the sun almost lost

      — Почему ты мне не перезвонил? — неожиданно для себя спросил я Тэхёна, резко прерывая свою предыдущую мысль. Мне приходилось перекрикивать музыку, грохочущую из колонок в противоположной стороне нашего банкетного зала. Люди вокруг наслаждались моментом и отсутствием необходимости в этот вечер работать, а мы с Тэ в это время прятались за угловым столиком, куда не доставал свет прожекторов и дым, заполнивший всё помещение.       — Я собирался подойти к тебе во время празднования годовщины компании, — как ни в чём не бывало ответил молодой человек, сохраняя беззаботное, в основном нейтральное выражение лица и следом поднося ко рту стакан с безалкогольным напитком, что ещё около часа назад принёс официант. Празднование проходило сегодня — в пятницу, так как дата события выпадала на воскресенье, и большинство работников проголосовало за перенос торжества.       — И оставить меня в подвешенном состоянии на целых две недели?       — Фактически мы встретились через неделю после этого. А потом ещё через пару дней.       — Семь дней тоже много, — возразил я, полностью осознавая, насколько необоснованно я обижался, хотя и наигранно. Мы с Тэхёном болтали уже около двух часов и даже не заметили, как Мэтт с Алексом покинули мероприятие, чтобы забрать Лену из детского сада. Вести диалог с ним было легко, потому что факт наличия между нами огромной пропасти был почти незаметен, но как только всплывало всё то время, что мы были порознь, что-то тяжелое появлялось в моей груди. — Ладно, согласен это не сравнится с тем, что сделал я.       Признать этот факт смотря прямо в глаза Тэхёну было сложно, но, как оказалось, более чем возможно. Это не означало, что я не чувствовал вину и стыд за совершенный поступок, только то, что я был готов эту вину искупить, попытаться хоть как-то заслужить прощение. Этим я и занимался последние несколько часов: прямо отвечал на любые вопросы, которые Саммерс задавал. Иногда даже на оставшиеся неозвученными. Мне приходилось следить за каждым выражением лица парня, за каждой его эмоцией, контролировать свои собственные порывы что-то утаить, что до сих пор проскакивали в сознании. Но оно всё стоило этих усилий — за прошедшие несколько часов мы возможно и не полностью избавились от натянутости, но обстановка между нами была куда более разряженной, чем в последние месяцы наших отношений. Я даже жалел, что мы не расстались на такой хорошей ноте после окончания школы. Случись оно так, мы бы избавили друг друга от множества неприятных моментов и сомнений.       — Я не пытался отомстить, мне тоже нужно было время собраться с духом, чтобы посмотреть прошлому в глаза.       И даже если я прекрасно понимал, что я для Тэхёна — это закрытая страница прошлого, слышать это его голосом было всё равно мучительно. Я не знал, какую цель парень преследовал: просто поставить последнюю точку в нашей истории или попытаться написать новую главу. Да, я испытывал не только положительные эмоции рядом с ним, да, нас связывало много болезненных вещей, но как это происходило и во времена школы, всё это перекрывалось моим желанием находиться рядом, тем, как меня до сих пор тянуло к Саммерсу. Удивительно, как это не изменилось за два с половиной года. Но независимо от того, чего хотел Тэхён и я сам, я старался подготовить почву, подходящую для обоих вариантов — я хотел сохранить между нами атмосферу хороших приятелей.       Но вот в чём для меня была настоящая тайна: как происходило так, что человек на какое-то время полностью забывал о чём-то, о ком-то, будто этого никогда и не было в его жизни, но как только раздражитель снова появлялся в его жизни, или даже простой триггер, его реакция всё ещё оставалась той же интенсивности, что и годы назад? Почему я всё ещё считал, что испанский Тэхёна — это лучший звук на всей планете, а некоторые его фразы были достойны того, чтобы их печатали в учебниках по психологии и философии?       Вызывал ли я сам в Тэхёне прежнюю реакцию хотя бы частично?       — Знаешь, какое место мне больше всего нравится в Нью-Йорке?       Тэ сменил тему так же резко, как и я минутой ранее. Я не мог не порадоваться этому — мне всегда было тяжело разряжать обстановку, ибо часто я просто-напросто очень неудачно шутил, чем только увеличивал неловкость между мной и собеседником. Это было ещё одной причиной, почему с Саммерсом было легко общаться — он отлично тебя чувствовал и понимал, где стоило додавить, а где отпустить ситуацию. Не касалось это только его личных больных тем и крайне деликатных ситуаций. Хотя за два с лишним года парень мог научиться справляться и с ними.       — Учитывая, что в Аргентине любимым местом у тебя была старая библиотека на окраине города, в которой почти все книги были на техническую тематику… у меня нет идей.       Тэхён улыбнулся и наклонился чуть ближе ко мне, ставя локти на стол. Музыка беспрестанно орала из колонок, а дым за несколько прошедших минут распространился и до нашего укромного уголка. Мне это не мешало — я был слишком поглощён своим желанием говорить с этим человеком бесконечно. Я даже не подозревал, что так сильно по нему скучал.       — В Чайнатауне есть буддистский храм Махаяна, — начал Тэ, кладя лицо на ладонь. — Они часто проводят медитации, и на первом курсе я ходил туда каждое воскресенье. Я давно там не был, но до сих пор отлично помню это чувство благоговения перед пятиметровым золотым Буддой, рядом с которым ты чувствуешь себя таким маленьким, но таким умиротворённым. Это вообще очень яркое и простое место. Там красные сидения, красивые китайские фонарики и деревянные полы. Часто даже забываешь, что ты в сердце Нью-Йорка, — парень мечтательно улыбался, рассказывая про место, о существовании которого я даже не подозревал. Это очень напоминало о всех тех вечерах и ночах в Джексонвилле, когда Тэхён рассказывал мне про Буэнос-Айрес, про другие города, в которые у него получилось съездить во время своего года по обмену. В этих рассказах всегда была нотка грусти. Часто это было связано сожалениями Саммерса, что он не смог насладиться поездкой в полной мере, потому что кривая его культурной адаптации в тот момент шла вниз. Иногда это было связано с тоской по местам, в которые он вернётся ещё не скоро. Я не мог целиком и полностью разделить его чувства, но всё равно старался как можно больше включать своё воображение, чтобы стать ближе к тому, что было так важно человеку, который был настолько дорог мне. Который до сих пор мне так дорог? — Когда я не мог привыкнуть к частой серости в осеннее и зимнее время после Джексонвилла, этот храм помог мне держать в голове мысль, что я всегда могу изменить перспективу, с которой я смотрю на вещи. Знаешь, видеть дождь, стоя между двумя золотыми львами и наблюдая за тем, как машины заезжают на Манхэттенский мост, было не так грустно.       — Так ты проникся буддизмом?       — Я не могу сказать, что отношу себя к буддистам, но мне очень нравятся их четыре благородные истины. О страдании, о возникновении страдания, о прекращении страдания и истина о срединном пути. Они верят в идею баланса, в то, что нужно держать золотую середину между физическим и духовным миром, аскетизмом и постоянными наслаждениями, развлечениями. Это так сильно отличает его от христианства. Оно призывает к тому, что в буддизме было бы крайностью. Настолько разные системы понимания мира и божества, да? На самом деле я не уверен, что правильно трактую все эти вещи, но эта мысль помогала мне в сложные моменты.       И, как всегда, я мог часами слушать, как Тэхён размышляет на подобные темы. Он ещё какое-то время рассказывал о том, как ради интереса брал курс по истории религии, с трудом уверив своего куратора, что это важно для его освоения дополнительной специализации по лингвистике. Мы начали обсуждать наши любимые места в городе и дальше, и спустя ещё полчаса наши тарелки и стаканы оказались пустыми. Я предложил сходить к бару, чтобы заказать что-нибудь ещё. Основная программа мероприятия уже была завершена, так что в зале стало тише и свободнее: многие работники разошлись по домам, ведущий больше не орал в микрофон с целью удержать внимание публики. По сравнению с прошлым годом празднование годовщины можно было назвать скромным: тогда было приглашено много иностранных партнёров, большинство музыкантов со всех лейблов, работающих под руководством компании, и даже потенциальные инвесторы. Сегодня же и мистер Джонсон не удостоил нас своим присутствием.       У бара было достаточно много народа. Я сел за стойку, надеясь, что парень-бармен, обычно работающий официантом в нашей столовой, скоро подойдёт ко мне и мне не придётся долго ждать. Я планировал просто посидеть и немного передохнуть ото всех ярких эмоций и переживаний, что вызывал во мне Тэхён, отдышаться и собраться для нового захода разговоров. Однако Майк — звукоинженер из другой производственной команды — решил, что сейчас был самый подходящий момент, чтобы продолжить свои поползновения в мою сторону. Ещё год назад он пытался за мной приударить, но тогда на моё спасение пришёл Алекс, забрав меня за их с Мэттом столик. Сейчас же мне, ко всему моему разочарованию, придётся отбиваться своими силами. Во время своей летней стажировки я многое отдал бы за новые знакомства в мире музыки, но как только я получил постоянное место в команде музыкантов, необходимость пытаться как можно крепче вцепиться, врастись корнями в структуру лейбла отпала. Сейчас она, конечно, была бы далеко не лишней, но паника, что накрыла меня во время собрания с Джонсоном, потихоньку утихала, и я уже не видел причин так сильно переживать. По крайней мере в этом меня пытался убедить Алекс, и частично ему удавалось.       В общем, говорить с Майком у меня не было абсолютно никакого желания. Тем более, когда за столиком меня ждал Тэхён.       — Приветики нашему стажёру, — его глаза мутно поблескивали в свете прожекторов, навевая на меня острое чувство небезопасности. Хорошо, что вокруг было много знакомых мне людей.       Я, всем видом стараясь показать, что на разговор не настроен, лишь кивнул на приветствие и чуть поёрзал на своём стуле, отворачиваясь от мужчины в сторону бара. Мне даже не хотелось поправлять его и говорить, что у меня уже давно было постоянное место в компании. Тот, к сожалению, намёка не понял и подозвал мельтешившего за стойкой бармена. Паренёк кивнул, жестом показав, что скоро подойдёт.       — Угостить?       Я повернул голову в сторону звукоинженера и осмотрел его с ног до головы. Майк был по возрасту ближе к Мэтту, чем ко мне, но мужчиной, в отличие от моего коллеги, язык его не поворачивался назвать. И дело было не в том, что выглядел он юнцом. Скорее в том, что его волосы были в полном беспорядке, будто он проснулся так с самого утра и не удосужился взглянуть в зеркало. Пиджак, по всей видимости, пару недель лежал в куче грязного белья, а ярко-оранжевая выправленная футболка мало сочеталась с серым верхом и синими прямыми джинсами. Как бы сильно я ни старался не поддаваться осуждающим мыслям, я не мог не сравнить его с Тэхёном, что пришёл на мероприятие в идеально сидящем бордовом костюме.       На предложение я помотал головой, всё ещё ничего не произнося и стараясь взглядом попросить уйти. Майк, проигнорировав мой отказ, пальцем снова подозвал уже успевшего подойти бармена и отправил того приготовить какой-то крепкий коктейль для меня и чистый виски для себя самого. Я весь вечер пил только вино, всего около двух бокалов, растянутых на три часа, и не собирался пить ничего крепче этого напитка.       — Я не буду пить, Майк, — поняв, что моя тактика тихо игнорировать не сработает, я решил донести своё нежелание угощаться словами.       — Да брось, этот парень делает офигенные коктейли. Или ты пить не умеешь?       Я развернулся к нему уже всем телом и недоумённо посмотрел на него. Он стоял слишком близко — ближе, чем я помнил.       — Научить? — он нагло подмигнул, забирая у бармена стакан и пододвигая его ко мне. — Я много чему могу тебя научить, — он снова подмигнул и ухмыльнулся, будто сказал что-то невероятно умное. — Всяким методам звукорежиссирования, например…       Как же, будет он учить звукорежиссированию, конечно. Майк был неплох в своём деле, но асом его назвать было сложно. Он обычно работал с самыми неизвестными исполнителями, на которых компания не хотела растрачивать свои самые ценные ресурсы, но которые, по её мнению, всё равно были достойны записываться на наших лейблах.       — А ты у нас Майкл Рисмен, чтобы быть настолько уверенным в себе?       — Да и ты у нас не Джонни Синс… Да не ломайся же ты, — он наконец немного отодвинулся и посмотрел мне прямо в глаза. Я даже не удивился, что на моё упоминание настоящего мастера звукорежиссирования этот неотёсанный ответил именем порноактёра, которое пару лет назад было у всех на слуху. На лице его кроме наглости и самоуверенности сложно было что-то разглядеть. Руки его были в передних карманах джинсов, что делало его похожим на нетерпеливого подростка. — Или ты предпочтёшь того азиата? — он показал в сторону, где я заметил идущего в нашу сторону Тэхёна. — Да ну, Чонгук, азиаты, ты сам знаешь, не блещут…       — Какого…?       Мне уже было плевать на выпивку и необходимость сделать заказ. Я считал секунды до момента, когда Саммерс наконец-то подойдёт и заберёт меня от этой дурацкой барной стойки. Раз, два, три…       — Чонгук-и, ты готов идти?       Какие же это были долгие десять секунд.       — А вот и наш азиатик подошёл. Ты хоть по-английски говоришь?       Этот тип был явно не в себе. Я же буквально тоже азиат?       — Я из Флориды, расист ты херов, — он даже не посмотрел в сторону Майка, беря меня под руку и помогая слезть со стула. Он явно обращался ко мне: — Всё в порядке?       — Всё прекрасно, только ты немного мешаешь, — отмахнулся Майк, опираясь спиной о барную стойку и ставя локоть на её поверхность. Пытался выглядеть круче? — Эта пташка уже занята, можешь поискать другую.       — Ты оставил телефон на столе, тебе ответил Дэвид, — не обращая внимания на потуги Майка пометить территорию, сообщил Тэхён. Моё сердце вмиг застучало на предельной скорости, заставляя кровь отлить от всех моих конечностей, отчего я чуть не упал. Я несколько дней ждал ответа на предложение встретиться.       — Что он ответил? — я спросил достаточно тихо для внешней обстановки, но Тэхён меня похоже всё равно расслышал.       — Я не видел, у тебя скрыто содержание уведомлений на заблокированном экране.       — У меня до сих пор тот же пароль, боже.       Я дрожащими руками забрал телефон у Тэхёна.       — Я разве непонятно выразился, что эта крошка уже занята? — снова попытался влезть Майк между нами, на что Саммерс грубо его толкнул в плечо.       — Отъебись, чувак.       Окей, я совсем забыл, что Тэхён бывает и таким. Приятное дополнение к его обычно вежливой и мягкой сущности. Майк что-то гневно прорычал, но после того, как я пригрозил охраной, наконец-то оставил нас в покое.       Я разблокировал мобильник, с трудом попадая по нужным цифрам, и зашёл в папку, в которой у меня были все социальные сети. Сбоку у иконки Фейсбука горела красная единичка. Я гипнотизировал неё несколько долгих минут, не решаясь открыть. Боялся увидеть отказ, список причин, почему мой отец не хотел встречаться со мной, или вообще сообщение о том, что мы с Тэхёном ошиблись и написали не тому человеку.       — Хочешь, пойдём в машину? У меня на подземке стоит.       Пока мы шли по бетонной лестнице, ведущей на минус первый этаж, единственным звуком, который был слышен в округе — это цоканье моих туфель. Совсем как в мой последний день в консерватории, когда десятки людей смотрели на то, как я шёл по сцене и наконец навсегда с неё спускался. Как же сильно изменилась моя жизнь с того момента. Вроде я был внешне всё тот же: как и на любом концерте, на мне были строгие брюки и рубашка, уложенные назад волосы, и Тэхён тоже чудом снова оказался в моей жизни, только сейчас я жил так, как никогда не верил, что смогу. Почему я никогда не обращал внимания на то, что сейчас моя жизнь была именно такой, какой я представлял её в самых смелых фантазиях в одиннадцатом классе? Мои сложности с образованием, наша с Тэхёном дистанция были лишь техническими отклонениями, не меняющими самого факта. И разве я мог когда-нибудь подумать о том, что я не то, что решусь, а вообще подумаю о том, чтобы найти своего второго родителя? Когда-то я вообще боялся вынести музыку за пределы стен консерватории, боялся посвятить кого-либо в мои отношения с семьёй. Боялся ещё кучи всяких вещей, которые в конце сделали мне даже больнее, чем я предполагал. Но что давало мне каждый раз силы и желание продолжать? Разве отчаяние?       В машине было тихо и тепло, вкусно пахло вишнёвым ароматизатором воздуха. Между лобовым стеклом и приборной панелью лежало несколько обрывков тетрадных листов. Я взял один из них, и, не встретив сопротивления со стороны Тэхёна, развернул его. Это был черновик какого-то эссе по истории испанской литературы (предмет был написан в начале страницы). В самом конце я увидел маленький значок солнышка, которым Саммерс всегда подписывал свои письменные заметки и черновики.       — Я так и не понимаю, почему солнце?       Брови Тэхёна поднялись в удивлении.       — Моя фамилия, Гук. Разве лето не ассоциируется с солнцем? Моя мама тоже так делает, я перенял привычку у неё.       Я даже никогда не думал о его фамилии как о чём-то большем, чем просто фамилии. Саммерс. Лето. Солнце. Не думаю, что эта фамилия может подойти кому-то больше, чем Тэхёну. И его маме, в которую он пошёл своим добрым нравом и яркой, широкой улыбкой.       — Теперь открывай сообщение, солнц.       Снова промелькнувшее прозвище заставило меня замереть на месте. Палец так и остался над экраном, не успев его разблокировать. Надежда снова начала теплиться в месте, где я старался её затушить.       — Почему ты меня так называешь?       Тэхён заметно замялся и вжался в спинку кресла. Между нами повисла тишина, которая из-за специфичной акустики салона автомобиля казалась вакуумной.       — Я никогда не переставал, — на тон ниже и тише объяснил он, упираясь взглядом в руль перед собой. Я вовсе не хотел вызвать в нём такую реакцию, и теперь испытывал уколы совести. Только я не знал, как избавиться от возникшей неловкости. — Мне перестать? — ещё убавив громкость голоса на несколько тонов, спросил Саммерс, выглядывая на меня из-под чёлки. Я помотал головой и вернул взгляд к телефону.       — Так, я открываю сообщение, — я постарался как можно быстрее сменить тему, и, к моему счастью, мне было на что.       Я пробежался глазами по строчкам, не находя в ответе Дэвида ничего, что могло бы меня сильно расстроить. Он писал вежливо, но не скрывая своего удивления. Конечно, он не ожидал, что его сын проживший двадцать лет без малейшего интереса к его персоне, вдруг решит объявиться.       — Он пишет, что сейчас живёт в Джексонвилле и не может выехать в Нью-Йорк. И что он не хочет мешать моей учёбе. Ну наплела же Стейси ему.       — То есть он не против встретиться? — Тэхён оживился, пододвинулся ближе и тоже прочитал сообщение из моих рук. Убедившись, что он прав и что мистер Моррисон даже адрес прислал, на случай, если я всё же приеду навестить мать, Саммерс завёл машину. В салоне сразу заиграла новая песня Джереми Цукера, которую я совсем недавно слушал на репите. Каждый раз, когда что-то начинало идти не так, я застревал в одном и том же плейлисте, часто фокусируясь на одном треке. Для меня, как для музыканта, это скорее неправильно, но эта песня напоминала мне нашу с Тэхёном поездку в Орландо, во время которой я пытался прийти в себя после осознания, что мои пути с консерваторией разошлись. Приятно, что Саммерс тоже слушал её. — Поехали?       Я опешил. Я думал, что мы ещё какое-то время проведём на празднике, а в машину мы спустились, только чтобы в тишине разобраться с моим отцом.       — Ты уже хочешь домой?       Молодой человек пожал плечами.       — Если ты имеешь в виду дом моих родителей в Джексонвилле, то да.       — Ты хочешь поехать в Джексонвилл сейчас?       — А чего ждать? — он выглядел так, будто это самая очевидная вещь на планете. — Сегодня пятница. В одну сторону ехать около 15 часов. Пропущу понедельник в университете, чтобы отоспаться, подумаешь, большая проблема. И я давно хотел заехать в Оушен-Сити в Мэриленде, он почти по пути.       Тэхён звучал, словно сбежал их психбольницы, но…       Океан. Океан. Как же я скучал по океану.       Его бешеные волны, его бешеная энергетика, сила.       Океан в солнечную погоду. Океан во время дождя.       Серый зимний океан.       Воспоминания, связанные с ним.       Одно его маленькое упоминание в названии городка в секунду погрузило меня в лёгкую тоску.       Кто бы мог подумать, что неделю назад я сбежал из квартиры Тэхёна от него самого, а сейчас был готов вот-вот согласиться на то, чтобы сбежать с ним из города, в который мы когда-то хотели переехать вдвоём.       — Мне в костюме неудобно будет, — попытался возразить я, будто это было единственной проблемой в плане, предложенном Саммерсом. Но Тэхён улыбнулся — сразу всё понял. Он сменил передачу и направился к выезду с парковки, оставляя грохочущие басы праздника позади.       На часах было девять вечера. Во мне было два бокала вина, воодушевление и волнение. Недоверие своему восприятию тоже закралось куда-то в сознание, но всё равно воодушевления было больше — оно заглушало собой голос, который шептал мне, что всё это плохая идея. Через несколько часов я увижу океан. Океан, который столько раз своими волнами разбивал мою печаль, мои переживания. Ласкал мою временами израненную, временами спокойную душу.       — Я не знаю, почему ты это делаешь, но спасибо.       — Я не знаю, почему у нас так легко получается быть рядом несмотря на всё произошедшее, но спасибо.       Мы немного покружили в пробках по Манхеттену и выехали на I-95. В машине играл остальной альбом Джереми, которому подпевал только я — Тэхён только смущенно улыбался, потому что плохо знал стихи песен, но на припевах в мой гармоничный дуэт с Цукером вклинивались фальшивые ноты и неправильные слова Саммерса, ибо он не выдерживал и тоже хотел принять участие в моих развлечениях.       В Оушен-Сити мы не заехали, решив оставить встречу с водной стихией до Джексонвилла. Я уснул, как только мы выехали из Балтимора, предварительно переодевшись в какую-то глупую пижаму с Микки Маусом, что мы отрыли в Волмарте на выезде из города. Посреди ночи — или уже ближе к утру — мы всё же остановились за каким-то мотелем, едва въехав в Северную Каролину из Вирджинии, чтобы Тэхён смог поспать несколько часов перед тем, как проехать оставшиеся пятьсот миль. Около трёх часов дня мы были в нашем родном городе. Всё то время, что я не спал, мы болтали обо всём на свете: начиная моей работой в студии и учёбой Тэхёна в Колумбийском и заканчивая самыми странными нарядами, что нам приходилось видеть в метро. Мы считали собак, которых видели из окна, ели всякую мерзость в закусочных, останавливались в самых непредсказуемых местах, чтобы сфотографировать природу. Несколько раз Тэхён жал на тормоз, чтобы записать какую-то мысль, пришедшую ему в голову. Он даже начеркал что-то на моём запястье, поставив внизу подпись-солнышко. Заметка была написана на хангыле — корейском письме — который был мне совсем не знаком, но меня радовали знакомые паттерны нашего взаимодействия. Хотелось верить, что на простых приятелях мы не остановимся.       Всё происходящее казалось прекрасным сном. Я чувствовал, что рядом с Саммерсом мой мозг будто снова устанавливает фильтр на негативные эмоции и мысли. Будто сам парень был этим фильтром. Ибо как ещё объяснить тот факт, что только сейчас, всё хорошо обдумав, я понял, что у меня есть несколько дипломов из консерватории, которые могли подтвердить моё музыкальное образование? Да, это была не степень бакалавра или магистра музыки и мне всё ещё стоило получить хоть какую-то корочку о том, что я знаком с музыкальным оборудованием на профессиональном уровне, но этого должно было хватить для того, чтобы меня точно не выгнали с моего места пианиста.       Джексонвилл встретил нас теплом и солнцем. После проделанного пути в почти тысячу миль я даже не ощущал никакого особенного трепета перед городом, что я оставил позади полтора года назад — я был уставший и голодный и знакомые здания из окна рассматривал с чувством пустоты внутри. Мне хотелось спать, мне хотелось укутаться в куртку Тэхёна и никогда не разворачиваться из этого кокона. Саммерс выглядел ещё более уставшим, чем я — он спал на несколько часов меньше. Глупо было позволять ему быть за рулём всё время, но я очень непредусмотрительно поступил, когда не настоял на том, чтобы заехать домой, переодеться и взять всё самое необходимое. У меня не было машины, поэтому права у меня лежали вместе с остальными документами в отдельной папке, а в кошельке я носил только айди-карту. Но переживать из-за этого было уже слишком поздно. Перед тем как отправиться по присланному мистером Моррисоном адресу, мы пообедали в незнакомой мне кофейне, на месте которой раньше была очень хорошая пиццерия, куда меня часто водил Тэхён. У меня не было даже сил грустить по поводу того, что её закрыли.       Дэвид Моррисон жил в Джексонвилл-бич. Его домик был совсем крошечный, одноэтажный, но красивый, светло-жёлтый с терракотовой крышей и белой плиткой под кирпич вокруг окон. Газон вокруг него был только-только подстрижен — хорошо чувствовался запах свежей травы. Во дворе стояло две пальмы с высохшими нижними листьями — прелести жизни в прибрежном южном городе. Пахло океаном — до пляжа отсюда было подать рукой. Мы до сих пор даже одним глазком не видели набережной, и всё, чего я ждал — наконец-то добраться до пляжа. Но сейчас я стоял на пороге дома отца и удивлялся собственному безразличию к тому, где находился. Никакого трепета. Я постучал в дверь. Пока мы ехали, я думал, что в этот момент моё сердце будет стучать как бешеное, а ладони потеть. Но ничего этого не происходило — я лишь медленно вдыхал солоноватый воздух и слушал, как шелестят листья пальм над головой. Звуки, напоминающие мне о вечерах, проведённых на веранде Саммерсов.       Нам открыл сам Дэвид — высокий, атлетично сложенный мужчина в очках — как Тэхён его и описывал. Первые мгновения он с непониманием смотрел на нас. Мы действительно выглядели странно: я всё ещё был в пижаме с Микки Маусом, ибо этот вариант был явно лучше и удобнее узких брюк, а Тэхён так и оставался в своём тёмно-бордовом костюме. Будто сбежали из цирка, не иначе. Спустя несколько секунд на его лице проскользнуло узнавание.       — Чонгук?       — Ага, — я выдохнул и помахал рукой, будто пятилетняя девочка. Лена наверняка так делала. — Вот, решили заехать. Выходные, все дела.       Я совершенно не понимал, что говорить и как себя вести.       — Стейси говорила, у тебя сейчас семестр в самом разгаре?       Ощущение сюрриалистичности только усиливалось. Я чувствовал, как мои глаза слипаются, но заставлял их оставаться открытыми. Глупо было в кофейне не выпить кофе. Тэхён, что умудрился в себя влить два стакана американо, выглядел куда лучше, чем я.       У меня складывалось ощущение, что я говорю с незнакомцем, который принимает меня за кого-то другого. Это было бы достаточно близко к правде, если бы не факт, что во мне текла кровь этого мужчины. Он выглядел хорошим человеком — даже на первый взгляд было ясно, что он верил всему, что ему рассказывала моя мать, и действительно хотел мне помочь. Мне не хотелось его разочаровывать новостями о том, что я не учился в Нью-Йоркском университете на фортепианном отделении и что его деньги уходили на личные нужды семьи, к которой он не имел ни малейшего отношения.       — Стейси соврала, — собрав волю в кулак, признался я. Тэхён положил руку мне на плечо в знак поддержки. — Я не учусь в университете. Я работаю на крупном лейбле на Манхэттене, а с матерью я не пересекался уже больше двух лет.       С шоком, ясно написанным на его лице, Дэвид шире открыл входную дверь, пуская нас внутрь. Первое, о чём я его попросил — сварить мне чашечку кофе, и только после этого я снова был готов продолжать своё знакомство с этим мужчиной и своим прошлым. Мы разговаривали около двух часов, и за это время в моей голове сложилась полная картина моей жизни. Все детали, что раньше были для меня чистым совпадением или чудом, перестали быть таковыми. Всему было своё объяснение, и, к сожалению или радости, почти всему хорошему в моём детстве им был Дэвид Моррисон.       Дэвид и Стейси познакомились в Джексонвилле — даже эта информация у меня была ложной, ибо я верил, что это произошло там, где я сейчас жил сам. В Нью-Йорк он поехал один, чтобы работать, но спустя какое-то время мать заявилась на его пороге с новостями о том, что ждала ребёнка. Она грозилась сделать аборт, убить младенца, как только он родится, грозилась сброситься с моста, если он не вернётся к ней. Несложно понять, что женщина была сложным человеком и тогда, и Дэвид не особо горел желанием иметь с ней дело. В итоге они сошлись на том, что он заберёт меня после рождения. Дальше, как мне уже было известно, Стейси сбежала обратно в Джексонвилл к матери. У мужчины не особо был выбор, и он стал отправлять ей деньги, ставя ей определённые условия по поводу моего воспитания. У него не было возможности заняться этим самому — он много лет работал в строительстве в качестве главного конструктора, и он просто не мог покинуть проект до его завершения. Высшее образование, к слову, у него было. Как и собственная семья — жена и двое детей, что сейчас отдыхали в Канаде, пока он организовывал их переезд обратно в Нью-Йорк.       Дэвид был тем, кто настоял на том, чтобы меня отдали в консерваторию и чтобы позволили сменить школу, как я и подозревал. Ничего из того, что я считал заслугами Стейси, таковым не являлось. Дэвид отправлял мне достаточно денег на то, чтобы купить и новые наушники, и синтезатор, и телефон, когда это было острой необходимостью, но эти средства до меня никогда не доходили. Чудо, что Стейси вообще поставила меня в известность о деньгах на колледж.       — Поверь, Чонгук, я много раз хотел с тобой встретиться. Один раз даже решился прийти на концерт в консерваторию, но ничего не вышло.       Совпадение или нет, это был тот самый концерт, который я не отыграл.       К концу нашего разговора я чувствовал лишь благодарность Дэвиду за то, что у него хотя бы таким образом получалось положительно влиять на мою жизнь. Я мог разозлиться на то, что он не стал прикладывать больше усилий, чтобы забрать меня у Стейси, что не проверял, куда шли деньги, которые он передавал ей, более тщательно, что не пытался встретиться со мной. Но я понимал, что все мы люди — у всех нас свои слабые места. Иногда ты не можешь собраться с духом, а иногда у тебя так полно проблем, дел, событий в жизни, что ты не прикасаешься к тому, что не влияет на твою жизнь напрямую, пока эта опухоль из доброкачественной не превратится в рак. Дэвид, если поразмыслить, сделал в несколько раз больше, чем большинство людей на его месте. Он терпел мою мать, когда она появилась в Нью-Йорке, и не отвернулся от ребёнка, хотя у него не было прямых доказательств, что он действительно его. Он и спустя много лет пытался поддержать меня, даже когда Стейси сказала ему, что я не хочу иметь с ним ничего общего (очередная ложь). В сущности, я был его ошибкой. Ошибкой одной или нескольких ночей, когда он повёл себя неосторожно, но, что самое волшебное для меня во всей этой истории — он признавал свою ответственность и не бегал от неё. И даже так у него получилось привнести в мою жизнь много прекрасного. Прежде всего — музыку. Для Дэвида она была всего лишь хобби, которое не переросло во что-то большее, но он так же, как и я, учился в консерватории в младшей и средней школе. Для него это было счастливое время, и он хотел, чтобы для меня оно стало таким же.       За всю мою жизнь у меня появлялось столько причин ненавидеть музыку. За унижение, за то, что она заставляла меня держаться мыслями за Стейси, за то, что я рискнул и переехал в Нью-Йорк, где меня ждала конкуренция и слова о том, что я недостаточно квалифицирован в том, что делал всю жизнь. Но у меня было куда лучшее объяснение, почему я её всё-таки любил.       Потому что она была мне убежищем в детстве, в школе, в университете, в работе. Потому что я мог спрятаться в ней, когда я стал жить с бабушкой, когда к нам переехал дедушка. Потому что написание песен стало моим способом справиться с расставанием с классикой. Потому что обучение музыке в университете стало моим средством преодолеть разочарование в самом себе. Потому что построение карьеры в этой области стало путём уехать из Джексонвилла. Потому что музыка была моим ростом, потому что она развивала меня не только профессионально, но и личностно.       Я не мог злиться на человека, который подарил мне всё это.       Мы не стали задерживаться в доме Моррисонов после того, как все карты были раскрыты, но, когда я уходил, Дэвид пообещал написать мне, когда он и его семья будут наконец-то в Нью-Йорке через несколько месяцев, чтобы познакомить всех нас. Сказал, что рад, что я на самом деле был не против поддерживать связь с ним. И он был счастлив, что наконец-то сможет разорвать все связи с моей матерью, что высасывала из него все соки своими постоянными встречами, которыми поддерживала свою ложь.       Когда дверь за нами закрылась, я, не задумываясь о своих действиях, уткнулся лицом в плечо Тэхёна и обвил его торс руками. Я не плакал, только часто-часто дышал, пытаясь утихомирить бушующие во мне эмоции. Такое облегчение, такая радость свободе от всего этого кошмара, связанного с людьми, которых я считал своей единственной семьёй. Во мне плескалась эйфория из-за отсутствия страха походить на свою семью — я был совершенно не против стать похожим на Дэвида Моррисона, чью фамилию я носил столько лет и чья внешность передалась мне вместе с генами. Я был не против быть его сыном.       — Ты как? — Тэхён погладил меня по волосам и спине, прижимая к себе чуть ближе. Сердце его билось быстро — он выпил ещё чашку кофе час назад. Кофеин всегда имел на него такой эффект.       — Отлично, — признался я, чуть отстраняясь и вставая напротив него, по-глупому улыбаясь. — Мы поедем к океану?       — В Мэриленд? Сейчас?       Во взгляде его был написан ужас — до Оушен-Сити было больше тысячи километров, а тёмные круги под глазами парня были готовы поглотить его с минуты на минуту. Я рассмеялся. Мне сейчас было так легко смеяться.       — Можно найти что-то поближе. Как ты думаешь, тут неподалёку есть где-нибудь побережье?       Теперь он смеялся вместе со мной.       — Сначала мы немного поспим, а после — хоть до Мэриленда.       Мы проспали с шести до десяти вечера в доме Тэхёна, перед этим поев и немного поболтав с миссис и мистером Саммерс, братом и сестрой Тэ, что проводили свой выходной за разными семейными активностями. Его родители, на моё удивление, были рады меня видеть несмотря на то, сколько неприятностей я доставил их сыну. Собачка Черри, как и прежде, играла со мной с прежним энтузиазмом, а еда миссис Саммерс была такой же вкусной, какой я её помнил. Уму непостижимо, как я мог когда-то от этого отказаться, как я мог чувствовать себя здесь лишним.       Мы выехали обратно в Нью-Йорк почти сразу, как встали. Миссис Саммерс положила нам в багажник много еды, надежно упакованной в контейнеры и пакеты. Тэхён до сих пор выглядел вымотавшимся, так что мы договорились, что как только он почувствует себя хотя бы слегка уставшим, мы сразу остановимся. Его хватило всего на пару часов, после чего я уговорил его свернуть с главного шоссе в сторону побережья и в конце концов мы оказались на острове Тайби. Поблуждав по нему минут тридцать, мы нашли съезд к океану, от которого не нужно было слишком далеко спускаться к воде, и решили устроить импровизированный привал именно там.       Часы показывали около часа ночи, и на улице было пусто несмотря на ночь выходного дня. Как только мотор был заглушен, салон машины погрузился в тишину, которую нарушал лишь шум волн, слышный даже за сотню метров.       Тэхён, ничего не объясняя, вышел из машины, сразу открывая багажник.       — Будешь кушать, Гук? — прокричал он сквозь порывы несильного ветра.       Я вышел следом за ним, кутаясь в плед, что предложила мне взять сестра Саммерса. Воздух был достаточно холодный, но я мало обращал внимание на это – всё оно было поглощено шумом волн и виднеющейся отсюда кромкой воды.       — Пойдём туда? — показал я рукой в сторону песка, чуть ли не прыгая от восторга. — Пойдём, пойдём!       Тэхён даже не сказал о том, что на улице слишком холодно, чтобы сидеть у океана. Он просто достал пакет, наши зимние куртки, которые мы убрали в Джексонвилле за ненадобностью, и зашагал в сторону, в которую я показал ранее.       Я расстелил на песке покрывало, в которое кутался, вместо него натянув на себя куртку и радуясь тому, насколько тепло в ней было. Тэ уселся и начал доставать разные блюда, что миссис Саммерс бережно для нас упаковала, и раскладывать их вокруг себя.       — О, смотри, — в руках у него была бутылка вина или шампанского – в темноте, которую разбавлял только свет моего телефонного фонарика, было тяжело разглядеть. — Видимо, мама болеет за меня.       — Болеет за тебя? В чём?       Парень несколько раз моргнул, борясь с усталостью и ветром, и ответил так, будто всё было и так понятно:       — В завоевании твоего сердца во второй раз, разве я не слишком очевидный?       Мои щёки в миг заполыхали и сердце шумно застучало в груди.       Тепло. Тепло, тепло, тепло, так, будто эта бутылка была уже пустой.       Мне бы хотелось почувствовать себя неловко, но в этот момент я не мог ощутить ничего, кроме наивного счастья.       Надежда из маленькой искорки разгорелась пожаром.       — И какой же у тебя план, мистер Саммерс?       Он пожал плечами, одновременно с этим выуживая из пакета швейцарский нож и начиная откупоривать бутылку.       — У меня не было плана ни две недели назад, ни сейчас. Я просто хотел посмотреть, как между нами обстоят дела, а потом я вспомнил, каково это — быть с тобой, и теперь не могу отделаться от мысли, что что-то ещё можно вернуть. Я справился с самым тяжелым и меня ничего не тяготит, но проблема в том, что мне не особо хочется противиться своим чувствам и пытаться не наступать на те же грабли. Даже если это и было бы самым логичным решением.       Какое знакомое чувство.       — Возможно, не вернуть, — ответил я, подавая ему в руки пластиковые стаканчики, лежавшие в отдельном пакетике с салфетками, палочками и вилками. Тэхён, на секунду забывая о напитке в своей руке, развернулся в мою сторону и посмотрел прямо в глаза. Грустным взглядом, в котором вот-вот была готова потухнуть искорка только зародившейся веры в нас, которая теплилась не только у него, но и у меня в сердце. Поэтому я сразу пояснил: — Начать заново, учитывая старые ошибки?       Парень, отставив и вино, и стаканчики в сторону, начал шариться по карманам своей куртки, в конце концов доставая из внутреннего отделения ярко-жёлтый конверт, в ночи казавшийся грязно-охристым, и протягивая его мне.       — Прочти это, солнц.       Я немного повертел его в руках и осторожно отклеил клапан, следом вытаскивая два сложенных листа, на которых размашистым почерком Тэхёна было написано, как мне казалось, что-то очень важное. Направив свет фонарика на страницы, я принялся читать.       «Моё почти потерянное солнце,       Я по-разному называл тебя в своих мыслях за все время нашего знакомства. Сначала ты был просто лучезарным парнем с наших общих уроков английского. Я даже не знаю, почему лучезарным, ибо ты не светился счастьем (что я и сейчас пытаюсь исправить), но в тот день, когда мы все вместе поехали на пляж и я смотрел на тебя в лучах восходящего солнца, я не мог отделаться от этого эпитета. Затем ты стал солнцем — да, как в той песне Calle 13, — потому что ты, несмотря на все тучи и невзгоды своего собственного мира, освещал мой своими необыкновенными, искренними, глубокими глазами, улыбкой, хотя порой и редкой, мыслями, которыми ты делился со мной. Тебя всегда так интересно слушать, и не столько потому, что мы такие разные — даже можно сказать, что из разных культур, из диаметрально противоположных семей, сколько по причине того, что ты — самый творческий, влюблённый в своё дело человек (иногда я верю, что настолько же, насколько я влюблён в тебя, что по моим представлениям невозможно) что мне доводилось встречать. Даже Мэтт с его абсолютным слухом и Алекс с его пятнадцатилетней карьерой в музыке рядом с тобой не стоят. Ты горишь музыкой и фортепиано, Чонгук, так ярко, но ничуть не обжигаешь.       Потом я называл тебя потерянным — не погасшим, потому что я знал, что ты продолжаешь сиять несмотря ни на что. Я действительно думал, что потерял тебя, и частично из-за своей глупости, из-за своего непонимания, как можно правильно о чём-то спросить. Я не очень люблю Нью-Йорк по одной причине (хотя на самом деле я его обожаю): когда я приехал сюда, моё сознание будто искало тебя в лицах прохожих. Я ненавидел тот факт, что как бы мне того ни хотелось, тебя я не мог найти тут даже случайно. Не мог пойти по улицам Бронкса или поехать в Квинс — я знал наверняка, что я отпустил, оставил тебя позади. А затем, год спустя, я стал его ненавидеть за то, что буквально любой ньюйоркец теперь мог увидеть тебя и вызвать твою улыбку абсолютно чем угодно — своим милым трехлетним малышом, букетом цветов, смешным рисунком на шапке, а я знал, что не мог. Теперь я его ненавижу за то, что он заставил тебя чувствовать себя так, словно ты недостаточно хорош для него. Чёрт, не существует такого места на планете, что было бы достаточно хорошим для тебя.       Я не знаю, когда ты стал почти потерянным. В момент, когда я услышал твою песню из колонок Алекса в его комнате поздно ночью, когда Лена была у своей матери, а Мэтт на своей квартире? Или в день, когда ты приехал в Нью-Йорк? Возможно, это случилось, когда ты решил не возвращаться в Джексонвилл, возможно, когда ты сам мне позвонил. Может быть, будет честным считать только нашу первую встречу в квартире Алекса. Я не знаю. Но ты нашёлся, остался в моей жизни, не пытаясь избегать и обвинить меня в чем-то.       Пусти меня ещё ближе, Чонгук. Я уже много раз стучал, возможно, недостаточно громко, возможно, беззвучно, но я постучу ещё тысячу раз, столько, сколько понадобится для того, чтобы ты открыл и завёл меня глубже. Однажды я тебя уже потерял, и я не хочу повторять эту ошибку. Я буду смотреть, как замки в твоих глазах рушатся, буду смотреть, как земля уходит у тебя из-под ног. Я не обещаю отстроить все эти замки снова и поймать тебя перед тем, как ты разобьёшься, но я помогу тебе со стройкой и отыщу ковер-самолёт. Постелю пух на землю. Дам опереться на своё плечо.       Почему почти, а не вновь найденное? Я всё ещё переслушиваю твоё сообщение, и одна только мысль, что ты решил пойти именно ко мне со своими трудностями, а не к кому-то другому, дала мне понять, что я не был забыт, что ты меня оставил не потому, что не осталось чувств, или как там сейчас говорят? Я боялся этого больше всего. Что, если точно так же, как я принял решение любить тебя, ты выбрал разлюбить меня? Или вообще никогда не испытывал этого чувства? Вот чего я боялся весь год, пока мы не оказались вдвоём в вашей студии.       Думаю, ты уже заглянул в конверт и увидел билеты на концерт. Странно, наверное, покупать билеты на исполнителя, у которого ты знаешь только один альбом и лишь одну песню из него наизусть, но я знаю, что ты находишь в Джереми большое вдохновение. Я хочу видеть тебя таким же вдохновлённым, каким ты был ночью после длинного дня, подпевая любимым песням.       И знаешь, я устал быть твоим бывшим уже на второй день после приезда в Нью-Йорк. Как же мне до сих пор хочется быть твоим нынешним. Будущим. Я не буду придумывать всякие варианты вроде «если ты согласен, приходи к такому-то выходу во столько-то времени». Ты можешь дать свой ответ в любой форме, которую я пойму. Даже непрозрачным намёком, который я уловлю.       И вот сам вопрос:       Давай, пожалуйста, после этой огромной запятой и миллиона пробелов после неё продолжим писать нашу историю? Будто с чистого листа, но всё то же самое предложение?       Пусть оно будет таким:       Один отдалился, второй уехал, а потом они всё исправили».       — Когда ты это написал? — я еле как выдавил из себя, смотря на распечатанные билеты в конверте, застывший на месте и не смеющий пошевелиться.       Вдруг меня резко окутал страх, будто неожиданный порыв ледяного ветра. Мне было страшно отвечать на вопрос, поставленный в конце письма. Мне страшно, страшно, страшно. Страшно снова натворить что-то, чего я не смогу простить себе ещё дольше, чем свою попытку уйти от проблем в конце школы, чем свой уход из квартиры Алекса со слетевшей с моих губ ложью. Я до сих пор их себе не простил.       — Пока ты спал.       Но что я могу сделать?       Всё, что я могу сделать — и что будет честным по отношению к нам обоим — сказать правду.       Набраться сил, глубоко вдохнуть.       И наконец не пытаться сбежать.       — Я хочу этого, — я поднял взгляд на Тэхёна. — Но я боюсь напортачить. Я всё ещё не простил себя.       — Мы оба будем портачить, — он пожал плечами. — Но, как я написал, давай будем теми, кто сможет это исправить?       Тэ улыбался так, будто на все сто процентов верил в свои слова и в то, что всё в этом мире можно починить. И возможно, если ты правда решишь стать тем, кто может это сделать, то у тебя получится? Если он однажды выбрал любить меня и всё ещё был верен этому выбору, то, может быть, у меня тоже выйдет?       А потом я вспомнил кое-что, что Тэхён сказал мне неделю назад.       Ты выбрал музыку. Я выбрал любить тебя.       Конечно, это был не единственный выбор в его жизни, но эти слова сделали его позицию намного яснее. Я наконец-то понял, что молодой человек имел в виду.       Я не мог ненавидеть музыку ещё по одной причине.       Я не мог ненавидеть её, потому что она была примером для Тэхёна. Моя любовь к музыке показывала ему, как нужно любить и меня самого. И ещё потому, что именно сейчас моя любовь к ней доказывала мне, что я вовсе не тот человек, что сможет легко отказаться от чего-то в своей жизни. Я могу быть надёжным, могу быть преданным любой вещи, любому человеку, если я достаточно их люблю. Если делаю осознанный выбор их любить.       Два с половиной года назад я немного промахнулся. Сейчас я прицелился чуть точнее.       — Я забыл об этом на какое-то время, но я люблю тебя.       Надеюсь, это был достаточно прозрачный намёк.

***

      Я проснулся из-за затёкшей шеи и лучей солнца, что светили мне прямо в глаза. Тэхён лежал чуть ниже, так, что упирался носом мне в ключицы. Я не знаю, сколько я проспал, но последним моим воспоминанием вечера было то, как я смотрел на поблёскивающие в свете луны волны, лежа головой у Тэхёна на коленях.       Рассвет горел ярко-розовым и красным, а океан, успевший успокоиться за несколько часов, ровной гладью отражал солнечные лучи и чувство моего умиротворения.       Я спустился до уровня глаз уже неспящего Тэ. Он смотрел на меня — не на великолепие утреннего солнца — и взгляд его был таким, словно во мне были заключены все чудеса этого мира. Я в миг приблизился к нему, кладя руку на шею, забираясь пальцами под ворот тёплой куртки, и осторожно, будто идя по поверхности тонкого льда, коснулся своими губами губ Тэхёна. Он держал меня за талию, крепко, но свободно, будто хотел задержать меня рядом, одновременно позволяя уйти. Но я уходить не собирался. Отпускать, наверное, тоже.       Было всё так же холодно, как и ночью, песок непривычно твёрдый и практически ледяной. Восходящее солнце совсем не грело, но главное, что оно всё-таки было на горизонте. Кислород находил свой путь к лёгким.       Тэхён поцеловал меня в лоб, мягко, трепетно. Не торопясь.       — Помнишь тот разговор про вечную зиму без солнца? Сделаешь для меня снежных ангелов?       Но солнце на самом деле не гасло. Оно просто было далеко, а сейчас снова возвращалось на своё законное место. Вечная зима так и не наступила.       — Только если песочных.