Страшный сон

Кэйе снится, что он сидит на сырой земле. Он буквально способен почувствовать исходящий от нее влажный отвратительный холод и даже запах. Это немного радует — мужчина знает, что это сон, но ничего не может сделать по собственной воле. Все-таки приятно ощущать, что ты видишь сон и запомнишь, такой детальный до звона. Вокруг него то ли очень высокая, почти по колено, трава, то ли цветы — он не в силах этого понять, как не напрягает мозг. От этой растительности тоже пахнет сыростью. Кэйа поднимает голову, чтобы узнать, какое над ним небо, но вместо него видит большую темную фигуру. Сначала мужчину охватывает страх — он сидел один в такой интимной тишине, и это один уже было основой незримой защиты, теперь разрушенной, но спустя мгновение он вдруг осознает, что это Дилюк. Липкий страх не отступает, но Альберих говорит себе, что все в порядке. Пусть это и не тот, кому он был бы исключительно и честно рад, но он не может сделать ничего плохого. Впрочем, он почему-то знал, что дальше будет только хуже. Как во многих полуосознанных снах, в которых ты приобретаешь какое-то чувство, и весь сон начинает ему подчиняться. Дилюк, казалось, не видел ничего странного в этой встрече. Наоборот, он был рад и, вроде бы, улыбался. Кэйа попробовал ему ответить тем же, но лицо не поддалось. Из горла тоже ничего не вырвалось. Тогда Рагнвиндр подошел к нему, нагнувшись, как над маленьким ребенком, и что-то сказал. Что — было непонятно, но его голос, его чертов голос, который капитан кавалерии всегда узнает и всегда помнит, держит где-то в подсознании, его голос прозвучал так ясно и четко, будто он говорил это в реальной жизни. И Кэйа испугался. Что будет дальше он мог сказать уже сейчас, но оно все равно доводило до исступления. Красноволосый мужчина вдруг дернул на груди свой камзол, обнажив сразу ребра, на которых даже не было рубашки. Это были кривые золотистые ребра, расходившиеся в разные стороны подобно щетке на граблях, острые, что ими можно было бы убить. Они сверкнули, ослепив, доведя до какого-то праведного исступления. Мужчина хотел зажмуриться, крикнуть, чтобы Дилюк прекратил, но не мог. Он продолжал смотреть на тонкие убийственные пруты, а под ними, держась на тонких жилах, ведших прямо к шее, держался кровавый комок. Он обливался кровью и не бился — это тоже испугало и заставило смотреть еще жаднее. Где именно в нем находилось отверстие и как оно продолжало вырабатывать такое огромное количество жизненного сока без единого, даже слабого движения, было загадкой, но в голову и не приходил этот вопрос. Будто услышав пушечный выстрел, Кэйа сорвался с места и, чувствуя за своей спиной ту же неподвижную страшную фигуру, бросился бежать. Он бежал с трудом и все время чувствовал, что сейчас упадет на рыхлую сырую землю и тогда больше не сможет встать. Его ноги устали как после настоящего марафона, хотя он не мог добежать даже до края крошечной поляны. Наверное, он задохнулся бы во сне, если бы его не остановили. Огромное тело, выросшее без ведома откуда, преградило ему путь. Холод, исходивший от земли, мужчина почувствовал на собственном позвоночнике и, обернувшись, увидел, что его накрывают всем туловищем. Он хочет рыпнуться вперед, но второй Дилюк останавливает его, и он ударяется в его теплую грудную клетку. В ней бьется горячее сердце, и его толчки можно почувствовать оледеневшей от страха щекой. Оно греет, вся его грудь, материальная, твердая, под которой есть грудина и кожа, вся она будто спасает его на какое-то время. Пока сзади не обрушивается удар, и Кэйу вовлекает в холод, он чувствует легкие уколы прямо в спину. Все тело обволакивает острыми прутами страшных нечеловеческих ребер, и к рубашке прилипло то жуткое месиво, которое Альберих окрестил сердцем. Хотя, возможно, это просто какой-то мотор в этом ужасном гниющем человеке — мертвом, естественно. Его хребет изнутри колет своей остротой прямо в позвоночник капитану кавалерии, и он чувствует, как вспарывается его кожа. Руки пытаются сломать чужие захлопывающиеся ребра, но это также невозможно, как неподготовленному человеку согнуть толстый лист жести, хоть они и выглядят как буквально рыбьи. Крик вырывается из горла, когда собственные позвонки уже сдвигаются вперед, давая место чужим, заточенным, желто-золотым от времени и нечеловечности существа. Это ужасно больно, но куда больше это страшно. Его буквально выдавливают, ему давят на спину мертвым кровавым комком, который вот-вот каким-то невероятным способом окажется внутри него и заменит в нем сердце, будто пустота способна тоже давить и вытеснить все его органы, чтобы они попадали на сырую мерзкую земли прямо к ногам, показывая, что ни они, ни он сам уже не принадлежат ему. Дилюк, тот теплый и настоящий Дилюк стоит, опустив голову. Верно, ему отвратительно смотреть, и Альберих его понимает. Ему, наверное, страшно прикоснуться к ледяной руке и ощутить только тонкие кости, ему страшно скользнуть алым взглядом по ребрам, сделанным будто из золота, блестящим и отвратительным, которые покрывают тело капитана тонкой сеткой, через которую все равно не пробраться. Он окружен и прижат прямо сквозь рубашку, и у него на спине, вероятно, сейчас огромное кровавое пятно. Органы, конечно, не попадали к сапогам его милого и какого-то отстраненного Дилюка, но они сдавленны и смяты. Легкие невозможно распрямить вдохом, но это будто и не требуется. Кэйа задержал дыхание, но, видимо, он может продержать его так, вися на чужих ребрах, еще целую вечность без каких-либо мучений. Чужие позвонки вонзились в спину, оттолкнув родные, и это тоже не мешает и не причиняет боли или вреда. Он держится за них, и все в порядке. Вдруг Дилюк дергает за холодную кисть и та, вместо того, чтобы обломаться, движет за собой и все тело, снимая с позвонков. Это уже чертовски больно и тяжело, из спины вынимают будто сотни ножей для бумаги, и ребра, что давили на живот и не давали доступ ненужному воздуху, теперь буквально калечат. Но они ломаются с такой легкостью, будто это действительно рыбьи косточки, и мужчина падает прямо на землю, к ногам освободившего его. Страх, несмотря на все то, что еще не закончилось, отступает прямо стремительно, и Кэйа просыпается. Сначала ему кажется, что он действительно лежит на примятой земле, но потом он понимает, что это теплая простынь. Легкий свет, падающий из окна, позволяет оглядеть знакомую комнату. На ребра давит разве что собственная ладонь, под них подложенная, а спина болит только в одном месте — прямо на кости под шеей. Кэйа оборачивается резко даже не для того, чтобы произвести эффект неожиданности, а потому, что его неожиданно оказывает волна дикого страха. Перед глазами в темноте предстает чье-то темное лицо, и Альберих готов уже кричать, просто чтобы высвободить сдавивший ужас, но осознает, что это мягкое и спящее лицо Дилюка. Его Дилюка. Тот переворачивается на другой бок, и Кэйа, чувствуя, как медленно сердце обретает здоровый ритм, расслабляется, упав обратно на подушку. Это был глупый, бессмысленный сон, и он рад, что даже в нем его смог спасти самый дорогой человек.