Благородная кровь

      В просторном зале, обшитом дорогими дубовыми панелями, стояла тишина. Упирающиеся в потолок окна жадно пропускали через себя холодный свет. Андрес выглядел невозмутимым, но внутри живот стягивало в узел, а галстук казался обвитой вокруг шеи удавкой.       — Волнуешься?       Отец устремил взгляд глубоких синих глаз на створчатые двери в противоположной стене. Строгий костюм подчёркивал его силу и стать. Обычно распадающиеся по плечам блестящие чёрные волосы сегодня он небрежно собрал на затылке.       — Нет, отец.       Эйнар тепло улыбнулся, поворачиваясь к сыну. Длинный шрам, рассекающий его лицо от лба до подбородка, почти не бросался Андресу в глаза. Он так привык видеть тёплое и беззаботное лицо отца, что порою забывал, кем на самом деле он был.       — Раньше мне тоже было не по себе, сын. Это пройдёт. Сразу, как увидишь тех людей, что прибыли к нам.       Тяжёлые двери распахнулись, и в зал вошла помощница отца — Хильда. Ей чуть больше двадцати, но она уже была вхожа в их дом. Жаль, что большего ей в своей жизни не добиться. Её семья — отличные оружейники. Были и остаются до сих пор. Будь она сильным юношей, достигла бы невиданных высот, но ей не посчастливилось оказаться единственной дочерью своего отца. Как и Андресу не повезло быть единственным сыном.       — Господин Варнхольт, — Хильда поклонилась отцу Андреса, а после отвесила небольшой поклон и ему самому, — Делегация уже прибыла. Прикажете сопроводить их сюда?       — Да, Хильда, будь добра, — мужчина улыбнулся своей помощнице. Та, не задерживаясь, покинула зал.       Отец был добр. Не только к своим детям, но и к людям вокруг, ко всем, кто окружал его. Даже к обыкновенной и непримечательной Хильде. Девушка не унаследовала силы своего отца, но добросовестно обучалась ремеслу. Она добилась больших успехов в академии, и Эйнар Варнхольт узнал об этом. Будущее величайшего военного искусства лежало на её хрупких плечах. Впрочем, может, отец и видел в этом какую-то выгоду для себя, Андрес не знал. Как и не знал, был ли отец так любезен в отсутствии рядом членов семьи.       — Давай сядем, Андрес.       Эйнар прошёл к широкому столу и занял место во главе. Андрес сел по правую руку. Двери распахнулись вновь. На этот раз за Хильдой в зал прошли ещё несколько человек. Все одетые в военную форму и, конечно, вооружённые. Здесь никто не боялся кровопролития. Здесь его с нетерпением ждали.       Эйнар расстегнул пиджак и фривольно раскинулся на стуле. Теперь Андресу стало ещё больше не по себе. Предчувствие чего-то недоброго тучей повисло в воздухе.       Хильда заняла место слева от Эйнара, оставаясь на ногах, и Андрес невольно подметил, как выпрямилась её спина. Словно железный стержень — несгибаемый. Её серые глаза неотрывно следили за гостями, идеальная причёска переливалась медью в лучах солнца. Андрес с трудом удержался от того, чтобы не взъерошить собственные волосы. Ему уже приходилось принимать важных гостей самому, но в присутствии отца — никогда.       — Не будем же молчать, господа, — Эйнар вскинул руки, приглашая к разговору, — Начинайте. И прошу, без лишних церемоний.       Один из военных, чья планка на форме пестрела наибольшим количеством наград, ступил вперёд.       — Господин Эйнар Харальд Сольвейг Бьярке Варнхольт, мы ожидали, что госпожа Сильвферблад также будет присутствовать.       Отец едва заметно скривился. Он не любил, когда его называли полным именем, словно эта неуместная помпезность заставляла его оторваться от земли и вспомнить, что он уже давно не просто охотник и воин.       — Госпожа Сильвферблад отбыла по делам государства.       — Какое совпадение, — усмехнулся военный из делегации, — Мы как раз прибыли их обсудить.       Андрес едва заметно взглянул на отца и сразу понял — ему не понравилось. Эйнар неспешно поднялся со своего места. Его величавая фигура, казалось, заслонила собой весь свет.       — Хильда, милая, — обратился он к помощнице.       Девушка, не теряя сосредоточенности, подошла к Эйнару и легко сняла с него пиджак. Дорогая ткань приземлилась на спинку стула, и Хильда отступила.       Белоснежную рубашку Эйнара опоясывали кожаные ремни. На спине крепились два коротких дробовика. Те, что сконструировала семья Хильды. Их массивные рукояти были плохо видны участникам делегации, поэтому Эйнар показательно повернулся к гостям спиной, будто по нужде расправляя на спинке стула свой пиджак.       — Стало жарко, не правда ли? — Эйнар улыбнулся. Шрам на его лице неприятно расползся.       — Прошу прощения, если…              — Я просил, — перебил Эйнар, — Без лишних церемоний. Вы явились к нам без приглашения, смеете выражать недовольства и пренебрегаете моими личными просьбами. Я всё ещё должен вас слушать?       — Да. Это в интересах наших стран.       — Наших? — усмехнулся Эйнар, — Разве вы когда-нибудь думали о ком-то кроме себя?       — Несомненно, интересы Марли для нас первостепенны. Однако мы всегда ищем наиболее выгодного сотрудничества.       — И потому прислали военных, а не дипломатов?       Военный замялся. Над губой проступил пот, но в зале не было душно. Аура Эйнара давила почти физически. Если бы Андрес не сидел на стуле, то упал бы на колени. Хильда держалась, пожалуй, лучше всех присутствующих.       — Что ж, — неожиданно улыбнулся Эйнар, — Полагаю, перейдём к делу.       Он вновь занял место во главе стола, не приглашая гостей сесть.       — Вы, должно быть, генерал Беллами? Как ваша операция на востоке?       — Ещё не закончена, — генерал поджал губы, — Потому мы и здесь. Мы прибыли просить вашей помощи.       — Нет-нет, генерал Беллами, вы здесь из-за угрозы побольше. Парадиз, верно?       Генерал на секунду прикрыл глаза, глубоко вдыхая.       — Это сопутствующее.       — В вашем марлийском представлении мы тоже варвары, генерал, как и те островитяне, — резко отрезал Эйнар, — И я цивилизован ровно на столько, на сколько хочу. Не испытывайте моё терпение.       Губы генерала Беллами недовольно дёрнулись, стоявшие позади него солдаты машинально потянулись к оружию. Генерал резко качнул головой, заставляя своих людей расслабиться.       — Нам нужна помощь, — сквозь зубы процедил Беллами.       — Разумеется, — Эйнар опасно оскалился, наконец, приглашая генерала сесть.       — Наша инициатива по воспитанию воинов, способных обращаться в титанов, изживает своё. Дети, отправленные на Парадиз, наверняка пережили множественные потрясения.       — Неужели вы волнуетесь об этих детях?       Генерал поджал губы.       — Я волнуюсь о будущем государства. Операция по захвату Координаты вот-вот принесёт плоды. В зависимости от их качества нам может понадобиться ваша помощь.       — Насколько нам известно, Координата сейчас у мальчишки, что вчера вышел из колыбели. В чём проблема?       Андрес внимательно следил за ходом переговоров. Запоминал движения глаз и положения рук своего отца. Эйнар зачастую был немногословен, однако язык его тела никогда не обманывал. Он отлично знал, как подавить оппонента невербально, как заставить его думать, будто все идеи рождаются в его голове, тогда как Эйнар по зёрнышку сеял то, что было нужно ему. И сейчас его отец ясно говорил о несостоятельности армии Марли и их скудоумии.       — Вы прекрасно знаете, в чём, господин Варнхольт.       — Вы боитесь древних преданий? Тогда что вы забыли здесь?       — Вы открыты миру и…       — Вы не держали нас многие годы в страхе, и нам не за чем мстить? Я угадал? — Эйнар размял шею, громкий хруст отразился от стен зала, словно переломилась разом тысяча позвонков, — Вы прекрасно знаете, что мы держимся подальше от конфликтов.       — И мы с вами оба знаем, что ваши люди стоят моей армии.       — Верно. Напомните, в чём наша выгода?       — Мы заплатим.       Звучный, раскатистый смех булыжником прокатился по залу. Эйнар откровенно смеялся над предложением марлийского командира. И Андрес знал, почему. Их земли особенно процветали сейчас, под лидерством госпожи Сильвферблад. Ушла в закат та эпоха, когда людям северных земель приходилось проливать кровь чужаков, взращивая золото на багрянце. Ушла эра Удела Кровавых Рек.       — Это дурная шутка, генерал Беллами. Если вам нечего предложить, уезжайте.       Генерал сжал челюсти и, не сказав ни слова, встал из-за стола.       — Вам не удастся отсиживаться здесь всю жизнь.       — О, что вы, — Эйнар встал, примирительно вскину руки, — Всю вашу жизнь мы как-нибудь протянем. Хильда!       Девушка, глубоко поклонившись Эйнару, поспешила выпроводить гостей из зала.       — Как ты? — Эйнар обернулся к сыну.       — Ожидал чего-то подобного.       На самом деле, Андрес выдохнул с облегчением, когда властный тон отца вновь приобрёл знакомые ноты ласки и дружелюбия.       — Обещай, что не станешь такими, как они, сын.       Отец приблизился к Андресу, заглядывая в те же синие глаза, что и у него.       — Обещаю.

***

      Эйдхольм столетиями держался особняком. Мало, кому нравилось жить на северных берегах. Суровые земли породили суровых людей. Но однажды, согласно легенде, эти земли расцвели. Правление над ними взяла сама жизнь. Лета стали сменять зимы, отходили от берегов монолиты льда, расцветали редкие травы. Изменились и люди. Они не забыли холода и по-прежнему предпочитали зиму лету. Что-то изменилось внутри. Жёсткие, закалённые ледяными ветрами и морской солью, они стали отличными воинами. Теми, кого страшился весь свет. Обретя силу и, как многим из них думалось, власть над жизнью, люди захотели большего. Титулы, армии, крепости — всё, до чего могли дотянуться кровожадные руки.       И вот теперь прогрессивная столица Эйдхольма — Вальдхейм — принимал гостей. Порты его были открыты. Суда привозили экзотические фрукты востока, шелка Азии и солнце юга. Сегодня в Вальдхейме состоится открытие очередного оружейного предприятия. Но Андрес не хотел там быть. Ему всегда было милее одиночество. Госпожа Левирия на его присутствии не настаивала. В конце концов, у Неё была дочь.       Взяв с собой коробку патронов и простое древнее ружьё, Андрес направился в раскидистый лес. Там, за толщей его крон, он мог побыть один. Мог, но сегодня Андресу не повезло. На большой опушке, ещё припорошённой снегом, Андрес разглядел две фигуры — отца и Идалин. Облачённая в кремовый костюм, что казался чуть темнее её кожи, она неуклюже держала в руках пистолет.       — Он тяжёлый и совсем не удобный! — капризничала девушка.       — Идалин, тебе стоит быть терпеливее, — Эйнар мягко направлял её руки, поддерживая, — Терпение точит талант.       «Талант», — хмыкнул про себя Андрес. Единственный талант Идалин — хлопать ресницами и чуть что грозиться положением.       — Я не помешаю? — отбрасывая в сторону еловые ветви, Андрес стряхнул с волос хлопья снега.       — Ты что тут забыл? — резко обернулась Идалин, отпуская пистолет.       Эйнар быстро перехватил его, устремляя взгляд на сына.       — Надеялся побыть один. Тренируетесь?       — Да, и, между прочим, у меня неплохо получается. Верно? — Идалин уставилась на Эйнара.       — Конечно, — мужчина отвесил девушке шутливый поклон.       — Тогда тебе ничего не стоит продемонстрировать, да? — Андрес стянул с себя ружьё и уселся на пенёк.       Глаза Идалин опасно сузились, а к молочным щеками прилила краска. Не будь здесь отца, Идалин разразилась бы истерикой и, меча взглядом искры, убежала бы. Так что Андрес был рад его присутствию. Эйнар взглянул на сына с едва заметным недовольством — незачем было выводить из себя юную госпожу.       — Дай сюда! — Идалин выхватила из рук Эйнара пистолет.       — Идалин...       — Ни слова! — зелёные глаза плевались ядом, когда она повернула к Эйнару голову.       — Можно совет, госпожа-а? — насмешливо протянул Андрес.       — Ещё слово, и я прострелю тебе голову!       Идалин, закусив губу, выставила руку вперёд и теперь целилась в пёструю мишень, повешенную на ствол дерева. Когда её тонкое запястье, наконец, перестало дрожать от тяжести, Идалин спустила курок. Лёгкий щелчок заставил Андреса широко улыбнуться.       — Забыла зарядить, да? В следующий раз всё же позволь мне дать тебе совет.              Уши Идалин запылали красным. Вздёрнув подбородок, она на пятках развернулась к Эйнару.       — Как это понимать? Почему он не заряжен?       — Я вынул магазин, как только ты отдала пистолет мне. Это могло быть опасно.       — Что опасного? — вскрикнула Идалин, — Я же не собиралась стрелять!       — Но всё же выстрелила. Простая осторожность. Не всем удаётся сладить с оружием в первый раз.       — Сестре удалось, — сказал Андрес.       Оглушающая тишина поглотила опушку. Андрес не понял, когда его собственные мысли успели обрести форму. Слова предательски быстро сорвались с языка, и теперь на Андреса смотрели двое. Большие глаза Идалин прожигали в нём дыру, а тонкие нахмуренные брови зловеще исказили её лицо. Эйнар глядел на сына без всякого выражения, словно на мгновение потерявшись во времени.       — Что ты сейчас сказал, Андрес? — прошипела Идалин, — Ты меня с ней посмел сравнить?       Андрес молчал, не находя слов. Он помнил, как остервенело Идалин терзала портрет сестры. Он знал, как Идалин её ненавидит. И от этого капризная девица казалась ему ещё более жалкой. У неё были любовь матери и отца, она ни в чём не нуждалась, росла вдали от жестокости. Отчего же сравнение с его сестрой так сильно её оскорбляло? Элита была лишена всего с самого раннего детства, так же, как лишён многого был и он.       — Вас нельзя сравнивать, Идалин. Даже в один ряд не поставить.       — Я тебя убью! — взревела Идалин, дёрнувшись вперёд.       Крепкая мужская рука удержала её от глупости. Эйнар возвышался над ними двумя, как ледяная глыба. Он взирал на них сверху холодными глазами, в которых не осталось света. Лишь воющий волком мороз.       — Довольно. Ступай к себе, Идалин. Скажешь мне хоть слово, — предупреждающе начал он, — Мы будем говорить по-другому.       Идалин недовольно поджала губы и с силой дёрнулась в сторону. Показательно потирая запястье, она направилась прочь.       — Прости, отец, я…       — Ты стал вспоминать о ней?       — Я… Я не забывал.       Идалин скрылась за деревьями быстро, шумно ломая молодые ветви. Даже уходить спокойно она не умела. Снег ещё некоторое время осыпался с елей. Эйнар не двигался. В одной руке он держал пистолет юной госпожи, в другой — вынутый магазин. Андрес вдруг подумал, что отец выглядит уставшим. Он переживал самый расцвет своей мужественности, своей силы и мудрости, но устал так, как устают скалы от тысячелетнего ветра.       — Подними ружьё, — произнёс Эйнар.       Андрес послушно встал, поднял оружие с земли и стряхнул с приклада снег.       — Заряжено?       — Да.       — Тогда стреляй.              — Во что?       — Во что угодно.       Андрес нахмурился, но спорить не стал. Вскинул ружьё и выстрелил в мишень. Пуля вошла в край круга, выбивая кусочки коры.              Эйнар кивнул.       — Ещё.       Второй выстрел лёг ближе к центру.       — Ещё.       Третий — едва коснулся дерева. Андрес опустил ружьё.       — Я не понимаю…       — Зато я понимаю, — тихо сказал отец. Он подошёл к мишени, провёл пальцами по свежим сколам древесины и обернулся, — Ты сердишься.       — Нет.       — Лжёшь хуже, чем стреляешь.       Андрес сжал зубы.       — Я не сержусь. Я просто… Устал делать вид, будто её никогда не было.       Ветер прошёлся по опушке. Где-то скрипнула ветка. Андрес годами жил так, словно его старшая сестра — мутное пятно на фотографии, всего лишь дефект и игра света. Память о ней была крепка, когда Андрес сам был малышом. Но шли годы, и начинало казаться, будто Андрес стал единственным, кто ещё помнил об Элите. Госпожа Левирия не упоминала о ней никогда, хотя больше всех проводила с сестрой времени. Господин Варнхольт выражал тоску лишь глазами, но после ушла и она. Идалин, даже будучи совсем маленькой, злорадствовала не по-детски. Они часто одёргивали её и ругали, потому Идалин перестала. И Андресу не с кем было поделиться своим горем.        Эйнар медленно вернулся к сыну.       — Её здесь нет, потому что я позволил этому случиться.       Андрес вскинул голову. Отец говорил спокойно, вглядываясь в хмурое небо.       — Что ты имеешь в виду?       Синие глаза Эйнара были неподвижны.       — Я мог сжечь полмира. Мог перерезать им всем глотки. Мог забрать её обратно силой. Мог устроить войну, от которой море стало бы красным, — он усмехнулся без радости, — Но долг перед страной, перед будущим детей всегда будет превыше остального.       Имя госпожи Сильвферблад не прозвучало, но этого и не требовалось. Отец был подвластен Левирии, как паж своему королю. Её воля — воля народа, воля отца.       Эйнар протянул сыну магазин и пистолет.       — Вставь.       Андрес машинально подчинился.       — Она любит страну больше себя. Иногда мне кажется — больше, чем всех родных, — Эйнар улыбнулся уголком губ и посмотрел в сторону извилистой тропы, по которой ушла Идалин, — И поверь, Элита ещё вернётся.       Имя сестры — приговор забытию, казалось, надломилось на выдохе. Андрес осознал резко и глубоко — тоска отца по дочери никогда не покидала его сердца. Отец долго молчал, а когда заговорил, голос его стал глухим:       — Вернётся, чтобы уничтожить всё, что нам с тобой дорого.       Андрес сделал шаг назад.       — Ты говоришь о...       — Я говорю обо всём мире, Андрес.       Эйнар взглянул на мишень.       — Молодой волк неизбежно перегрызает горло старому.       — И ты позволишь ей?       Эйнар посмотрел на сына так устало, что тот впервые увидел в нём слабость и тяжесть долга.       — Если такова будет воля двух женщин, которых я люблю больше жизни… Кто я такой, чтобы мешать?       Снег падал между ними редкими хлопьями. Андрес вдруг понял — отец уже давно обрёк себя потерять обеих.       — Что мне делать? — тихо спросил он.       Эйнар положил ладонь ему на плечо.       — У каждого свой путь. Помоги сестре, — он кивнул на пистолет, — И стреляй лучше.

***

      Предприятие, ещё не пропитавшееся запахами машинного масла и пота работяг, готово было встречать гостей, когда Идалин прибыла на церемонию. Быстро приведя себя в порядок после выходки Андреса, она натянула дежурную улыбку. Холодный взгляд матери скользнул по ней с ног до головы, заставляя отвернуться.       Неприступная, словно крепость древности, госпожа Левирия не позволяла себе эмоций на людях. Но Идалин знала — мама любит её. Или отчаянно желала в это верить. Капризы юной госпожи всё реже сходили ей с рук, всё строже становился взгляд матери. Идалин смотрела на неё, словно в зеркало, и видела ту, кем ей никогда не стать. Видела те же, что у неё самой, серебряные волосы, такие же зелёные глаза и бледную кожу, но Левирия стояла много выше над самой Идалин. И отдалялась всё дальше. В сердце девушки крепло разочарование, а в сознании — простое понимание: мать не возлагала на дочь надежд. Не видела в ней будущего страны, не нарекала преемницей, хотя возраст уже подходил. Идалин была лишь отдушиной, той, на кого можно не тратить силы.       Госпожа Сильвферблад стояла у центрального помоста, окружённая министрами из других стран, инженерами и офицерами охраны. На фоне серого металла и ещё голых кирпичных стен она казалась выточенной из того же материала, что и будущие станки: безупречной, точной, лишённой всякой мягкости. Тёмный костюм сидел на ней идеально, серебряные знаки власти мерцали на груди холодным инеем.       Поджав на мгновение губы, Идалин направилась к ней. Наследница госпожи должна повсюду сопровождать её, готовясь когда-нибудь занять место главы государства. Место, на котором мама своей дочери не видела.       — Ты опоздала, — произнесла госпожа Левирия негромко.       Идалин вздёрнула подбородок.       — На три минуты.       — За три минуты можно и жизни лишиться, — глаза матери сверкнули подобно начищенным до блеска клинкам.       Стоявший рядом чиновник неловко кашлянул и сделал вид, будто рассматривает сводчатый потолок цеха. Никто не вмешивался, когда госпожа Сильвферблад говорила с детьми.       Идалин почувствовала, как к щекам приливает жар.       — Меня Он задержал, — Идалин вцепилась взглядом в один из новых оружейных станков, надеясь, что упоминание Эйнара смягчит гнев матери.       Левирия даже не моргнула.       — Тогда твоя ошибка вдвойне постыдна.       Левирия отвернулась от дочери и поднялась на помост. Толпа мгновенно оживилась, как только она оказалась выше остальных. Люди тянули шеи, шептались, расправляли плечи. Те, кто не видела госпожу Сильвферблад ни разу до этого, стремились выше прочих вскинуть руку, чтобы скорее задать вопрос. Те, кому доводилось раньше увидеть госпожу даже издалека, стояли смирно, сковав свой интерес льдом.       Идалин ненавидела это.       Ненавидела, как мать, войдя в любое помещение, забирала себе всё без остатка: внимание людей, боязливые перешёптывания, даже воздух из их лёгких. Ненавидела, как рядом с ней собственная красота казалась дешёвым украшением. Ненавидела, как Он смотрел на Левирию — с той тихой преданностью, которую Идалин мечтала когда-нибудь увидеть обращённой на себя. И больше всего она ненавидела то, что не могла перестать восхищаться ею.       — Граждане Эйдхольма, — голос Левирии легко разнёсся под сводами нового завода, — Сегодня мы открываем не просто предприятие. Мы открываем ещё одну дверь в будущее, что не терпит слабости, — раздались одобрительные возгласы. Идалин натянуто улыбнулась, будучи уверенной, что слова матери касались и её, — Наши предки выживали среди льдов. Мы же будем править среди машин.       Идалин смотрела на мать снизу вверх и ощущала себя ребёнком, забытым на холодном и безликом леднике, а церемония продолжалась. Инженеры кланялись, чиновники улыбались, кто-то уже разливал вино в хрустальные бокалы. За окнами падал снег. Белый, чистый, равнодушный. Тот самый, что в последний раз покроет землю, а после уступит место весне. И весь мир оставался безразличен к зиме в сердце Идалин.       — Госпожа Идалин?       Девушка перевела взгляд на молодого офицера с бокалом в руках, силясь не выдать ни одной эмоции на лице.       — Позвольте поздравить вас. Для вашей семьи это великий день.       Идалин приняла вино и улыбнулась так, как её учили с детства.       — Для моей семьи велик каждый день.       Офицер смутился и поклонился. Идалин сделала глоток, но не почувствовала вкуса. Словно нарядная, причудливо причёсанная кукла она действовала механически, натренировано.       На помосте Левирия уже обсуждала с мастерами линии производства, задавая вопросы, на которые мужчины отвечали без запинки, не глядя на свою госпожу.       Идалин медленно сжала ножку бокала. Ей вдруг стало ясно до тошноты: пока мать жива, ни полный зал людей, ни дом, ни даже собственная фамилия не будут принадлежать ей. Идалин останется лишь тенью, обыкновенным отпрыском великой женщины. И Идалин знала — если и был в мире человек, способный это изменить… Он был мёртв уже давно. И ей — живой, преданной и послушной Идалин — никогда не занять её места.       Идалин резко поставила бокал на поднос проходящего слуги. Треснул от удара тончайший хрусталь. Чистый звон пробежался от гостя к гостю, заставляя обернуться.       Но госпожа Сильвферблад не повернула головы.

***

      Ночь легла на Вальдхейм плотным северным покрывалом. За высокими окнами медленно кружил снег, оседая на карнизах и вазонах у парадной лестницы. Город давно стих, лишь изредка доносился далёкий гул портовых цепей да протяжный свист ветра. В личных покоях госпожи Сильвферблад горел камин. Огонь золотом ложился на книжные полки, тяжёлые портьеры и строгий профиль женщины.       Одетая в простое тёмно-синее платье она выглядела величественно. Военный мундир добавлял ей стати, но не служил единственным её источником. Всё в госпоже Сильвферблад говорило без слов. Холодные, цвета искрящего снега волосы спадали до поясницы, суровый взгляд чистых зелёных глаз устремился в снежную даль за окном, точёная спина, острые плечи, что держали на себе судьбу целого народа, никогда не позволяли себе дрогнуть.       Ей было сорок, и с возрастом она, казалось, цвела пышнее и душистее. Когда-то миловидные и почти сладкие черты лица приобретали большее благородство. Те стать, уверенность и непоколебимость, что Левирия взращивала в себе, казались запретным плодом, что никому не позволено сорвать. Или почти никому.       Левирия задёрнула портьеры, когда в комнату без стука вошёл Эйнар. Он торопливо стянул с себя пиджак и умостил его на стоящем неподалёку кресле. Некоторое время он вглядывался в тонкую спину госпожи Сильвферблад. С едва заметной улыбкой на лице она ждала его первых слов.       — Знаю, что ты улыбаешься, — Эйнар подошёл к госпоже ближе.       Он нежно коснулся её напряжённых плеч и аккуратно приобнял. Наконец, госпожа позволила себе расслабиться. Когда плечи под ладонями Эйнара едва опустились, он отошёл на шаг назад.       — Ты заставила Идалин дрожать на глазах сотни людей.       Левирия обернулась к мужчине, на лице не осталось намёка на улыбку.       — Да. Она справилась сносно.       — Она твоя дочь, не будь так сурова к ней.       Эйнар подошёл ближе, взял руки Левирии в свои. Прохлада её ладоней была привычной, расслабляющей и родной.       — Именно потому, что она моя дочь, я так требовательная к ней. Ты прекрасно это знаешь, — на мгновение пальцы госпожи крепче сжали руки Эйнара.       Левирия освободилась от рук мужчины и направилась к столу. На столешнице лежали бумаги, отчёты, раскрытая книга с пожелтевшими страницами. Она коснулась её пальцами, будто собираясь с мыслями.       — Я вижу в твоих глазах вопрос, Эйнар. Почему я не делаю на Идалин ставок? — Левирия улыбнулась, садясь в кресло за столом, — Ведь с Андресом всё было ясно с самого рождения. Ему не стать наследником рода и земель. Но почему же не Идалин?       Эйнар подошёл к столу и навис над Левирией мрачной тенью.       — Почему ты смотришь на неё так, будто она ничего не значит для тебя, Левирия?       — Ты любишь её, — это утверждение не требовало доказательств, — Не так, как Андреса, но всё же любишь. Однако Идалин никогда и ничего не значила. Какую бы любовь мы оба не питали к ней, она ничего не значит, — госпожа Сильвферблад говорила медленно, резко отделяя друг от друга слова.       Эйнар тяжело вздохнул, опуская руки.       — Мы избаловали её слишком сильно.       Левирия провела пальцем по корешку книги — «О жизни, смерти и круге зим». Древняя, как сама жизнь, эта книга приносила госпоже Сильвферблад наслаждение. Зачитанная до дыр, она никогда не покидала стола Левирии.       Женщина бесшумно поднялась и подошла к Эйнару — изящно, как кошка. Она обхватила руками его тёплое лицо, пальцами очертила скулы, огладила длинный шрам. Руками она обвила его шею и заговорила тихо, словно делилась запретными знаниями:       — Государство держится не на чувствах. Оно держится на воле. На способности вцепиться в глотку всему миру, когда он приходит разрушить твой дом, — Левирия запустила пальцы в шёлковые волосы Эйнара, крепко их сжимая, — Идалин хочет восхищения, — продолжила она, — Хочет зал, что разразится овациями при её появлении. Хочет мужчину, что преклонит пред ней колени. Хочет фамилию, которая всё скажет за неё. И это нормально. Такой она и должна была стать. Но она не хочет платить.       — Многие не хотят платить.       — И потому многие рождены следовать, а не править.       Эйнар всматривался в красивые глаза женщины перед ним. Он обхватил её за талию и притянул ближе к себе. Он её любил. Любил, как свою женщину. Любил, как свою правительницу. Любил, как мать его детей. Он был предан любым её проявлениям и был готов умереть за них. За страну. За семью.       — Иногда мне хочется увезти тебя отсюда, — глухо сказал он, — Туда, где никто не знает наших имён.       — Ты бы умер от скуки через неделю.       — Через три дня.       Левирия улыбнулась — искренне, откровенно. Так она улыбалась только рядом с Эйнаром и когда-то давно рядом с детьми.       — Я люблю тебя, Левирия, — Эйнар потянулся к серебристой макушке и оставил на ней поцелуй.       — И я тебя, Эйнар. И наших детей, — Левирия прижала руки к животу, — Наш первенец пришёл в этот мир с большой кровью, — произнесла она тихо.       Эйнар слушал, обнимая свою женщину. Он помнил тот день, словно это было вчера. Он помнил страх. Врачи предрекали смерть — матери или дитя.       — Я помню.       Левирия провела ладонью по животу поверх платья. Там, не видный для всех, белел шрам. Длинный, он пересекал её живот от края до края. Цена рождения, цена новой жизни. И этот бессознательный жест — рефлекс и доказательство того, что у госпожи Сильвферблад всё же было сердце.       — Когда ребёнка дали мне в руки, он только смотрел. Маленькое окровавленное существо с глазами, полными ярости, — впервые за весь вечер голос Левирии дрогнул, — Тогда я поняла: если кто и сможет пережечь эту гнилую старость наших земель — то моё дитя. Я выбрала свою страну, — прошептала она, — Как выбираю каждый день её будущее.       Снежинки за окном замедляли свой хоровод, как замирало и время между ними. Великий союз — политики и любви, два родителя, чьи дети были обречены каждый по-своему.       — А Идалин? — спросил, наконец, Эйнар.       — Идалин моя слабость, которую я позволила себе слишком поздно.       Могучие руки Эйнара сжали Левирию крепко. Казалось, он хотел растворить её в себе и скрыть от бремени мира, в котором она родилась, в котором родились их дети. Госпожа Сильвферблад лишь легко улыбнулась, обнимая мужа в ответ. Он опустил голову ей на плечо.       — Ты страшная женщина.       — Потому ты и женился на мне.       Эйнар хрипло усмехнулся.       А Левирия смотрела в ночь зелёными глазами, в которых было больше любви, чем кто-либо когда-либо сумел бы вынести.