Хорошие дети плачут молча

Часть II: Мои мольбы не услышит даже Кошмар.

Глава 11. Тень на фарфоре.

Прошло две недели. Четырнадцать дней в особняке Шляпника пролетели как один бесконечный, пёстрый и шумный карнавал. За это время меня обучали всему, чему только могли: Эллиот продолжал муштровать меня на стрельбище, а Блад подсовывал кипы бумаг с отчётами, заставляя искать в них нестыковки. В перерывах между пороховой гарью и сухими цифрами я отчаянно цеплялась за остатки прежней себя. Я старалась как можно чаще видеться с дядей Майком в саду и много рисовала в своём блокноте, пытаясь запечатлеть острые углы этого безумного места. Близнецы, Ди и Дам, стабильно пару раз в день вваливались ко мне, пытаясь вытащить «погулять» (что на их языке означало либо пытки безликих, либо опасные игры с топорами), но я научилась посылать их куда подальше с такой ледяной уверенностью, что они лишь восхищённо хихикали и убегали. Но иногда своего добивались, но я перенаправляла их энергию в более мирное русло. Слуги в доме перестали шарахаться от меня. Оказалось, если называть безликих по именам и не целиться в них из револьвера ради забавы, они становятся на удивление разговорчивыми. Некоторые из них даже помнили мою мать. Они шёпотом рассказывали, как Сесилия смеялась и как её доброта когда-то освещала эти мрачные коридоры. Постепенно страх перед Бладом выветрился, сменившись чем-то вроде осторожного паритета. Нет, мы не стали чудесным образом любящими отцом и дочерью. Наши разговоры всё ещё напоминали шахматную партию — сухие, формальные, полные недосказанности. Я принципиально не называла его отцом, обращаясь исключительно на «вы», а он, казалось, принимал эти правила игры с долей ироничного уважения.

***

— Это не чай, Ханна. Это оскорбление в жидком виде. Блад с брезгливым изяществом отодвинул от себя тонкую фарфоровую чашку с синим кантом, словно внутри плескался мышьяк, а не Дарджилинг весеннего сбора. Я стояла по ту сторону стола, чувствуя себя так, будто только что завалила годовой бухгалтерский аудит, хотя всего-навсего залила сухие листья горячей водой. — По-моему, цвет вполне подходящий, — осторожно возразила я, глядя на темноватую, мутную жидкость. — Цвет? — Блад приподнял бровь так высоко, что она почти скрылась под полями его цилиндра. Он поднял чашку за изящное ушко и посмотрел сквозь неё на свет окна. — Это цвет отчаяния. Ты передержала его ровно на сорок секунд. Вода была слишком горячей. Листья буквально сварились в агонии, отдав всю свою горечь. Он с тихим, полным трагизма стуком вернул чашку на блюдце. — Поразительно, — сухо произнёс он, откидываясь на спинку кресла и складывая руки на груди. — Ты вычисляешь процентные ставки по контрактам быстрее моего старшего счетовода. Ты стреляешь из крупнокалиберного револьвера, почти не моргая. Ты в состоянии заставить Ди и Дама убирать за собой игрушки. Но почему, во имя Безумного Часовщика, ты обращаешься с элитными сортами чая так, будто это сорняки, собранные твоим дядей на заднем дворе? Я стиснула зубы. Внутри меня немедленно взбунтовалась тридцатилетняя женщина, которая годами выживала на растворимом кофе и дешёвых чайных пакетиках. На кончике языка уже вертелось оправдание, готовое сорваться в любой момент. Да я вообще всю прошлую жизнь пила пакетированную пыль с ароматом бергамота, заваренную в пластиковом стаканчике за три минуты до планёрки! Но я вовремя прикусила внутреннюю сторону щеки, почувствовав солоноватый привкус крови. За одно упоминание «чая в пакетиках» глава мафии мог вполне легально приговорить к расстрелу. Это было бы преступлением против эстетики, а Блад прощал предательство куда охотнее, чем дурной вкус. — Найтмер не уделял внимания гастрономии, — ровным голосом ответила я, вытаскивая свой проверенный щит. — В мире снов вкус… иллюзорен. Главным была эффективность. — Эффективность, — поморщился Блад, словно это слово отдавало лимоном. — Какое вульгарное понятие для чаепития. Он резко поднялся с кресла, подошёл к сервировочному столику и властным жестом отодвинул меня в сторону. — Смотри внимательно. Второго такого шанса не будет. У меня нет времени воспитывать в тебе манеры с нуля, но позволить наследнице Дюпре подавать гостям помои я не могу. Его руки — руки человека, отдающего приказы об убийствах, — порхали над чайным инвентарём с пугающей нежностью. Он измерил температуру воды, не пользуясь термометром, а лишь прислушиваясь к звуку закипания в серебряном чайнике. — Вода должна быть на грани, Ханна. Не кипяток, убивающий жизнь, а горячий источник, пробуждающий её, — его голос стал тише, почти гипнотическим. Он бросил щепотку листьев в прогретый заварник. Воздух мгновенно наполнился тонким, терпким ароматом с нотками муската и весеннего леса. — Заваривание чая — это не процесс. Это диалог, — Блад плавно залил листья водой и перевернул крошечные песочные часы. — Ты не диктуешь чаю условия. Ты создаёшь для него идеальную среду, чтобы он раскрыл свои секреты сам. Точно так же, как мы делаем это с людьми. Понимаешь? Я внимательно следила за каждой песчинкой, падающей в стеклянной колбе. В его словах крылся не просто урок кулинарии. Это была его философия управления. — Понимаю, — тихо ответила я. — Если пережать — получишь горечь. Если недожать — останешься с пустой водой. Песочные часы опустели. Блад изящно перелил золотистый настой в чистую чашку и пододвинул её ко мне. Жидкость была абсолютно прозрачной, играющей на свету тёплыми янтарными бликами. — Пей, — коротко приказал он. Я осторожно взяла чашку обеими руками, чувствуя приятное тепло фарфора, и сделала маленький глоток. Вкус был невероятным. Никакой горечи, только насыщенная, многогранная терпкость, оставляющая долгое, сладковатое послевкусие. Это было похоже на жидкое золото. — Это… потрясающе, — искренне призналась я, поднимая на него глаза. — Разумеется, — самодовольно хмыкнул Шляпник, забирая свою чашку. — А теперь, когда ты поняла разницу между искусством и своими помоями, иди и тренируйся. И пока ты не заваришь мне чашку, достойную стоять на моём столе, к финансовым отчётам можешь даже не прикасаться. Он развернулся и направился к выходу из малой гостиной, но у самой двери на секунду задержался. — И, Ханна? — Блад слегка повернул голову, глядя на меня через плечо. — Да? — Если я узнаю, что ты решила облегчить себе жизнь и попыталась запихнуть заварку в тканевый мешочек, чтобы потом просто макать его в кипяток… я лично скормлю тебя Эллиоту. Дверь за ним бесшумно закрылась. Я осталась стоять посреди комнаты, крепко сжимая фарфоровую чашку, и нервно сглотнула. Кажется, он умел читать мои мысли. Или у меня всё было написано на лице.

***

Очередное наше совместное чаепитие проходило в малой беседке. Блад лениво помешивал ложечкой свой неизменный «Дарджилинг», который я, с горем пополам, таки заварила. — Скажи, Ханна, — начал он, и в его голосе проскользнула странная, почти человеческая нотка интереса, — как тебе жизнь в особняке? Ты уже привыкла к новому гардеробу и… нашему специфическому укладу? Тебе здесь нравится? Я отставила чашку, чувствуя себя уже достаточно смелой, чтобы не подбирать слова слишком долго. — Здесь сытно и безопасно, если не считать топоров за углом, — ответила я, глядя прямо в его чëрные глаза. — Но по-настоящему мне нравится только в саду. Мы с дядей Майком вчера нашли там удивительные дикие розы. Он говорит, что они пахнут точно так же, как те, что росли у нашего старого дома. Дядя Майк вообще очень много знает о растениях, он обещал научить меня прививать черенки. Знаете, с ним здесь гораздо спокойнее. Дядя Майк напоминает мне о доме. Я продолжала говорить, воодушевлённая темой, и не сразу заметила, как замерла рука Блада с ложечкой. Я не заметила, как его взгляд, до этого лениво-спокойный, вдруг потяжелел и потемнел, превращаясь в два непроглядных омута. Воздух в беседке внезапно стал холодным и густым, как перед грозой. — Дядя Майк, значит… — негромко повторил Блад. Его голос стал похож на шёлк, в который завернули бритвенное лезвие. — Слишком много «Майка» в одном предложении для леди из семьи Дюпре. Он резко выпрямился, и звон фарфора о мраморный стол прозвучал как выстрел. — К сожалению, наше чаепитие окончено, — отрезал он, не глядя на меня. — У меня внезапно появились дела, требующие немедленного вмешательства. Эллиот проводит тебя в комнату. Я оторопела. Блад встал и ушёл, даже не дождавшись моего ответа. Его походка была стремительной и хищной. Мне пришлось вернуться в свои покои в сопровождении хмурого Марча, совершенно не понимая, что я сказала не так. Неужели его так задело упоминание садоводства? Я мерилась шагами по комнате, чувствуя смутную тревогу. В особняке Шляпника затишье никогда не сулило ничего доброго.

***

Вечернее солнце окрашивало коридоры в кроваво-рыжий цвет. Я сидела на кушетке в одном из пустых холлов, пытаясь сосредоточиться на изгибах старинной фарфоровой вазы, запечатлеть её линии в своём блокноте. Но штрихи выходили дёргаными, рваными — предчувствие беды не давало покоя. — Госпожа Ханна! Госпожа! Ко мне подбежала Агнес — горничная, которая часто приносила мне завтрак и всегда была тихой, как мышь. Сейчас её лицо было бледным, как полотно, а глаза расширены от ужаса. Она рухнула передо мной на колени, заламывая руки. — Господин… он вывел Майка во двор… — сбивчиво зашептала она. — Там… господин сказал, что больше не потерпит… Я не стала дослушивать. Блокнот со стуком упал на пол, карандаш укатился под кушетку, но мне было всё равно. Я сорвалась с места и побежала по длинным коридорам, чувствуя, как внутри всё леденеет. Только не это. Пожалуйста, только не Майк. Когда я выскочила во внутренний двор, дыхание с хрипом вырывалось из груди. Картина, представшая предо мной, напоминала дурной сон: Эллиот, с каменным лицом, силой прижимал дядю Майка к земле, удерживая его за плечи. А прямо над ними стоял Блад. Он выглядел безупречно, холодно и пугающе спокойно, словно решал рядовой деловой вопрос. — Ты здесь лишний, — голос Блада резал воздух, как скальпель. — Ты своё отслужил. Твоё присутствие вносит хаос в порядок моей семьи. Он медленно, почти лениво поднял револьвер, направляя дуло в голову безликого. Дядя Майк даже не сопротивлялся. Он просто смотрел в землю, ожидая неизбежного. — Нет! — мой крик разорвал тишину. Я бросилась вперёд, не думая о пулях, не думая о последствиях. Я буквально рухнула на дядю, закрывая его своим телом, вцепившись в его поношенную куртку. — Отойди, Ханна, — процедил Блад. Его глаза сузились, превратившись в две тонкие щели чёрного льда. — Убирайся в свою комнату. Это не игра. — Никогда! — я подняла голову, глядя ему прямо в лицо. — Вы не посмеете! — Не испытывай моё терпение, — он сделал шаг вперёд, и тень от его цилиндра накрыла нас обоих. — Он забивает твою голову мусором. Он мешает тебе стать той, кем ты должна быть. Дюпре не нуждаются в жалости к слугам. — Вы просто не имеете права! — яростно закричала я, чувствуя, как по щекам текут слëзы обиды и бессилия. — У вас нет права ни на каплю ревности в мою сторону! Вы не были рядом четырнадцать лет, а он — был! Если вы убьёте дядю Майка, клянусь… я наложу на себя руки прямо здесь, с ненавистью к вам в сердце! Вы получите свой труп Дюпре, раз вам так важна чистота рядов! Блад замер. Дуло револьвера дрогнуло. Он долго, невыносимо долго смотрел на меня, и в этом взгляде боролись жажда контроля и что-то ещё, глубоко скрытое под маской Шляпника. Ярость в его глазах медленно сменилась глухим, мрачным оцепенением. — Вот как… — выдохнул он. Блад медленно опустил оружие и убрал его в кобуру. — Хорошо. Раз он так тебе дорог, я оставлю его в живых. Я не успела облегчённо вздохнуть, как он добавил ледяным тоном: — Но он здесь больше не работает. С этой минуты ему запрещён вход на территорию особняка. Эллиот, выпроводи его. И если я увижу его здесь снова — никакие клятвы его не спасут. — Я согласна, — прошептала я, сжимая руку дяди напоследок. — Только отпустите его. Эллиот рывком поднял Майка на ноги. Дядя успел лишь коротко взглянуть на меня. В этом взгляде была бесконечная грусть и негласное «прощай». Когда их фигуры скрылись за воротами, я медленно поднялась с колен, отряхивая испачканное платье. Блад сделал движение в мою сторону, возможно, желая что-то сказать, но я отшатнулась от него, как от прокажённого. — Вы чудовище, — голос мой сорвался на хрип. — Самое настоящее, бездушное чудовище. Я развернулась и бросилась в особняк. Вбежав в свою комнату, я захлопнула дверь и провернула ключ. Только здесь, уткнувшись лицом в подушку, я дала волю рыданиям, ненавидя этот роскошный дом, эту Страну Сердец и человека, которого мне приходилось называть отцом.

***

Слëзы выжгли всё внутри, оставив лишь пустую, звенящую оболочку. Я не помню, как провалилась в сон. Кажется, сознание просто отключилось, не в силах больше выносить тяжесть этого дня. Но тишина была недолгой. Комната вдруг наполнилась знакомым запахом сырости и каких-то терпких лекарственных трав. Силуэт Найтмера соткался прямо из лунного света, падающего на кровать. Он сидел в кресле напротив, бледный и полупрозрачный, как затихающее эхо. — Ты слишком жестока к нему, Ханна, — его голос прозвучал в моей голове мягко, с оттенком удушливого кашля. — Не стоит так рубить с плеча. В этой стране слова ранят глубже, чем пули. Я приподнялась на локтях, чувствуя, как веки опухли от недавних рыданий. Гнев, который, казалось, утих, вспыхнул с новой силой. — Жестока? — я горько усмехнулась. — Он едва не убил единственного близкого мне человека! Он вышвырнул Майка, как старый мусор, только потому, что тот напоминал мне о доме. Ты называешь это «не рубить с плеча»? Найтмер тяжело вздохнул, прикрыв глаза рукой. — Ты видишь только тиранию, дитя. Но посмотри внимательнее. Блад Дюпре — человек, который не умеет чувствовать «нормально». Для него привязанность — это слабость, а слабость — это смерть. Если он начал ревновать тебя к безликому… если он пошëл на риск, обнажив свои чувства перед Эллиотом и слугами… значит, он постепенно проникся к тебе. Он начал тобой дорожить. Его гнев — это лишь извращëнная форма страха тебя потерять. Я резко села на кровати, сжимая одеяло до белизны в костяшках. — Дорожить? Да он дорожит мной как ценным экспонатом в своей коллекции! Как новым револьвером, который жалко поцарапать! — я перешла на шипение, глядя прямо в бесцветные глаза Найтмера. — Мне плевать на его «извращëнные формы». Если любовь в этом доме выражается через дуло пистолета, то мне она не нужна. — Ханна, ты не понимаешь… — Найтмер попытался податься вперëд, но зашёлся в приступе кашля. — Это ты ничего не понимаешь! — я указала рукой на дверь. — Уходи. Проваливай из моих снов, Найтмер. Иди лечи свою астму и философствуй с кем-нибудь другим. Я не собираюсь сочувствовать чудовищу только потому, что оно решило, будто я его собственность. Найтмер печально покачал головой, и его фигура начала медленно растворяться, сливаясь с ночными тенями. — Ты слишком похожа на него, — донëсся его слабеющий шëпот. — Такая же гордая. Такая же одинокая… Когда он исчез, я снова осталась в темноте. Сердце колотилось где-то в горле. Я знала, что за дверью, в коридоре, наверняка стоит стража, а в соседней комнате за стеной сидит человек, которого я ненавижу так же сильно, как начинаю узнавать в зеркале. Я легла обратно, уставившись в потолок.

***

Шли дни, сливаясь в одну серую, душную пелену. Я принципиально не переступала порог своей комнаты, превратив её в добровольную одиночную камеру. Если Блад хотел, чтобы я была частью его «порядка», то мой порядок теперь ограничивался четырьмя стенами и запертым замком. Первое время ко мне пытались прорваться близнецы. Ди и Дам колотили в дверь, требуя, чтобы я вышла «посмотреть на новую пыточную» или поиграть в прятки в подвалах. Я отвечала им через дверь, сначала зло, а потом просто устало. Мы наладили какой-никакой контакт: они подсовывали мне под дверь сладости и дурацкие записки, а я рисовала им в ответ карикатуры на Эллиота. Это было моим единственным развлечением, позволявшим не сойти с ума от тишины и мыслей о Майке. Эллиот приходил трижды в день. Его тяжёлые шаги я узнавала за версту. Он приносил еду и чистое бельё, каждый раз задерживаясь у двери. — Эй, малявка, долго ты ещё будешь изображать из себя затворницу? — ворчал он, ставя поднос на пол. — Босс не в духе. Весь особняк на ушах стоит. Ты хоть поела бы нормально, а то кожа да кости остались. Однажды он принёс большой сверток — новую одежду, которую Блад велел пошить ещë до всего этого. Практичные жилеты, узкие брюки, плащи из дорогой, плотной ткани. Я затащила свёрток внутрь, но даже не развернула его. Вещи от него пахли его миром, его правилами, его властью. Постепенно я перестала открывать дверь даже для мальчиков и Марча. Мне казалось, что если я увижу кого-то из них, то не выдержу и либо сорвусь на крик, либо окончательно сломаюсь. Я сидела на подоконнике, глядя в сад, где больше не было дяди Майка, и слушала глухие голоса за дверью. — Ханна, ну открой! У нас есть дохлая мышь, она очень смешная! — канючил Ди. — Уходите, — коротко бросала я, не оборачиваясь. Я слышала, как они разочарованно вздыхали и уходили. С Эллиотом общение и вовсе свелось к коротким «поставил» и «забрала». Я чувствовала, как в этой изоляции я становлюсь всё больше похожей на призрак. Но в глубине души я знала: Блад где-то там, за этой стеной, за этими дверями. Он ждёт. Он выжидает, когда я сдамся. Но я не сдавалась. Я просто исчезала, превращая свою комнату в крепость, из которой не было выхода ни для него, ни для меня самой.