Хорошие дети плачут молча

Часть II: Мои мольбы не услышит даже Кошмар.

Глава 12. Безмолвие за дверью.

Блад Дюпре умел ждать. Терпение было его главным оружием, отточенным годами интриг и перестрелок. Первые два дня заточения Ханны он мастерски делал вид, что ничего не изменилось. Подумаешь, девчонка заперлась в комнате. У него не было дочери четырнадцать лет — и не было дальше. Особняк функционировал как часы, Эллиот всё так же нервно дергал ушами, а чай подавали строго по расписанию. Но постепенно тишина в крыле напротив его спальни начала давить на него, словно опускающийся потолок пыточной камеры. Давление шло со всех сторон. Найтмер, эта астматическая пародия на совесть, приходил в его сны почти каждую ночь, читая нудные нотации о «семейных узах» и «хрупкости детской души». Блад просыпался в холодном поту, с трудом сдерживая желание прострелить подушку. Эллиот, верный заяц, демонстративно молчал, но его взгляды, полные молчаливого неодобрения, кололи Блада под лопатки острее любого штыка. Даже близнецы, Ди и Дам, притихли. Они больше не носились по коридорам с воплями, а уныло бродили под дверью Ханны, напоминая брошенных щенков, лишившихся любимой игрушки. Хуже всего было то, что Блад начал замечать странности за самим собой. Прошло всего две недели. Какие-то жалкие две недели с того момента, как эта строптивая девчонка с его глазами ворвалась в его жизнь. Но какого-то чёрта её отсутствие стало физически ощутимым. Мир внезапно потерял остроту. В шахматы играть было не с кем — Эллиот проигрывал в пять ходов, а близнецы просто съедали фигуры. Разбирать отчёты о поставках оружия стало смертельно скучно без её цепкого, критического взгляда, который она бросала из-под бровей. Даже чай, его любимый «Дарджилинг», казался безвкусным кипятком. Сидеть в беседке одному было невыносимо. И Шляпник сдался. Сначала он просто приходил к её двери поздно ночью. Стоял молча, глядя на дубовые панели, курил, стряхивая пепел прямо на ковёр, и уходил, так и не решившись постучать. Затем он начал задерживаться дольше. Он слушал её дыхание через щель, пытаясь понять, спит она или просто игнорирует его присутствие. В одну из таких ночей, когда лунный свет заливал коридор мертвенным блеском, Блад сделал то, чего не делал никогда в жизни. Он медленно опустился прямо на пол, прислонившись спиной к двери её комнаты. Великий Босс мафии сидел на ковре, вертя в пальцах сорванную в саду розу. — Ханна, — негромко произнёс он, и его голос в тишине прозвучал непривычно хрипло. — Ты ведь знаешь, что это бессмысленно. Ответа не последовало. Только глухая, ватная тишина за дверью. — Ты думаешь, я чудовище? — он горько усмехнулся, глядя на кончик своей трости. — Возможно. Но в этом мире только чудовища выживают. Я избавился от него, чтобы защитить тебя от слабости. Ты должна была понять… Он замолчал, ожидая хотя бы звука отодвигаемого стула или гневного возгласа. Но Ханна молчала. Она выстроила между ними стену гораздо более прочную, чем дубовая дверь. И Блад, впервые за долгие годы, почувствовал, что проигрывает партию, в которой сам же и установил правила. Блад начал приходить и днём. Теперь это стало своего рода ритуалом, скрытым от глаз большинства слуг, но прекрасно известным Эллиоту и близнецам. Босс мафии, чей авторитет держался на страхе и безупречной выдержке, часами просиживал в коридоре, прислонившись к дверному косяку. Иногда Ханна отвечала. Её голос, приглушенный дубовой панелью, сочился ядом и горечью. — Уходите, — бросала она. — Или у вас закончились безликие, которых можно выгнать? Иногда из-за двери доносился странный шум. Грохот, глухой удар и негромкое шипение сквозь зубы. Упала со стула. Или вместе со стулом, запутавшись в собственных ногах. Блад невольно усмехался в такие моменты. Неуклюжая. Весь его аристократизм и грация словно испарились, не доставшись ей ни в какой мере, и эта её человеческая слабость, эта «несовершенность» задевала в нём какие-то забытые струны. Постепенно он добился подобия диалога. Они начали играть в шахматы вслепую: он называл ход в коридоре, она, после долгой паузы, отвечала из комнаты. Они обсуждали документы — он просовывал отчеты в щель под дверью, а через час забирал их, испещрëнными её острыми, язвительными комментариями на полях. Но в один момент всё прекратилось. На его «е2-е4» не последовало ответа. Ни через час, ни через три. На следующее утро тарелка с завтраком, оставленная Эллиотом, так и стояла нетронутой. Близнецы, которые раньше могли выудить из неё хотя бы сердитое «отвяжитесь», теперь лишь растерянно переглядывались, слушая мёртвую тишину внутри. — Она молчит, Блад, — Эллиот нервно теребил ремни кобуры. — Я стучал. Долго стучал. Она не вышла даже за водой. У Блада внутри что-то оборвалось. Дурное предчувствие, холодное и липкое, как туман Найтмера, заполнило лёгкие. Он мог бы выломать дверь прямо сейчас, но какая-то часть его понимала: если она решила исчезнуть, дубовая доска её не удержит. Он не стал ломать дверь. Вместо этого он молча развернулся, накинул плащ и приказал подать экипаж. — Босс, куда ты? — крикнул вслед перепуганный заяц. — В трущобы, — бросил Блад, и в его голосе было столько льда, что Эллиот невольно отступил.

***

Он лично отправился в тот дом, откуда была родом Ханна. В тот убогий переулок, который он презирал всей душой. Ему нужно было понять, что он упустил. Что заставило её замолчать? Возможно, ответы крылись не в золотых клетках его особняка, а там, в пыли и нищете, где она научилась быть такой невыносимо упрямой. Экипаж остановился у покосившегося крыльца. Блад вышел, брезгливо поправляя цилиндр. Он постучал в нужную дверь — ту самую, за которой четырнадцать лет жила часть его плоти и крови, о которой он предпочитал не вспоминать. Дверь со скрипом отворилась, и на пороге показался мужчина. Для любого другого это был бы просто очередной безликий в поношенной одежде, но Блад узнал эту осанку. Майк. Кажется, он был изрядно подвыпившим; от него разило дешёвым элем и застарелой горечью. — О-о-о… — Майк криво усмехнулся, опираясь плечом о косяк. — Какое созвездие сегодня выстроилось в ряд, что ваше благородие решило испачкать свои лакированные туфли в нашей грязи? Неужели чай в особняке закончился? Блад проигнорировал сарказм, хотя его пальцы сильнее сжали набалдашник трости. — Она заперлась в комнате, — сухо произнёс он, глядя прямо в пустоту там, где у Майка должно было быть лицо. — Сначала огрызалась. Потом просто шумела. А вчера замолкла. Совсем. Не выходит за едой, не отвечает ни мне, ни мальчишкам, ни Эллиоту. Хмель выветрился из Майка мгновенно, словно его окатили ледяной водой. Секундное замешательство сменилось вспышкой первобытной ярости. Он рванулся вперёд и мёртвой хваткой вцепился в дорогие лацканы плаща Блада, встряхнув его так, что цилиндр Шляпника едва не слетел. — Ты… ты что несёшь, ублюдок?! — прорычал Майк, прижимая Босса мафии к косяку. — Ты забрал её, обещал, что там она будет в безопасности! Ты запер её в своей золотой клетке и довёл до того, что она… — Хватит пороть чушь, — Блад даже не попытался оттолкнуть безликого, его голос был пугающе тихим. — У тебя есть право меня ненавидеть, но сейчас у нас нет на это времени. Нам нужно ехать. Сейчас же. В особняк. Майк разжал пальцы, его руки дрожали. Блад поправил плащ, его лицо оставалось каменной маской, но в глубине глаз плескалась непривычная тревога. — Если она что-то с собой сделала… — начал Майк, но Блад перебил его, уже разворачиваясь к выходу. — Мы не узнаем, пока не выломаем эту чёртову дверь. Живо в экипаж. Дорога назад казалась бесконечной. Экипаж летел по улицам, подпрыгивая на ухабах, а внутри царило тяжёлое, удушливое молчание двух мужчин, которые ненавидели друг друга, но были связаны одной-единственной девочкой, замолкшей за дубовой дверью. Когда они ворвались в холл особняка, Эллиот уже метался у лестницы, его уши нервно подëргивались. — Босс! Она всё еще молчит! Ди и Дам пытались подсмотреть в замочную скважину, но там темно! Блад и Майк, не сговариваясь, взлетели по лестнице. Остановившись перед дверью Ханны, Блад на мгновение замер. — Ханна! — Майк с силой ударил кулаком в панель. — Ханна, это я! Открой, слышишь?! Тишина. Такая плотная, что, казалось, её можно потрогать руками. Блад медленно достал револьвер, но Майк оттолкнул его плечом. — К чёрту пули, отойди! Майк разбежался и всем весом ударил в дверь. Раздался треск. Ещë раз. На третий раз замок не выдержал, и дверь с грохотом распахнулась, ударившись о стену. В комнату ворвался свет из коридора, широкой полосой разрезая густую, затхлую темноту. Блад первым делом почувствовал запах. Не пороха, не крови, а тяжёлый, сладковатый дух затяжной болезни и лихорадочного пота. Ханна лежала на постели поверх одеяла. Она не пыталась вскрыть вены или выпить яд, как он втайне опасался всю дорогу. Она просто… погасла. Её лицо, обычно такое живое и полное праведного гнева, теперь казалось высеченным из серого мела. Тёмные пряди волос прилипли к мокрому от пота лбу, а дыхание было таким слабым, что грудь едва вздымалась. Майк, не дожидаясь приглашения, рухнул на край кровати. Его грубые, мозолистые ладони коснулись её лица с такой нежностью, на которую, казалось, этот безликий не был способен. — Девочка моя… Малявка… — голос Майка дрожал, в нём больше не было яда, только бесконечная боль. — Да она же горит! Она совсем горячая! Блад замер на пороге. Трость, которую он всегда сжимал с такой уверенностью, сейчас казалась лишней, мешающей деталью. Впервые за десятилетия, проведённые в Стране Сердец, где смерть была лишь частью игры, а время — условностью, он почувствовал, как внутри что-то сжалось. Это не был холодный расчёт или раздражение. Это был страх. Настоящий, липкий, первобытный страх потерять ту единственную нить, которая внезапно связала его с реальностью. Он смотрел на её неподвижное тело и понимал: это сделал он. Не пулей, не ножом, а этим медленным, изнуряющим давлением, которое она, со своим упрямством Дюпре, предпочла вытерпеть до конца, прежде чем её организм просто сдался. Нервное истощение, голод и лихорадка сделали то, чего не смогли сделать враги мафии. Они сломили её. — Босс? — в дверях показался Эллиот, его глаза были огромными от ужаса. — Она… она что?.. Блад резко обернулся. Его лицо было бледнее, чем обычно, а взгляд стал таким острым, что Марч невольно втянул голову в плечи. — Она жива, — отчеканил Блад, и в этом коротком предложении было столько яростного приказа судьбе, что воздух в коридоре, казалось, задрожал. — Эллиот, живым или мёртвым, доставь сюда врача. Лучшего в этой чëртовой Стране. Если через десять минут его здесь не будет — я лично прострелю твои бесполезные уши. — Понял, Босс! — Эллиот сорвался с места, едва не сбив с ног близнецов, которые замерли в коридоре с притихшим, виноватым видом. Блад медленно подошёл к кровати. Он не посмел коснуться её, как это делал Майк. У него не было на это права, и он это знал. Он просто стоял рядом, возвышаясь над ней тёмной фигурой, и слушал её прерывистое дыхание. — Слышишь меня, Ханна? — прошептал он так тихо, что даже Майк не разобрал слов. — Не смей уходить. Мы ещё не доиграли эту партию.