Хорошие дети плачут молча

Часть II: Мои мольбы не услышит даже Кошмар.

Глава 13. Цена уступок.

Свет ударил по глазам, стоило мне лишь слабо приподнять веки. Я инстинктивно попыталась зажмуриться и отвернуться, но правую руку что-то неприятно потянуло. Сфокусировав мутный взгляд, я обнаружила тонкую трубку капельницы, змеящуюся к моему запястью. В комнате пахло не застоявшейся пылью и моим собственным отчаянием, а спиртом, какими-то терпкими лекарствами и свежевыстиранным бельём. Окно было приоткрыто, впуская прохладный воздух. На прикроватной тумбочке выстроилась целая батарея склянок. Я долго, глупо моргала, пытаясь собрать мысли в кучу. Что произошло? Я медленно, чувствуя себя так, будто мои кости отлили из чугуна, повернула голову. И замерла. На самом краю моей постели виднелась чёрная макушка. Блад спал. Босс мафии, Шляпник, человек, который наводил ужас на половину Страны Сердец, стоял на коленях прямо на ковре. Он положил скрещенные руки на край моего матраса, уткнулся в них лицом, совсем рядом с моей свободной рукой, и спал глубоким, тяжёлым сном. Это было настолько нереально, настолько выбивалось из всего, что я о нём знала, что я даже забыла, как дышать. Где его вечная трость? Где безупречная осанка? Поддавшись какому-то странному, совершенно нелогичному порыву, я слабо приподняла левую руку. Пальцы дрожали от слабости. Я осторожно опустила ладонь на его склонённую голову и слегка поворошила тёмные волосы. Пряди оказались жёсткими, густыми, совсем не такими шелковистыми, какими казались раньше. Блад проснулся мгновенно. Тело мафиози среагировало на прикосновение быстрее, чем разум: он резко вскинул голову. Секунду он смотрел на меня совершенно сонным, расфокусированным взглядом, в котором не было ни грамма его привычного холода или иронии. Просто уставший человек, который вдруг понял, что кошмар закончился. Затем осознание ударило его, как ток. Блад дёрнулся и тут же поднялся на ноги. Точнее, попытался. Его качнуло так сильно, что он вынужден был опереться рукой о стену, чтобы не упасть. Видимо, ноги совершенно затекли от долгого стояния на коленях. Он не сказал ни слова. Ни «как ты себя чувствуешь», ни «я же говорил». Он просто развернулся и, всё ещё слегка пошатываясь, вышел из комнаты, оставив дверь приоткрытой. Я даже не успела переварить этот нелепый побег, как в коридоре послышались тяжёлые, торопливые шаги. В спальню буквально ворвался Майк. — Малявка! — выдохнул он, и в этом звуке было столько облегчения, что у меня защипало в носу. Дядя кинулся к кровати, едва не сбив стойку с капельницей, и осторожно, боясь причинить мне боль, сгрëб меня в охапку. От него пахло свежим ветром, садом и немного табаком. Я уткнулась лицом в его плечо, чувствуя, как по щекам текут горячие, но на этот раз приносящие облегчение слёзы. Пока мы обнимались, я краем глаза заметила движение у двери. Блад стоял на пороге, прислонившись плечом к косяку. Выглядел он, откровенно говоря, паршиво. Идеально скроенный плащ отсутствовал, белая рубашка помялась и была расстëгнута на пару верхних пуговиц, а под глазами залегли такие тёмные тени, будто он не спал с того самого момента, как появился на свет. Цилиндра на нём тоже не было. Он молча наблюдал за нами. Никакого пистолета. Никакой ярости во взгляде. Только глухая, бездонная усталость. Дождавшись, пока Майк немного отстранится, проверяя, нет ли у меня жара, Блад наконец заговорил. Голос его звучал сухо и хрипло, словно он сорвал его или выкурил пачку сигар разом. — Я вернул его на работу. В должности старшего садовника. Майк обернулся, но Блад смотрел только на меня, его тёмные глаза казались почти чёрными в тусклом свете коридора. — Тебе… вам не запрещено видеться. Можете гулять в розарии, когда тебе станет лучше. Больше я эту тему не поднимаю. Он не стал извиняться. Дюпре не просят прощения. Но то, что он сейчас сделал — растоптал собственную гордость, отменил свой же приказ и признал поражение перед моим упрямством, — было громче любых извинений. Не дожидаясь ответа, Блад оттолкнулся от косяка, развернулся и скрылся в полумраке коридора. Когда его шаги окончательно стихли в глубине, Майк тяжело выдохнул и опустился на стул рядом с кроватью, пряча лицо в ладонях. — Три дня, малявка, — глухо произнёс он, глядя на меня покрасневшими от бессонницы глазами. — Три чёртовых дня ты горела в лихорадке и не приходила в себя. Я думал, мы тебя потеряем. Я удивлённо моргнула, переводя взгляд с капельницы на дверь, за которой скрылся Шляпник. Три дня? — А он… — я запнулась, не зная, как сформулировать вопрос. — Он всё это время был здесь? Дядя Майк усмехнулся, хотя в этой усмешке не было веселья. — Был здесь? Да он практически жил в этой комнате. Сидел на измене, как загнанный зверь. Врачи ходили по струнке, Эллиот на цыпочках приносил ему документы. Твой ненаглядный Босс решал дела, подписывал приказы о казнях и поставках прямо здесь, на этой самой тумбочке, лишь бы не выпускать тебя из виду. Я думал, он свихнётся или пристрелит кого-нибудь от нервов, но он… он просто сидел и смотрел, как ты дышишь. Я откинулась на подушки, переваривая услышанное. Образ жестокого, беспринципного Блада Дюпре никак не вязался с тем измотанным человеком, спавшим на коленях у моей кровати. Человеком, который переступил через свою гордость и вернул Майка только ради того, чтобы я очнулась. Мои пальцы невольно сжали край одеяла. Может быть, под маской чудовища в цилиндре скрывалось что-то ещё? Может, он не так уж и безнадёжен?

***

Наконец мне стало лучше. Лихорадка отступила, оставив после себя лишь лёгкую слабость, которая с каждым днём таяла всё быстрее. Следующие пять дней стали для меня своеобразным перемирием с самой собой и с этим странным домом. Я снова начала выходить из комнаты. Гуляла по саду, вдыхая аромат диких роз в компании дяди Майка, который теперь приглядывал за мной с удвоенной силой. Иногда к нам присоединялись близнецы. Ди и Дам всё так же таскали свои топоры, но вели себя на удивление смирно, ограничиваясь тем, что рассказывали мне кровавые байки и плели венки из одуванчиков. Я вернулась к учёбе с Эллиотом, который с явным облегчением снова начал орать на меня на стрельбище, и снова взялась за карандаши. Особняк словно выдохнул. Напряжение, висевшее в воздухе, рассеялось. На шестой день я приняла решение. Спустившись на кухню, попросила слуг накрыть стол в малой беседке. Той самой, где наш последний разговор закончился катастрофой. Я сама выбрала заварку, сама расставила чашки. А затем попросила Эллиота передать отцу приглашение. Блад пришёл ровно в назначенное время. Он всё ещё выглядел уставшим: тени под глазами не исчезли до конца, а в движениях не хватало привычной хищной плавности. Но той пугающей измождённости в нём уже не было. На нём снова был его безупречный костюм, хотя цилиндр он оставил в кабинете. Он сел напротив меня, молча наблюдая, как я разливаю горячий «Дарджилинг» по фарфоровым чашкам. — Вы пришли, — тихо сказала я, пододвигая к нему чашку. — Я не мог проигнорировать приглашение леди, тем более когда эта леди — хозяйка чаепития, — он сделал глоток, и уголок его губ едва заметно дрогнул. — Идеальная температура. У тебя наконец-то получилось, Ханна. Мы помолчали. Тишина была не тяжёлой, а скорее выжидательной. Я смотрела на пар, поднимающийся над чашкой, и собиралась с мыслями. Пора было закрыть ту дверь в прошлое, которая не давала нам обоим дышать. — Маме было очень плохо, — наконец произнесла я. Мой голос дрогнул, но я заставила себя посмотреть ему прямо в глаза. — Все эти годы. Она улыбалась, она старалась ради меня, но я же видела. Она угасала. Ей не хватало этого мира, не хватало… вас. Блад не шелохнулся. Его лицо превратилось в непроницаемую маску. — Она так сильно вас любила, — продолжила я, чувствуя, как к горлу подступает ком, но слёз не было. Я уже выплакала их все. — До самого конца она рассказывала мне истории. Она искренне верила, что если мы когда-нибудь встретимся, то обязательно поладим. Что мы… похожи. Я замолчала, ожидая чего угодно: гнева, раздражения, того самого ледяного тона. Но Блад лишь медленно поставил чашку на блюдце. Тонкий звон фарфора разрезал тишину сада. — Сесилия была слабой, — его голос звучал ровно, без капли жестокости, но с абсолютной, пугающей откровенностью. — Она выбрала этот путь, потому что не смогла вынести правил игры. Я не собираюсь лгать тебе, чтобы утешить. У меня нет к твоей матери никаких чувств. И никогда больше не будет. Она — страница, которую я перевернул много лет назад по чистой случайности. Моё сердце болезненно сжалось от его слов. Жестоко. Прагматично. В его стиле. Я опустила взгляд, чувствуя, как внутри снова разрастается холод. Но вдруг Блад подался вперёд. Его рука в белой перчатке легла на стол, пальцы почти коснулись моих. — Но, — тихо добавил он, заставляя меня поднять глаза. В его тёмном, как ночное небо, взгляде сейчас не было ни льда, ни мафии. Только странная, почти осторожная искренность. — Если ты не против… мы могли бы начать заново. Я могу постараться стать для тебя тем отцом, который тебе нужен. Я смотрела на его протянутую руку, на человека, который неделями сводил меня с ума, который довёл меня до лихорадки, но который три ночи спал на полу у моей кровати. Человека, который оказался моим отцом. Я глубоко вдохнула воздух, пахнущий дикими розами и крепким чаем, и накрыла его ладонь своей. — Я согласна, — твёрдо ответила я. И впервые за всё время моего пребывания в Стране Сердец Блад Дюпре улыбнулся мне по-настоящему.

***

Стратегия «железного кулака» была официально сдана в архив. Блад Дюпре, привыкший управлять территориями и рынками, внезапно обнаружил себя в роли антрополога, изучающего самый непредсказуемый вид во вселенной — четырнадцатилетнюю девочку. Первые дни он просто тенью следовал за мной. Это было жутковато: оборачиваешься в библиотеке, а там, в проёме между стеллажами, стоит Босс мафии и с бесстрастным лицом фиксирует, какую книгу я выбрала. Я чувствовала его взгляд на стрельбище, в столовой и даже когда рисовала в саду. Он не вмешивался, он… собирал данные. Вскоре я начала замечать плоды его тайных консультаций с Майком. На моей кровати стали появляться вещи, о которых я лишь вскользь упоминала в разговорах с дядей. Набор профессиональных угольных карандашей, о которых в этой Стране мало кто слышал. Редкий сорт северных яблок, которые я любила в детстве. Даже маленькая шкатулка с заколками, украшенными настоящими изумрудами, — подарок дорогой, пафосный и совершенно в стиле Дюпре. Но если Блад решил, что «мирный протокол» — это прогулка по парку, то он глубоко заблуждался. Мой опыт подсказывал: чтобы окончательно закрепить за собой право быть собой, я должна устроить ему проверку на прочность, которую не выдержит ни один мафиози. Я включила режим «трудный подросток». — Я уродливая, — заявила я, стоя перед огромным зеркалом в холле, как раз когда Блад и Эллиот спускались по лестнице для обсуждения какой-то важной сделки. Блад замер на третьей ступеньке. Эллиот чуть не врезался ему в спину, смешно дернув ушами. — Прошу прощения? — Блад приподнял бровь, поправляя перчатку. — Я. Уродливая. И жирная, — я с силой ущипнула себя за совершенно плоский бок и драматично всхлипнула. — Посмотрите на мои щёки! Они как у хомяка. В этом платье я выгляжу как мешок с картошкой. Вы специально выбрали этот цвет, чтобы подчеркнуть мою бледность? Вы меня ненавидите, да?! Эллиот издал странный звук, похожий на икоту, и начал медленно отступать к выходу. Блад же сохранил каменное лицо, хотя я видела, как в его глазах заметалась паника человека, перед которым тикает бомба с неизвестным механизмом. — Ханна, ты выглядишь… подобающе, — осторожно начал он, делая шаг ко мне. — Твой индекс массы тела, судя по отчетам врачей… — О боже, он считает мой индекс массы тела! — взвизгнула я, закрывая лицо руками. — Я для него просто цифра в отчете! Вы даже не можете сказать, что я красивая! — Ты красивая! — рявкнул Эллиот из дверного проема, не выдержав накала. — Честное заячье слово, ты самая симпатичная малявка в этом поместье! Босс, скажи ей! Блад бросил на Марча испепеляющий взгляд. — Ханна, — он подошёл ближе, его голос был непривычно тихим. — Ты — Дюпре. У тебя мои глаза и черты лица. Ты априори не можешь быть некрасивой. Это… логическая невозможность. Я посмотрела на него сквозь пальцы, наслаждаясь тем, как Босс мафии пытается подобрать слова в области, где не работают ни угрозы, ни взятки. — Правда? — шмыгнула я носом. — А почему тогда Ди и Дам сказали, что я похожа на испуганную цаплю? — Потому что завтра они будут тренироваться на стрельбище в качестве живых мишеней, — отрезал Блад, и в его голосе прорезались привычные стальные нотки. Такие сцены повторялись по три раза на дню. Я рыдала из-за «неправильного» оттенка ленты в волосах, запиралась в ванной, потому что у меня «выскочил прыщ размером с гору» (которого не было), и требовала немедленно перекрасить стены в моей комнате, потому что они «давят на мою творческую натуру». Блад держался. Он заваливал меня платьями, сладостями и редкими безделушками, но я видела, что его ресурс терпения на исходе. Он мог спланировать переворот в Стране, но не знал, что делать с девочкой, которая пять минут назад была счастлива, а сейчас ненавидит весь мир из-за формы собственного носа. Вечером того же дня я случайно подслушала его разговор с Эллиотом в кабинете. — Марч, это выше моих сил, — голос Блада звучал по-настоящему надломленно. — Она спрашивает меня, не слишком ли у неё широкие лодыжки. Что я должен на это отвечать? Я Босс клана, а не модистка из трущоб! — Босс, при всём уважении… — Эллиот замялся. — Нам в этом доме не хватает… ну, кого-то, кто понимает в девичьих делах. Мы тут все… с пушками и топорами. Наступила долгая пауза. Я прильнула к замочной скважине. Блад сидел в кресле, подперев голову рукой. Его взгляд упал на приглашение с золотым гербом в виде сердца, лежавшее на краю стола. — Ты прав, Эллиот, — медленно произнес Блад. — Есть только одна женщина, способная приручить этот хаос. И, боюсь, мне придётся пойти на сделку с дьяволом. Точнее, с Королевой. — Ты хочешь позвать… её? — Эллиот побледнел. — Но Босс, ты же не говорил ей о Ханне! Она же… она тебя казнит, а потом нас всех четвертует за скрытность! — Вивальди — моя сестра, — Блад выпрямился, и его глаза хищно блеснули. — Настало время познакомить Королеву Сердец с её племянницей. В конце концов, если кто и знает, как носить корону и при этом не сойти с ума от собственного отражения в зеркале, то это она. Я отпрянула от двери, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Вивальди. Королева Сердец. Кажется, мои подростковые истерики привели к тому, что в особняке Шляпника скоро станет очень жарко. И на этот раз шахматная партия обещала быть по-настоящему королевской.

***

Визит Королевы Сердец в особняк Шляпника напоминал стихийное бедствие, облачённое в шёлк и кружева. Когда её карета затормозила у входа, даже безликие замерли, боясь дышать, а Эллиот, кажется, всерьёз рассматривал вариант дезертирства в леса. Я стояла в главном холле рядом с Бладом. Он был застёгнут на все пуговицы, цилиндр сидел идеально, но я чувствовала, как от него исходят волны едва сдерживаемого напряжения. Двери распахнулись. Вивальди не вошла — она вплыла, наполняя пространство ароматом роз и ледяным величием. Её взгляд, острый, как гильотина, скользнул по брату и замер на мне. Наступила тишина. Секунда, две, пять. Блад, который обычно никогда не заговаривал первым, кашлянул. — Вивальди, позволь представить тебе… — Замолчи, Блад, — оборвала его Королева. Её голос был подобен звону хрусталя. Она подошла ко мне вплотную. — Те же глаза. Тот же упрямый разворот плеч. Она протянула руку и коснулась моего подбородка, заставляя поднять голову. В её глазах промелькнуло что-то похожее на узнавание и… глубокую, затаённую боль. — Значит, это правда, — прошептала она. — У Шляпника выросло сердце, а он и не заметил. Вечер мы проводили вдвоём в моей комнате. Вивальди настояла на этом, выставив Блада за дверь с таким видом, будто он был нашкодившим лакеем. Она сидела в кресле, величественная и пугающая, пока я, окончательно расслабившись (тридцатилетняя женщина внутри меня всегда знала, что с «главной женщиной в семье» лучше дружить), выкладывала ей всё. Я рассказала о матери. О том, как Сесилия ждала его четырнадцать лет. О том, как она угасала в нищете, пока «великий Босс» играл в свои мафиозные игры. О том, как он вышвырнул её из своей памяти, стоило ей пересечь границу. Чем больше я говорила, тем сильнее бледнела Вивальди. Её веер в какой-то момент просто треснул в тонких пальцах. — Он… он оставил её там? — её голос дрожал от едва сдерживаемого гнева. — Он знал, что она ждёт ребёнка, и позволил ей гнить в безвестности? — Он… не поверил маме, что она беременна от него, — добавила я, подливая масла в огонь. — И не знал обо мне, пока я не пришла сама, тётя. Слово «тётя» подействовало как детонатор. Вивальди рывком поднялась, и её юбки зашуршали, как чешуя разъярённого дракона. Она не стала тратить время на утешения. Она просто вылетела из комнаты, и через секунду из коридора донёсся звук, который я буду помнить вечно: звук хлёсткой пощёчины и звон упавшего цилиндра. — Ты чудовище, Блад! — её крик, должно быть, слышали даже в замке Королевы. — Ты всегда был высокомерным идиотом, но это?! Оставить женщину своего рода, носительницу твоей крови, умирать в одиночестве?! Ты не достоин этого ребёнка! Ты не достоин даже пыли на её туфлях! Я приоткрыла дверь и увидела эпичную картину: Блад стоял, прижав руку к щеке, на которой наливался багровый след. Его цилиндр сиротливо валялся у ног Эллиота, который вжался в стену, пытаясь стать невидимым. — Вивальди, это было давно… — начал Блад, но Королева не дала ему закончить. — Давно?! Для крови нет понятия «давно»! Ты будешь заглаживать эту вину до конца своих дней, если не хочешь, чтобы я лично сравняла твой особняк с землёй! Несмотря на грандиозный скандал, Вивальди осталась. И, как ни странно, она действительно помогла. Она взяла на себя то, в чём Блад был абсолютно бессилен. Она привезла своих лучших модисток, которые за день превратили мой гардероб из «унылого аристократизма» в нечто, подчёркивающее мою индивидуальность. Она показала мне, как пользоваться своей красотой и статусом как оружием, а не как обузой. Но главное — она стала тем буфером, который был нам необходим. — Послушай нас, дитя, — сказала она мне позже, помогая выбрать украшение. — Твой отец — эмоциональный калека. Он не понимает чувств, он понимает только обязательства. Но раз уж ты здесь, мы сделаем из тебя такую Дюпре, перед которой будут склоняться не из страха перед пулями, а из уважения к силе. Блад в эти дни ходил тише воды, ниже травы. Он всё ещё пытался «изучать» меня, но теперь делал это под надзором сестры, которая при малейшей его попытке проявить холодность одаряла его таким взглядом, что он невольно поправлял воротничок. Однажды вечером, когда мы втроём сидели на террасе, Блад неожиданно произнёс, глядя куда-то в темноту сада: — Я не знал, Вивальди. Я действительно не знал, что она… так жила. — Это тебя не оправдывает, — отрезала Королева, но на этот раз в её голосе не было яда. — Но у тебя есть шанс не совершить ту же ошибку дважды. Блад перевёл взгляд на меня. В его глазах я увидела странную смесь признательности сестре и искреннего, глубокого раскаяния, которое он никогда не облечёт в слова. Благодаря Вивальди я поняла: в этом доме я больше не одна. У меня появилась союзница, которая могла поставить на место даже самого Шляпника. И, судя по тому, как Блад начал советоваться со мной по поводу цвета новых штор (что было для него верхом падения достоинства), лёд действительно тронулся. — Знаешь, — шепнула мне Вивальди, когда мы прощались у кареты через неделю. — Если он снова начнёт нести чушь про «слабость» — просто напомни ему, что мы всё ещё умеем бить наотмашь. Я улыбнулась. Жизнь в особняке Дюпре обещала стать чертовски интересной.