the sun almost lost

      Примерно к полудню мне наконец-то посчастливилось узнать, что так подействовало на Мэтта днём ранее. В студии был приглушён свет и включена спокойная фортепианная музыка, которую я недавно записывал для саундтрека какого-то среднебюджетного фильма. По всему моему столу были разбросаны игрушки, что могло означать только одно — Лена была здесь. В помещении никого не наблюдалось, но из коридора доносился звонкий гул голосов, из которых ни одного незнакомого я не обнаружил.       За секунду до того, как в студию ворвалось четыре человека, я заметил на кофейном столике большой торт пастельных цветов и несколько кружек, расставленных по кругу. Они явно что-то праздновали. После получасового пробуждения рано утром я почти сразу уснул, проснувшись только к одиннадцати утра в странно хорошем состоянии. Было что-то исцеляющее в том, чтобы хорошенько прореветься перед сном. Причина моих слёз не портила мне приподнятого настроения, но не давала мне покоя до самого моего прихода в студию. Однако, как только я увидел праздничную атрибутику, которая включала в себя не только вкусности на столе, но и растянутый вдоль стены плакат «поздравляем!», всё мое внимание было поглощено поиском причины праздника.       Процессия шумно протиснулась через дверной проём внутрь помещения, всё так же беспечно болтая о каком-то новом мультике, в кино на который всех затащила Лена, если я правильно уловил суть разговора. Никто из них не замечал моего присутствия до тех пор, пока малышка, наверняка бросившая взгляд на лакомство, не обратила внимание на меня, стоявшего рядом с кофейным столиком.       — Чонгук! — радостно запищала она и бросилась в мою сторону. Алекс с Мэттом не предприняли ни единой попытки остановить девчушку, так что в следующее мгновение она уже была у меня на руках, крепко обнимающая меня за шею.       — Лена, я тоже очень рад тебя видеть! — с трудом из-за недостатка воздуха проговорил я, стараясь изо всех сил показать ей свой энтузиазм. Я немного покружил вдоль стола, пробираясь ближе к оставшимся около входа Мэтту, Алексу и Тэхёну, следом осторожно опуская девочку на пол. — Что празднуем?       Мэтт лукаво улыбнулся и бросил взгляд на Алекса, словно передавая какое-то сообщение тому посредством телепатии. Старший продюсер, видно, его понял.       — Я предложил Мэтту официально переехать ко мне. И Эмили передает мне все права на Лену.       Малышка запрыгала от радости на месте, мечась от одного взрослого к другому и громко крича «ура!». Новость меня не сильно удивила, ибо я давно свыкся с мыслью об их отношениях, но я ощущал столько же радости за продюсеров, сколько их — не побоюсь этого слова — дочь в этот момент показывала. Я не имел ни малейшего представления о том, через что им пришлось пройти, но если этот день стоил того, чтобы купить торт и отпраздновать это нашей маленькой семьей прямо в студии в разгар рабочего дня, то повод был действительно серьёзным.       — А меня даже не позвали? — наигранно надулся я. Лена потянула меня за руку и заставила опуститься на уровень её глаз лишь ради того, чтобы своим маленьким пальчиком ткнуть меня в округлившуюся правую щёку.       — Ты похож на хомячка. Мне Тэ всегда так делает, чтобы я не дулась и не расстраивалась, — она снова ткнула, но уже в левую. Я невольно начал улыбаться её детской непосредственности и искренности.       — Да, принцесса, он так делает, — я поймал взгляд Тэхёна своим и не прекратил улыбаться. Саммерс улыбнулся мне в ответ, искренне и широко. И в этот раз у меня не горел красным цветом баннер «предал» перед глазами, подсознание не шептало держаться подальше и мне не казалось, что я ненужная мятая рубашка или пятно на обложке, как мне думалось днём ранее. Я просто был так рад за Мэтта и Алекса, был так рад снова встретиться с малышкой Леной, что фильтр в моих мыслях поставил блок на всё то негативное, что могло тонкой струйкой заполнить собой всё пространство моего сознания. Не было никакого желания, чтобы он выключался. Мне хотелось помнить лишь то, что Тэхён на меня не злился, не считал плохим человеком.       — Мы знали, что ты придёшь рано или поздно, — Мэтт прошёл дальше в комнату, чтобы разлить кипяток по кружкам. Посчитав количество чашек на столе, я понял, что их было пять. Это были не пустые слова. Меня действительно ждали.       Как же мне хотелось, чтобы такое позитивное мышление задержалось бы со мной ещё на несколько лет.       За весь день мы так и не притронулись к студийному оборудованию. Зато обычно сдержанный и достаточно молчаливый Алекс поведал мне свою историю о том, как он остался с Леной на руках в двадцать шесть.       Он и его бывшая жена Эмили познакомились ещё во времена университета, когда все вокруг либо грезили о чистой возвышенной любви, либо погрязли в пьянках и случайном, ничему не обязывающем сексе. Девушка была всего на год младше, но, по словам Алекса, в умственном развитии во многом превосходила его. Они легко сошлись, хотя были, на первый взгляд, полными противоположностями: серьёзный парниша, изучающий музыку, и озорная девчушка, выбравшая в качестве карьеры физику и математику. Затем сменившая специальность на экономику. А затем, противореча всем законам логики, прошедшая вступительные на архитектуру. Не могу представить, как страдал её куратор, когда она писала заявление в последний раз — чтобы сменить программу на компьютерные технологии.       — Последние два раза она меняла специальность, когда мы уже встречались. Это больше нервировало меня и её родителей, которым пришлось платить за три дополнительных семестра, чем смущало её саму. Эмили искала себя столько времени, а в итоге работать пошла в менеджмент.       Краем взгляда я заметил, как Мэтт закатил глаза и откинулся глубже в кресло, скрещивая руки на груди. Было очевидно, что тема бывших отношений Алекса ему неприятна, как и самому старшему продюсеру, раз на то пошло. Но он всё равно продолжал свой рассказ, чтобы закрыть ту главу своей жизни окончательно. Последний раз выпустить это из себя и больше не позволять мешать жить дальше.       — Но на тот момент мне казалось, что постоянная неопределённость в таких важных жизненных решениях касалась только университета. Отношения шли как нельзя лучше, мы мало ругались, сразу мирились, понимали друг друга с полуслова. Знаешь, насколько я был уверен в ней? Насколько я оптимистичным чувствовал себя насчёт этих отношений? Настолько, что если бы она мне сказала «прыгай», то моей реакцией было бы «насколько высоко?». Я и не думал, что она может сделать что-то нам во вред.       На это даже спина Тэхёна, что сидел с Леной в другом конце студии и смотрел мультики, заметно напряглась. Мои ладони тоже крепко вцепились друг в друга — я предчувствовал, что на этом всё хорошее заканчивается. Что на том закончилась и вера в Алекса в возможность успешных отношений.       Скорее всего останутся синяки.       — Ты что-то не бережешь свои пальцы, пианист наш, — горько усмехнулся Алекс, пытаясь успокоить меня, хотя, судя по всему, успокаивать нужно было его с Мэттом. Младший из них сидел неподвижно, сменив крест на груди на поглаживание себя по плечам. — Я рассказываю историю с позиции её завершенности, не стоит думать об этом слишком много. Мэтт, тебе тоже.       К моменту, когда она закончила университет и получила свой диплом, Алексу было двадцать четыре и он уже больше года работал в этой самой студии, в которой мы сейчас находились. Компания шесть лет назад как раз активно развивалась, и именно в то время к команде присоединился Мэтт — студент последнего года Колумбийского университета. Безумно талантливый, раз его порекомендовали «сверху»: совместная программа с Джуллиардом, несколько выигранных конкурсов. Примерно через месяц после того, как Мэтт начал работу в компании, Эмили предложила своей второй половинке поехать на какое-то время в Лос-Анджелес, так как там ей якобы предложили работу.       — Стоит добавить, что и работодатель, и сама должность были достаточно сомнительными. Я не хотел бросать работу здесь, мне нравилось в сложившейся команде, особенно с Мэттом. Меня повысили до ведущего продюсера на нескольких проектах. Это было глотком свежего воздуха, я чувствовал, что двигаюсь вперёд. Зарплата тоже стала прилично выше, и мы могли позволить себе снять квартиру побольше. Очевидно, что я не хотел ехать. Эмили я так и сказал. Тогда-то она и устроила первый скандал вселенского масштаба, не меньше. Но что самое грустное — мы уже были женаты. Как потом выяснилось, она ждала ребёнка уже три месяца, но мне сказать об этом не удосужилась. И примерно тогда я понял, что неопределённость насчет университета касалась не только университета.       Следующую часть историю рассказывал уже Мэтт, так как Лена затребовала внимание своего отца и позвала его смотреть мультики вместе с ней. Тэхён пересел на место старшего продюсера, так как места напротив компьютера было только на двоих, и рассказ продолжился.       Во время беременности Эмили будто снесло крышу. Она начала ревновать Алекса к каждому двигающемуся объекту, и это заставило продюсера начать жалеть, что он когда-то давно, ещё в университете признался девушке в своей бисексуальности. Она могла спокойно блокировать номера друзей мужчины без его ведома, удалять их из его социальных сетей, всё ещё часто предлагала сорваться с места и уехать в другой город. Сколько Алекс ни объяснял ей, что переезд всегда требует времени и сил и что в её положении это не лучший вариант, это помогало мало. На время она будто затухала, всё становилось почти как раньше, если забыть о том, как она лезла в его личные дела, но стоило гормонам снова начать бушевать, как нервная система Алекса начинала давать сбои.       — Он оставался на работе допоздна, лишь бы не выслушивать ничего от Эмили. Дело было даже не в том, что он её разлюбил или что он хотел уйти от неё. У них даже парная тату есть до сих пор, чёрт её побери, — буква Л, которая означала «любовь», а сейчас Алекс посвящает её Лене. Дело было не в этом. Он просто хотел нормальной семейной жизни. А в тех условиях даже завести разговор о том, что у них есть проблемы, не представлялось возможным, ибо всё заканчивалось истериками и манипуляциями. Алекс ждал ребёнка больше, чем эта женщина, понимаешь? Он так радовался, когда узнал, что них будет девочка, ты бы видел… Алекс ведь никогда особо не показывает свои эмоции. А в итоге он остался один с ребёнком на руках, когда эта чёртова Эмили в один прекрасный день просто собрала чемодан и уехала, как она выразилась, зарабатывать деньги.       Мэтт плевал ядом, и это выражалось не столько в его словах, сколько в резких жестах и прерывистой интонации. Я всё ещё не знал, когда их с Алексом отношения начали своё развитие, но я мог представить, что даже если ты просто хорошо относишься к человеку, то наблюдать за тем, как подобное происходит в его жизни, тоже задача не из лёгких. Знай я об этих сложностях в жизни старшего продюсера, я бы сильно переживал.       Эмили приезжала и уезжала, почти не проводя время с дочерью, но, когда Алекс поставил её перед фактом, что они разводятся, отказалась передавать права на ребёнка. Откуда ни возьмись в ней заиграли материнские инстинкты. Документы на развод она подписала, но теперь забирала Лену время от времени к себе в Чикаго, где она обосновалась, и пыталась постичь основы материнства. Выходило у неё это из рук вон плохо. Она не умела ни менять памперсы, ни купать малышку, что говорить об основных закономерностях детского развития.       — Через год после того, как Алекс развёлся с этой мегерой, я стал будто вторым родителем Лены, столько времени я с ней проводил. Мне было так же тяжело, как и ему, когда Эмили объявлялась спустя несколько месяцев молчания и заявляла, что забирает Лену на неделю или две. У неё не было какого-то расписания, она постоянно куда-то уезжала, на звонки не отвечала и сообщения не читала. Нам даже приходилось прятать какой-то старый телефон в сумке с вещами принцессы, чтобы в случае чего отследить геолокацию. Примерно в то же время я начал понимать, что в наших отношениях с Алексом есть что-то такое, чего я не наблюдал в отношениях с другими коллегами и друзьями, и мы об этом поговорили. Решили, что торопиться некуда — хотя, что забавно, мы буквально растили ребёнка вместе.       Было что-то в этих словах, что глубоко меня задело: просто поговорили? О чём-то таком сложном, запутанном, непонятном? Для меня концепция обсуждения важных вопросов и проблем не была чем-то далёким и странным, я знал о ней, но только в теории. Мне было сложно представить, что два человека на самом деле могут сесть и начать говорить о чём-то настолько важном, глубоком. Я сам столько раз порывался поговорить с Тэхёном о своих сложностях, но каждый раз не мог произнести и слова. Неужели я настолько слабый, что не могу выдавить из себя и пару предложений, в которых будет сформулирована вся суть того, что мне нужно сказать? Всего предложение, два, три. Да, порой печальных, тяжелых, но где бы я сейчас был, если бы в тот вечер я не просто молча натянул на себя одежду и прижал Тэ к сердцу, а рассказал, насколько мне было невыносимо больно? Где бы я сейчас был, если бы тогда я не свернул на пляж и на месте слушателя вместо бегуна оказался мой молодой человек? Где бы мы были с ним сейчас? Смотрел бы я сейчас на него с ощутимым чувством вины, смешанным с облегчением, что он здесь, живой, рядом? Пытался бы я прочесть его мысли, отыскать хоть каплю отвращения в его глазах, стараясь снова найти причину ненавидеть себя?       Сесть и поговорить. Я не мог этого сделать несколько лет назад. А сейчас? Смог бы я сделать это сейчас? Для меня теперь загадка, почему я не мог изначально.       Я до сих пор не могу понять, что было необычного в атмосфере того вечера, что позволило мне почувствовать себя частью компании, а не кем-то лишним, кому было бы лучше уйти. Была ли это искренность Алекса и Мэтта, радость за них? Была ли это молчаливость и тихое присутствие Тэ, его нечастых, но лишённых негативных чувств взглядов? Позитивное мышление пока ещё оставалось со мной.       Мэтт достаточно быстро закончил историю, немного скомкано, но смысл был понятен. Когда Лене исполнилось два, Алексу надоела эта ситуация с Эмили, и они начали судиться. Слушание за слушанием, деньги на адвоката. Помог приезд Тэхёна, который в конце концов сдался и перестал уезжать в общежитие, расположившись в одной из гостевых комнат. Мэтт пытался оправдать доверие продюсера, боялся как-то его подвести. Вообще вкладывал в эти отношения всё, что только мог. Алекс со своей стороны делал ровно то же, и в итоге за три года у них сложились крепкие отношения, в которые они оба были поровну вовлечены и в которые они оба вкладывали одинаковое количество усилий. История закончилась вчерашним днём, когда Эмили наконец-то сдалась и подписала все необходимые документы спустя три года. Сразу после заключения соглашения Алекс официально предложил своему молодому человеку переехать к нему, будто он не жил там около восьмидесяти процентов времени.       — Всё хорошо, что хорошо кончается, — улыбнулся Тэхён, когда пара повела Лену в уборную. — Уверен, что в скором времени мы будем танцевать на их свадьбе.       Если бы в тот миг Саммерс знал, насколько он оказался прав.       Стоило двери закрыться, как в желудке поселилось странное ощущение сюрреалистичности происходящего. Сложно поспорить с тем, что в жизни Алекса было много кавардака и драмы, но его история подарила мне некий комфорт и успокоение. В последнее время моё настроение прыгало от нормального до паники и обратно, сейчас допрыгнув до невероятно хорошего. Я мог найти сотни причин для того, чтобы и в этот момент посчитать себя лишним и убедиться, что так на самом деле и было. Но спокойное, расслабленное лицо Тэ, его уютный пушистый свитер и широкие брюки, слегка вьющиеся непривычно длинные волосы дали мне понять — мне хотелось побыть эгоистом. Мне хотелось остаться в этой атмосфере как можно дольше, высосать из этого ощущения всё возможное.       Отчего-то во мне возникло желание сказать слишком много и слова буквально вертелись на кончике языка, но никак не находили выхода. Спустя мгновение я понял, что хотел, чтобы именно Тэхён стал тем, кто заведёт этот разговор. Был тем, кто спросит меня. Задаст правильный вопрос, на который я отвечу со всей искренностью и деталями, если то потребуется. Моим самым большим желанием в данный момент было, чтобы мы оба сделали то, что до этого у нас никогда не получалось. Я знал, что разговор не мог получиться простым, но Алекс и Мэтт заставили посмотреть меня на него под таким углом, что с новой перспективы больше было видно успех этого мероприятия, нежели сложности его протекания.       — Я недавно видел твою маму, — нарушил тишину Тэхён, начиная разговор не так, как я себе его представлял. Вообще прописывать сценарии в голове — дурная привычка, потому что как бы беседа в итоге не завершилась, всегда останется лёгкий привкус разочарования. — Я был в Джексонвилле у родителей, и мы с Майком зашли в кафе, в которое часто ходили с тобой. Она была с каким-то мужчиной, разговаривала про тебя.       На улице было пасмурно, что было заметно за наполовину закрытыми жалюзи. Кто-то из старших коллег зажёг несколько настольных ламп, настроив их на мягкий жёлтый свет, и это придавало помещению мягкость, уют, чему только способствовали ковры на стенах и несколько растений, разбросанных по комнате. Так и хотелось укутаться в плед и провалиться в кресло. И даже напоминание о Стейси не разрушило этого ощущения, лишь вызвало слабый интерес.       — Джорджем? — уточнил я, в первую очередь вспоминая про её нынешнего мужа. Или по крайней мере на момент, когда я уезжал из родного города, ибо после конца первого курса и не общался ни с бабушкой, ни с семьей матери.       — Нет, Гук, я знаю, как выглядит Джордж, и это был явно не он. И ты знал, что ты учишься в Нью-Йоркском на отделении фортепиано? Я сначала даже задумался, а потом вспомнил, что тебя чуть не уволили из-за того, что у тебя нет высшего даже в процессе.       — Спасибо за напоминание того, что моя карьера висит на волоске, — я отшутился с тихим смехом, которому удивился даже я сам. На удивление, я почему-то был полон уверенности, практически слепой, если подумать, что ничего драматичного с моим рабочим местом не произойдёт. — Мне больше интересно, с каким таким мужчиной Стейси могла говорить обо мне, когда она даже со мной не говорила более полутора лет.       — Может, это был твой отец? Или твоя мать наняла киллера? — он игриво улыбнулся, пряча часть лица ладонью руки, на которую опирался подбородком. Будто черти пляшут, ей-богу. Его образу лучше всего подошли бы мистические детективы, и я почему-то был уверен, что где-нибудь в закромах его ноутбука есть что-то подобное в этом жанре.       — И киллеру она соврала о моём месте учёбы?       — Так вот почему мой рассказ про мафию забраковали!       — Есть ещё что сказать об этом мужчине? — перестав хихикать, вернулся к разговору я, снова ловя взгляд Тэхёна. Такой же тёплый и умиротворённый, каким он оставался в моих воспоминаниях долгие месяцы.       — Тёмные волосы, в очках, достаточно высокий, достаточно спортивный, как мне показалось… Твоя мать называла его Дэвидом. Фамилию не упоминала. Эм, да, азиатской внешности.       Ничего из этого не противоречило тем трём фактам, что мне были известны о втором родителе. Я особо никогда не горел желанием найти отца и познакомиться с ним, если не считать той короткой мысли после одного из кошмаров, да и тогда эта идея быстро сошла на нет — я забыл о ней наутро, вспомнив только сейчас. Возможно, мне всё же стоило рассмотреть этот вариант.       — Я только однажды думал о том, чтобы узнать, кто он.       — Тебе не страшно от этой мысли?       Я покачал головой. Как мне могло быть страшно? Этот человек дал мне больше надежд на будущее, чем собственная мать, воспитывавшая меня. Он не сломал ни одной из них собственноручно. И если догадки Тэхёна были верны, то он правда верил, что вкладывает что-то в моё образование и жизнь в целом. Я не знаю ничего о его причинах не пытаться со мной встретиться, и мне они были не нужны. Мне не может быть страшно от мысли, что я кому-то интересен, даже если вот в такой странной форме. Я всегда лишь тянулся к этому, как подсолнух к солнцу.       Возможно, мой отец — это Эмили. Бросил меня в детстве по какой-то эгоистической причине, а потом деньгами решил загладить вину. Вероятно, во всём виновата была сама Стэйси или бабушка. А может, совокупность факторов. И даже беря в расчёт такой расклад событий, чем дольше я размышлял над этим, тем больше мне хотелось попробовать.       Наконец-то вынырнув из своих раздумий, я заметил, что Тэ достал телефон и начал листать что-то на экране. Он сидел почти прямо напротив меня, так что я не мог разглядеть содержимое, и чуть не встал со своего места, чтобы завалиться к нему на колени по старой привычке. От одной мысли у меня начали гореть щёки так, как не горели от смущения уже очень и очень давно.       Что же ты делаешь со мной, Тэхён Ким Саммерс?       Я прочистил горло, и с явным усилием в голосе спросил:       — Поищем на Фейсбуке?       — Гуки, думаешь, чем я сейчас занимаюсь?       Я не знаю, что такое настоящее ощущение дома, но моё имя его голосом — это что-то близкое, родное, словно океан ласкает мой слух своим тихим шелестом волн, Нью-Йорк — тишиной предутренних улиц, фортепиано — моими любимыми аккордами.       Слишком легко моё сердце шло к Тэхёну, слишком легко.       Запрос «Дэвид Моррисон» и фильтр по городу дал не особо много профилей с фотографиями, которые мы могли проверить. Я подсел на диванчик к Тэ, чтобы было удобнее наблюдать за процессом. Я сразу почувствовал запах одеколона. Аромат был мне хорошо знаком — я выбрал его собственноручно в качестве подарка на новый год в двенадцатом классе. Когда мы были вместе, я любил класть голову на плечо Саммерса и пытаться вдохнуть все молекулы парфюма, что только можно было. Я старался не отвлекаться на воспоминания и мысленно уговаривал себя смотреть на экран телефона, что давалось мне с трудом.       Где-то на двенадцатой странице Тэ тихо прошептал «это он», что сразу повергло меня в шок. Так это был мой отец. С фотографии профиля на меня смотрел мужчина, отдаленно чем-то похожий на меня, даже если не брать в расчёт расу, сидящий то ли в музыкальном магазине, то ли в каком-то музыкальном учреждении. До этого, честно признаться, я мало верил в это. В то, что я так легко мог найти своего отца. Сейчас же, когда у Саммерса это получилось сделать за меня, я стал чувствовать лишь ещё бóльшую оторванность от своей семьи.       Повторяя вопрос моей бабушки: зачем Стейси меня родила?       — Ты хочешь встретиться с ним, Гук?       Я хотел встретиться с ним, поэтому кивнул в ответ.       — У меня ощущение, что моя мать хочет забрать у меня все шансы иметь хоть какую-то поддержку и нормальные отношения в семье.       Молодой человек почувствовал напряжение от злости в моих словах и позе и сразу отложил телефон в сторону, слегка поворачиваясь ко мне лицом. Был ли я зол на Стейси? Да. Я всю жизнь был зол на неё и подавлял эту злость, что сейчас была готова политься буквально из всех щелей. Всё вдруг стало предельно ясно: он всё ещё передавал ей деньги для меня, а она делала всё, чтобы это продолжалось без моего вмешательства, ублажая все интересы этого Дэвида. Музыканта Дэвида. Это оказалось моей последней каплей. Где-то глубоко я был даже рад, что это произошло на глазах именно у Тэхёна.       — Господи, ей не противно от самой себя? — глаза уже в этот момент начало безжалостно жечь от несправедливости. — Я клянусь, всё, что она сделала для меня — это отдала меня на музыку. Я ещё думал, какая она хорошая мать всё-таки, постояла перед бабушкой, не поддалась ей. А ты посмотри на фото этого Дэвида Моррисона. Он сидит с чёртовой гитарой в руках на аватарке, Тэ, гитарой! Буквально одно хорошее воспоминание, связанное с матерью, и то было не её заслугой. Боже, какой я глупый, поверить не могу.       Я сидел неподвижно, просто тупо пялясь на заднюю панель телефона Саммерса, что был закрыт за разноцветным чехлом. Мне уже не было смысла врать самому себе. Настолько сильное чувство разочарования могло появиться только в результате разрушенных ожиданий, надежд. Тэхён, как всегда, давал мне возможность выговориться, не перебивая поток мыслей.       — Насколько же тупым надо быть, чтобы спустя столько лет надеяться на что-то, боже, — мне было легче начать молитву, чем продолжать добавлять свои «господи» и «боже» и дальше, и от этого стало даже смешно. Для меня вера в то, что мать могла относиться ко мне как к родному сыну, должна быть настолько же сильной, как вера атеиста в существование бога. Это осознание даже хуже чем то, что снизошло на меня несколько лет назад, когда я понял, что никакого Нью-Йорка мне не светит.       — Я заставил поверить себя в то, что не хочу ехать в Нью-Йорк из-за этой твари, понимаешь? Они потратили мои деньги, что лежали на моём счёте, а я буквально убедил себя в том, что Нью-Йорк мне не нравится. Я обожаю этот город и то, как он меня принимает. Мне понравился он в ту единственную поездку, но всё, о чём я думал в тот момент, — это сводка криминальных новостей. Я не смог и слова тебе сказать, потому что думал, что это я виноват, что это я не хочу, что это я тебя оставляю, а не мать заставляет меня принять это решение. Вынуждает.       Мне даже не больно падать с высоты построенных и так тщательно замаскированных ожиданий. Головой я всегда всё это и так понимал — понимал, что мне не дождаться любви матери, Джорджа, тем более бабушки, что даже к Стивену относилась практически ничем не лучше, чем ко мне. Я знал, что не было смысла ждать чего-то хорошего от Стейси.       Но она отдала меня на музыку. Подарила мне страсть, любовь всей моей жизни — фортепиано, которое я не смогу оставить даже когда мои пальцы потеряют свою подвижность и пластичность. Это был самый большой подарок, что мне кто-либо делал. И неважно, сколько всего она у меня отняла: поддержку родителей, беззаботное детство, шанс на обучение в одном из лучших университетов на Западном побережье, по итогу образования вообще. Косвенно она лишила меня даже Тэхёна. И, наконец, отца. Но она же дала мне музыку, нет? Она подарила мне жизнь и музыку, это же самое важное, разве нет?       — Разве это всё стоило одной только музыки, — я продолжил рассуждать вслух, переведя взгляд куда-то вглубь студии, но ничего не видя перед собой из-за мутной пелены перед глазами. Я не мог чувствовать ничего, кроме унижения и разочарования и в матери, и в себе, и даже тепло ладони Тэ, что теперь согревало меня, никак не ослабляло этих эмоций. Они будто вязкая, черная жижа из кошмара разлились в моих лёгких и горле, из-за чего говорить было ещё труднее. — Я верил во всю эту небылицу лишь из-за того, что она отвела меня в консерваторию. Разве всё это дерьмо стоило одного только фортепиано и музыки?       Пальцы Тэхёна крепко сжались, причиняя мне немного физической боли, что заземлило меня. Сознанием я снова был в студии, около Саммерса, но чувства и эмоции продолжали меня съедать изнутри.       — Не ненавидь музыку из-за этого, солнц, — от вновь спустя столько времени произнесенного в мой адрес прозвища что-то приятно кольнуло в животе, но это ощущение не задержалось надолго, сменяясь вниманием к словам Тэ. — Я знаю, что всё могло сложиться иначе, но ты ничего не мог сделать. Всё, что ты мог сделать, ты сделал. Тем более, когда ты был совсем маленьким.       И в его голосе было столько нежности и безмерной доброты, что я не мог поверить в то, что всё это было не плодом моей разыгравшейся фантазии, что решила вернуть меня во времена старшей школы. Я снова слышал лёгкий корейский акцент, время от времени мелькающий мягкий «ль», и чем больше снов Тэхён произносил вслух, тем больше я успокаивался.       — Но я мог рассказать тебе об этом, мог объясниться хоть как-то, Тэ. А я поступил как последний предатель.       — Я не злюсь, ты помнишь, да? И да, ты мог поступить так. А ещё мог расстаться со мной без причин прямо в тот день, когда ты просил прочесть тебе стихи. А ещё ты мог бросить музыку, мог спиться, мог уйти в другие вредные привычки. Но ты решил оставить музыку в своей жизни любым способом. Твоя мать не стоит и толики твоей любви к музыке, ты же знаешь? А ещё ты постарался забрать всю боль на себя, пытаясь пережить свою личную трагедию в одиночку, не хотя не впутывать в это меня.       — Но ты же изначально был в это впутан. Тебе было больно, — оставив тему матери, выдавил из себя я, снова начиная чувствовать, как чёрная субстанция заполняет все мои внутренности.       — Ты знаешь это наверняка? — я смог лишь кивнуть в ответ. — Откуда?       — Та записка. В красном конверте.       Я не видел лица Тэхёна в этот момент, но отчего-то был уверен, что на нём было написано неподдельное удивление.       — Хорошо, я не знал, что Алекс тебе всё-таки её передал. Но если не считать этой записки, ты знал, что на меня хоть как-то негативно повлияло то, что ты сделал? — я честно покачал головой. До недавнего времени я и вправду не мог сказать со стопроцентной уверенностью, что наше с ним расставание хоть малейшим образом отразилось на Тэ. Мы совсем не говорили об этом той весной. — Поэтому я предпочитаю думать, что ты действовал из лучших побуждений. Даже за твоим нежеланием делиться личным лежит не только эгоизм, чувство самосохранения и недоверие, но и стремление оградить других от своей боли.       Саммерс всегда видел только лучшее в людях. Даже в таких, как я. Запутавшихся в себе и совсем слепых в жизненном лабиринте.       — Ты заставляешь всё это звучать слишком оптимистичным, — попытался отшутиться я, поздно осознав, что ничего смешного в моих словах не было. Слёзы больше не мешали мне видеть, но я всё равно не решался поднять глаза на парня, предпочтя этому просто смотреть на наши переплетенные пальцы.       — У меня было время позлиться, подумать, понять и принять, Чонгуки. Много времени, раз на то пошло. Хочешь, расскажу, что я ещё понял за это время?       — Расскажи.       Тэхён развернулся чуть больше лицом ко мне и уселся поудобнее, показывая этим, что ему есть много о чём сказать.       — Это мало связано с темой разговора, но я думаю, что это заставит тебя чувствовать себя лучше. Я много читал, когда приехал в Нью-Йорк. Больше, чем обычно. Скорее из страха, что мой стиль не придётся по душе преподавателям и однокурсникам. И тогда же я прочёл одну известную книжку Фромма. Там очень много идей о сущности любви, но всё, что я вынес из неё, это то, что любовь — это выбор. Я осознанно сделал и делаю выбор принимать тебя таким, какой ты есть. Я тебя принимаю не потому, что люблю, это два разных осознанных действия, понимаешь? Я выбираю принимать тебя и выбираю любить тебя. Это работает не так, словно я ткнул на рандомного человека и сказал себе, что буду его любить. Сначала моё сердце выбрало тебя, но одним сердцем долго любить вряд ли выйдет. Тогда ещё, задолго до чтения книги, я сказал себе: я буду любить этого человека до конца своих дней в той или иной форме. Рядом он или далеко. Эта любовь не будет делать мне больно, даже если сам Чонгук сделает. Но это будет он, а не моя любовь к нему. Я буду готов отпустить этого парня в любой момент. Возможно, только со временем, но отпущу. И всё равно любовь к нему продолжит жить во мне в любом случае. Ты выбрал остаться в Джексонвилле и справиться со всем в одиночку. Ты выбрал музыку. Я выбрал любить тебя.       Я слушал Тэхёна с замиранием сердца, постепенно поднимая глаза на его лицо. Он смотрел куда-то в стену, перебирая мои пальцы своими, страшась встретиться со мной взглядом. Я не ожидал от него ничего менее поэтичного и связанного с философией, психологией и чем угодно, чем он зачитывался поздно ночью. В этом был весь Тэхён — в больших словах и в настолько же больших действиях. Он звучал уязвленно, ибо никак иначе было невозможно выразить свои глубокие чувства и переживания, но я слышал в нём лишь силу. Силу его воли, решимости так твердо постоять за свои решения, даже если это решение заключалось лишь в сохранении чувств. Кто-то скажет, что это сделать невозможно. Но даже этот кто-то не поспорит с тем, что решение любить кого-то несмотря на причинённую боль требует смелости. Не глупости, когда человек просто хочет пострадать. Именно смелости.       И это действительно заставило меня чувствовать себя лучше. Даже с мыслями о матери в голове, даже с короткими вспышками сомнений в том, что музыка стоила всего этого кошмара. Слова Тэхёна перебивали всё плохое, что прошло через моё сознание за последний час.       — Ты не думаешь, что я слишком изменился за время жизни здесь, чтобы ты был настолько уверен, что эти чувства сохранились?       Тэхён отрицательно покачал головой, слабо улыбаясь.       — Нью-Йорк позволяет тебе в большей степени быть собой, поэтому я не сказал бы. Изменилось твоё поведение, но оно изменилось не из-за изменений в тебе самом, а из-за того, что твоё окружение позволило тебе вести себя так, как тебе комфортнее всего. А я люблю тебя любым.       Я лишь промычал в ответ, ощущая знакомое тепло в груди и одновременное неверие в услышанное. Я пока не был уверен, что знал, чем стоило ответить на такое признание, поэтому мысленно пообещал и себе, и Тэ подумать над этим.       — У меня к тебе есть вопрос, на самом деле. Не против, если я его задам?       — Задай.       — Ты хочешь, чтобы я с тобой съездил к твоему отцу?       Я слабо улыбнулся, наконец-то чувствуя облегчение. Я не ненавидел музыку и инструмент, хотя мог. Я был почти готов отпустить часть своей самоидентификации, связанной с семьёй, в которой я вырос. Это не будет моей попыткой отомстить матери и лишить её дополнительного источника доходов. Это будет моей личной попыткой полностью закрыть страницу с этой неприятной историей. Я был готов к тому, что могла начать писаться новая глава, но это было необязательно. Я был более чем рад продолжить эту.       — Хочу, Тэ, очень хочу.       И только к концу вечера я до конца осознал, что рассказал Тэхёну то, что так боялся. И что он задал мне прямой вопрос, вынуждая меня ответить на него, не увиливая. И это не чувствовалось искусственно, просто ново. И так, так хорошо.