, только Домерика теперь к ней не пускали. Слезы защипали под веками, а пальцы, дрогнув, выщипнули струну резче, чем нужно. Фаланги обожгло болью из-за неловкого движения — наверняка, появятся ссадины. Мейстер сказал, что леди Болтон нельзя тревожить громкими звуками. Не щадя рук, Домерик начал новую мелодию: красивую, трагическую и…       — Пошёл нахер!       — Сам иди!       Грохот в коридоре заглушил мягкие переливы струн, заставил Домерика вздрогнуть и поднять голову. Он замер, не моргая, глядя в дубовую дверь. Он представил, как мимо неё в это мгновение прошел его брат-бастард со своим неизвестным попутчиком. Он представил, как они упали, словно подкошенные, и стали дергаться в судорогах, и как кровь лилась из их носов и булькала в глотках. А он стоял бы и смотрел. Домерик знал, что так думать плохо. Но ведь он был хорошим, воспитанным, вежливым и учтивым. И мать его очень любила.       Только любимый братец костью стоял поперек горла, и глотать было больно: из-за него матушка страдает. Это всё он, он виноват. И отец: если бы отец не притащил бешеного щенка в дом, матушка была бы здорова и весела. И Домерику бы не снились сны.       Домерик иногда думал, что будь он плохим, то нравился бы отцу больше. Отцу не понравилось, что он не умеет стрелять белок. Домерику белок было жаль. Пальцы сами собой перебрали струны. Получился славный перелив. Отцу не нравились его увлечения. Он молчал, но Домерик видел: не нравились. Нравилось ли ему хоть что-то? Если и так, то не засушенные цветы, бабочки и арфы. Домерику всегда было сложно избавиться от своих… пристрастий. Да, можно назвать это и так. Непреодолимая тяга, пристрастие, увлечение, навязчивая идея… помешательство.       Нет, он не помешан. Нет! Это просто… мечты. Ведь ему позволено мечтать?       У всех есть мечты, даже у Рамси, наверняка, есть — хотя Домерику противно было о таковых думать.       Домерик остервенело выщипнул струну, закинув голову в наслаждении. Музыка хлынула на него волной и поглотила. Он уже не слышал шума за дверьми и голосов — они пропали. Всё пропало. Ей понравилась его арфа… Ей понравились его книги. Ей понравились его песни. Ей понравятся его цветы. Домерик шумно выдохнул, большим пальцем выщипывая дальнюю от себя струну в кульминации. Песнь о Лесном Короле. Лес смыкается над головой, тьма опускается на землю, ветер завывает громче. Мальчику темно и страшно. Всадник везёт мальчика в лес.       Да! Последние мгновения блаженства, и Домерик, едва ли не со стоном выдохнув, прислонился покрывшимся испариной лбом к плечу арфы. Мальчик мертв, Лесной Король делает его частью свиты. Лесной Король предлагает свою дочь. Устало и ласково Домерик пробежался пальцами по податливым струнам, огладил боковую планку и в груди затрепетало, стоило вспомнить, как он играл для неё. Она даже хлопала, сидела, выпрямившись до хруста, с покрасневшими щеками и блестящими глазами, щебетала что-то про его умения, но он не слушал. К чему? Он видел только как шевелились её улыбающиеся губы и чувствовал, как капля пота от напряжения скользила по виску. Его невеста была очаровательна. Почему они все медлят? Пусть привезут её сейчас.       Линн Старк станет его самым любимым прелестным цветочком, самым взлелеянным и красивым. Цветочек… Домерик прислал ей засушенный багульник, а невеста вышила его на шелковом платке в ответ. Он приказал вшить кусок платка в свой любимый дублет, на левую сторону. Это была единственная вольность, которую Домерик себе позволил, и о которой, он понимал это, знала мать.       Но были ещё.       Шкатулка… Взгляд сам собой упал на ящик стола. Пребывая в блаженной дымке удовольствия, Домерик поднялся, подошёл на негнущихся ногах, покачиваясь, опустил подрагивающие пальцы на ручку. Потянул на себя. Вот она. Искусно вырезанная из красного дерева, подбитая изнутри бордовым бархатом. Домерик присел на пятки, осторожно взял шкатулку и выдохнул прерывисто, боясь спугнуть наваждение.       Четыре поворота маленького ключика, лежавшего тут же. Она будет его самой прелестной, самой редкой бабочкой — с тонкими, полупрозрачными крылышками. Рыцарь на гобелене ступает в трясину, влекомый лесными красавицами, а болото у них под ногами мерцает огнями, так кажется Домерику. Всюду мерцают огни, когда он засыпает и думает о ней.       Мать слегла почти сразу после отъезда Старков, так и не заметив пропажи. Ей больше не нужна шкатулка — мейстер Уолкан, этот новый, чужой, непривычный мейстер, приказал выбросить все старые вещи. Домерику он не нравился, и не нравились эти его внимательные взгляды. И укоры. Домерик чувствовал, что сам он новому мейстеру тоже не слишком-то нравился.       Его коллекция не была большой: прошло ещё слишком мало времени. Три ленты: одна светло-голубая, она была в её волосах, змейкой вилась в косе; одна белая, ею было перевязано её первое письмо; последняя — самая важная — песочного цвета, оставшаяся от того миленького платья. Символ их первой встречи.       Домерик обмотал пальцы всеми тремя, сжимая. Зато он нравился ей.       Были ещё. Письма. Домерик любил водить пальцем по буквам, забавно скачущим на строчке, не умещаясь в неё. Он перечитывал их. Вслух, нараспев, шепотом, в лицах и отвечая на вопросы милой невесты, словно она стояла прямо напротив него. Домерик порой носил их с собой, под дублетом, но только так, чтобы никто не заметил. Четыре штуки — и он надеялся, что его собственные письма леди Линн тоже бережет, держит в своей шкатулочке, перечитывает и улыбается. Домерик хотел знать о своей новой невесте всё. Он всегда был таким, он всегда вцеплялся в понравившиеся вещи обеими руками.       Они приедут ещё раз? Когда? Через год? Через год ему уже будет четырнадцать, а ей только исполнится одиннадцать. Если бы ей было хоть двенадцать, она уже была бы его, и тогда этот ужасный зуд…       Тихий стук не прервал поток мыслей, но замедлил его, заставив Домерика медленно сложить всё обратно. Аккуратно провернуть крохотный ключик, наслаждаясь звуком закрывающегося механизма — такого же крохотного. Поставить шкатулку в ящик стола, накрыть сверху несколькими листами пергамента — это был его маленький секрет. Пригладить вновь отросшие почти до плеч волосы, глянув мельком в зеркало. Вопленицы смотрели поверх роз с укором на искаженных лицах. Да что они понимают.       — Да?       Кто-то с готовностью открыл дверь и вошёл внутрь:       — Лорд Домерик, миледи Болтон зовёт вас к себе.       Уже? Домерик поднял глаза к окну — и впрямь, наступил вечер. Опустив глаза долу, сухопарая служанка дождалась, пока он выйдет, и безмолвной колышущейся тенью засеменила следом. Её короткие шуршащие шажки отдавались в голове вспышками раздражения. Блики от факелов колыхались на розоватом камне. Они бы чудно играли в волосах его невесты. Домерик слышал тишину, становящуюся всё гуще и темнее с каждым шагом к покоям больной матери. Домерик чувствовал смятение. Домерик чувствовал на себе чей-то взгляд.       Я знаю, что ты там, зверёныш. Конечно, теперь он осмелел и вертится у всех под ногами, как брошенная больная собака.       — Я знаю, что ты там, Рамси.       Отвлечься перед погружением в смолу болезни и тяжелого дыхания. Домерик позвал нараспев, привыкшим к темноте взглядом выцепляя часть ноги, виднеющейся из-за угла. Так темно, что не видно даже тени. Рамси сам как тень, становящаяся всё плотнее и подвижнее день ото дня, тень, уже почти обретшая голос.       — Выходи. Я тебя нашёл.       — Я не прятался.       Младший братец вышел, сжимая пальцы в кулаки, губы его кривились недовольством. Одежда была грязна, портки подраны снизу, мыски сапог уделаны в земле, и только лицо мальчика было чистым, с ещё не сошедшей с щеки ссадиной. Домерик подошёл ближе. Откуда у него ссадина?       Домерик моргнул, и свет факелов в коридоре поблек на мгновение, и лицо Рамси пропало в темноте. А когда появилось вновь, ссадины уже не было.       — Что ты тут делаешь? — Голубые глаза, блестящие во мраке, вперились в лицо, выжигая дыру. Интересно, братец-бастард тогда видел его невесту? Понравилась она ему? Хотя что бастард может понимать в красоте. — Ты был у леди Болтон, Рамси? Ты видел мою мать?       Таращась и мотая головой, диковатый мальчик попятился обратно в темноту, ни песчинки, ни лужицы не оставляя от ошметков грязи на сапогах. Каменные плиты под ногами были чисты - служанки теперь намывают всё по три раза на день, так велел делать новый мейстер. Домерик поднял глаза - в темноте никого, ни даже колыхания воздуха, ни даже отзвука - братец-бастард растворился в вечерних тенях, словно его и не было. Должно быть, мальчишка заблудился. Собственный страх отступил, вернувшись небольшим волнением, свербящим в груди.       — Лорд Домерик? — Сухопарая служанка глянула на него исподлобья, и Домерик кивнул:       — Открывай.       Дверь послушно растворилась перед ним — затхлый воздух проник в ноздри, заставив невольно сморщиться. Домерик не любил приходить сюда, в эту помрачневшую комнату, со слишком большими для замка окнами; здесь он чувствовал себя слишком маленьким. Так всегда было с матерью и особенно теперь, сколько бы лет ему не было.       — Домерик? — Слабый голос позвал его к постели, и Домерик поплелся туда, словно в забытьи.       Полупрозрачный балдахин не колыхался в душной темноте, зависнув пеленой вокруг постели леди Бетани. Сквозь завесь Домерик увидел ее истощенные руки, лежавшие поверх расшитого одеяла, и очертания крепко вцепившихся в него скрюченных пальцев. Домерик знал, что лицо у матери обезображено язвами, и знал, что она не хочет, чтобы сын видел это. Домерик знал, что отец здесь бывает редко, так редко, что почти и вовсе не бывает.       — Да, матушка.       Он подошёл ближе, чувствуя на себе влажный, сочащийся слезами взгляд. Тошнота скрутилась где-то в кишках. Если бы в нём обитал какой скрытый темный дух, он бы в это мгновенье так рассвирепел, что сгубил бы каждого виновного в… этом.       — Мой милый мальчик… Как ты?       Она двинула рукой так, будто хотела сжать его пальцы в своих, и Домерик осторожно присел рядом с матерью, глядя на неё сквозь балдахин. Верно: вот они, эти пятна болезни, темнеют на пергаментно-бледной коже.       — Хор… — Голос дрогнул, и Домерик кашлянул, выпрямляясь. — Хорошо, матушка. Отец за вас переживает.       — Отец? — Коротко и хрипло повторила леди Болтон. — Как скажешь, сынок, как скажешь… Расскажи мне, чем ты занимаешься?..       Домерик выдохнул, собираясь с мыслями. Тишина давила, духота сжимала горло. Ему было плохо, ему хотелось сидеть на полу в своих покоях и перебирать ленты.       — Я… — Все слова разбежались прочь, и Домерик осторожно протянул что-то невразумительное. — Я занимаюсь с учителями, с новым мейстером. Ещё… Уолтон учит меня держать меч, но я думаю, у меня получается скверно…       — Оружие — это не твоё, мой милый…       Тихие слова покоробили до дрожи. Не его? Захотелось доказать обратное, и Домерик почувствовал, как раздражение закипело в крови — пока никто не говорил этого вслух, правда звучала не так погано. Но ведь его невесте не нравятся вояки? Не нравятся, правда? Ей ведь нравится арфа, и книги, и засушенные цветы, и…              — Я стараюсь. — Прозвучало слишком резко, и Домерик неловко сник, пытаясь найти ещё слова. — Отец велел мне учиться военной стратегии, я…       — Мне так хочется услышать твою арфу, мой милый… — Жалобно прохрипела мать, всхлипывая. — Ещё один раз…       Домерик поджал ноги, вцепившись ногтями в собственное запястье.       — Мейстер запретил вам, матушка.       — Точно… Хорошо… Расскажи тогда мне, расскажи, ты пишешь этой девочке, дочке Неда?       Мать закашлялась, мотая головой по подушке, а Домерик напрягся, сжимая левое запястье ещё крепче. Она знает?       — Да, матушка. Я…       — И она пишет тебе в ответ?       — Д-да, матушка…       — И что ты делаешь с этими письмами, мой милый?       Она знает. Откуда она знает? Заметавшийся Домерик отсел подальше на постели.       — Ничего, матушка. Я ничего…       — Правда?       Он молча поднялся с кровати, заторможенно отходя назад. Откуда она знает?       — Домерик!       Ещё дальше. Откуда она знает?       — Домерик, вернись!       Голос матери дрожал и скрипел, она била руками по постели, хныча и завывая.       Домерик вышел, трясясь и не дыша. Домерик чувствовал на себе чей-то взгляд из-за угла. Домерик знал, чей.