the sun almost lost

      Детям, что часто чувствуют свою ненужность собственным родителям, труднее поверить, что они могут быть нужны другим. Что они заслуживают уважения и хорошей жизни независимо от того, достигли они чего-то выдающегося или нет.       — Зачем она тебя родила, до сих пор не могу понять, — качая головой, говорила мне бабушка изо дня в день, каждое утро, независимо от того, заливало ли солнце своим мягким светом нашу кухню, бил ли неугомонный дождь январским утром по крыше, хлестал ли ветер своими порывами нам в окно. Ни погода, ни время, в которое мы проснулись, ни количество дел на день не могли остановить её от произнесения этих слов, от напоминания о том, что я не нужен собственной матери.       Я тоже не могу понять, чем могла руководствоваться моя мать — Стейси Грин — когда решила, что рожать ребёнка, который тебе не нужен — это хорошая идея. Дело было даже не в том, что у неё не было постоянного жилья и денег. Это, конечно, тоже сыграло свою роль, но главной проблемой всё же оставалось её нежелание заводить ребёнка. Её заработок состоял из копеек, которые она добывала непойми чем и которые её тогдашний парень — предположительно мой отец, хотя я не могу быть уверен, — пропивал быстрее, чем она приносила их в клоповник, в котором они жили. Её подруга, с которой они вместе учились в медицинском колледже (и который моя мать, конечно, не окончила), предложила ей сделать аборт бесплатно, безопасно и быстро. Стейси Грин не явилась в назначенный день в клинику, сев на автобус в совершенно противоположном направлении и помахав рукой своему парню-пьянице на прощание. Она так и не доехала в больницу даже в Джексонвилле, куда она уехала из Нью-Йорка, и её бездействие дало начало новой жизни — моей — и все последующие годы после того, как я узнал об этой истории, она отчаянно ждала, что я оправдаю те несколько долларов, что она потратила не на автобус до больницы, а на рейс в родной город.       Я редко разговаривал с этой женщиной, и до сих пор не до конца понимаю, как мне её называть. Обычно я просто говорю «мать», реже — «мама», в школе в разговорах с близкими друзьями я всегда называл её по имени — Стейси. Когда мне было двенадцать, она вышла замуж за бедного, но доброго мужчину. Её новый муж часто забывал о том, что у его суженой был сын. Я не держал на него зла, потому что я никогда даже не жил с ними на одной жилплощади. Я почти сразу переехал к бабушке, и это было моим решением — сразу после свадьбы Стейси родила, и пространства в её маленькой квартирке, где мы тогда жили, стало будто ещё меньше. Мне там не было места. Джордж работал в какой-то туристической лавке на пляже, где я иногда проводил летние вечера, чаще всего с младшим братом Стивеном. Стивен купался в любви обоих родителей. Он был желанным, долгожданным ребёнком, единственным не только для Джорджа, но и для моей матери в каком-то роде. Поначалу мне было завидно, но я любил своего крошку-брата больше, чем мне было жаль самого себя. Я ещё совсем маленьким понял, что мама меня не ненавидит. Она изредка приходила на мои концерты в консерватории, ходила на родительские собрания в школу, а на шестнадцатилетие, когда у них с Джорджем наладились дела с деньгами (он выкупил ту самую лавку на пляже), даже подарила мне новый синтезатор. Она меня не ненавидела. Она просто меня не любила, не хотела меня. Я не был чем-то лишним в её жизни, бельмом на глазу — меня там просто не было.

***

      Консерватория — огромное здание — пугало шестилетнего меня своим величием. Я шёл по коридорам вслед за Стейси, что держала меня за руку, и боялся, что мы потеряемся, заблудимся среди высоких кремовых, идеально гладких стен, среди дверей, за которыми слышались разные инструменты, названий которых я ещё не знал. Люди, встречавшиеся нам на пути, были все серьёзные, хмурые, скромно одетые, но как только мы зашли в небольшой светлый зал где-то в глубине здания, всё будто потеряло своё значение. Я смотрел на большой чёрный инструмент в углу помещения и на девочку лет десяти, что с легкостью в кистях и пальцах создавала самые прекрасные сочетания звуков, ударяя по белым и чёрным клавишам рояля. Рука Стейси вокруг моей маленькой ладошки была сухая и холодная, но именно она подвела меня к поближе к месту, где творилась магия. Женщина присела на корточки рядом со мной, наблюдая за тем, как я зачарованно, не отрывая взгляда, смотрел на открывшуюся передо мной картину, и, выждав пару минут, спросила:       — Хочешь так же?       Я уверенно кивнул и запрыгал на месте, чувствуя, как радость ударяет в голову. Я громко хлопал в ладоши и смеялся, что заставило девочку за роялем перестать играть и обернуться на меня. Она не злилась, напротив, она мягко улыбнулась и подозвала меня к себе, помогла мне усесться рядом с ней на банкетку. Стейси разговаривала с другим взрослым мужчиной в противоположном углу комнаты, а я и двенадцатилетняя Анджела — так представилась девочка — разучивали простую мелодию, которая играла в моей голове даже когда я пытался уснуть той ночью, но не мог, потому что был настолько взбудоражен и взволнован, что не мог перестать дергать ногами под одеялом и набивать пальцами мелодию по подушке.       — Ну и на кой чёрт ты его туда отвела-то? Деньги не на что потратить? — доносился громогласный голос бабушки с первого этажа. — Зачем его вообще учить чему-то? Умеет полы помыть да макароны сварить, чего ещё с него взять? Будет нам играть музыкальное сопровождение во время ужина?       — А ты не считай мои деньги. Это мой сын, и я сама как-нибудь решу, чему его учить, а чему нет, — мать говорила тише, чем бабушка, и её расслышать было чуть труднее. Слова взрослых, особенно бабушки, вырвали меня из состояния радости и счастья. А что, если мама послушает её и больше не отведёт меня в это волшебное место? Что, если я не смогу научиться играть на рояле, как Анджела?       — Ты всё ещё живёшь под моей крышей, дорогуша, — ещё громче, чем до этого, огрызнулась старшая. — Это, конечно, твой ребёнок, но не забывай, кто из нас тратит больше всего времени на его воспитание.       Мать всё равно стояла на своём и в итоге я регулярно посещал консерваторию с целью научиться играть на фортепиано. Это был один и единственный раз, когда Стейси сделала что-то в моих интересах не потому, что закон так ей диктовал, а просто как мать, без приставок про обязанности. Я до сих пор не знаю, что двигало ей тогда, но каждый раз, когда я возвращаюсь к той ночи, к тому дню я также вспоминаю и историю о том, как Стейси решила меня оставить, не явившись на приём. Было у тех историй что-то общее. У бабушки были свои планы на мою жизнь — постоянное проживание с ней или со Стейси в качестве прислуги или чего-то подобного. Но я хотел стать счастливым. Я и до этого это чувствовал, но к двенадцати годам я полностью осознал, что мне удастся сделать это только с музыкой в каждом моём дне. С музыкой не только в наушниках, но и под пальцами, на рабочем столе компьютера, в работе, в общении — везде. И я продолжал ходить на занятия, иногда назло бабушке, но чаще всего все же из своей любви к музыке.       Моё детство нельзя назвать слишком сложным. Меня не били, даже оскорбления я слышал нечасто и в основном только от бабушки — Стейси обращала на меня слишком мало внимания, чтобы как-то суметь унизить. Но мной не занимались дома до школы, хотя, на моё счастье, меня отдали в бесплатный детский сад, чтобы я не мельтешил и не мешался под ногами, так что проблем с развитием и каких-либо задержек у меня не появилось — я даже рано научился читать и писать. У родителей со мной сложностей, насколько я могу судить, не возникало. У меня нет фотографий или видео того периода, но внутренний голос мне подсказывает, что истерики я никогда не закатывал. Даже бабушка, которая всегда любила придраться к любым моим действиям и поступкам, никогда этого не упоминала. Учился я хорошо, дома не мешал, много времени проводил в консерватории. Сейчас, смотря на происходящее тогда в ретроспективе, я думаю, что я уже лет в пять неосознанно понимал, что семье я не нужен и никакие попытки привлечь их внимание мне не помогут. Но и депрессивным или апатичным меня тоже назвать весьма сложно несмотря на всё, что моя мать не делала по мере моего роста. Родившись в такой семье, даже не задумываешься, что могло быть как-то по-другому. Если бы меня сравнили с домашним растением, то я был бы кактусом — полил один раз и забыл на несколько месяцев, а кислород всё равно даёт. Мной научились пользоваться, давая взамен самый минимум, а я научился с этим жить, не обращая внимания и занимаясь своим развитием самостоятельно и с помощью преподавателей, с которыми мне повезло намного больше, чем с семьёй.       Если со Стейси у меня не возникало каких-то особых проблем, то бабушка была другим делом. Из-за неё я научился залезать в дом через крышу и гараж, потому что в семь она закрывалась изнутри на ключ; из-за неё я чуть не потерял друга в четырнадцать, когда она спрятала его гитару, что он одолжил мне на пару месяцев, в сырой подвал без чехла. Она отвратительно готовила, заставляла меня делать большую часть работы по дому за неё, а когда её уже неходячий отец переехал к нам перед своей смертью, всё стало в разы хуже, потому что теперь я был ещё и сиделкой. Я любил дедушку. Когда я был маленьким, он был единственным взрослым в семье, который меня по-настоящему обожал и ценил. Он учил меня кататься на велосипеде, водил несколько раз в зоопарк и на пляж, покупал мороженое, разучивал со мной разные песенки. Но человек, переехавший к нам, не был моим дедушкой в полном понимании этого слова. Ему было за девяносто, передвигался на коляске, почти не говорил, ходил под себя. Кто-то мог сказать, что моя жизнь была адом до, но я могу с уверенностью сказать, что адом были два года с небольшим, что он жил с нами. И я был бы рад признаться, что дедушка был виной всему, что произошло в конце двенадцатого класса, но это было не так, просто так совпало. Поэтому, если определять момент начала этой истории без метафор и поэтики, то им я могу назвать именно день, когда порог нашего с бабушкой дома (дома бабушки, в котором я считался квартирантом и прислугой) пересекла инвалидная коляска её отца.