Мышка в клетке

Просыпаться в квартире Егора Николаевича было всё ещё странно. И стрёмно. Очнулись мы с математиком одновременно: он вскочил от жажды, а я услышала очень громкие и жадные глотки. Когда удалось поднять тяжёлые веки и с огромной силой взглянуть на учителя, он сразу заметил меня и без лишних слов протянул бутылку с минеральной водой. Самое то во время похмелья, — я сразу прижалась губами к горлышку и начала пить — огромными глотками, чуть ли не проливая драгоценную газировку. По взгляду преподавателя можно было сразу понять, что он всё помнил, а ещё ему стыдно. Знал бы он, что мне стыдно вдвойне, и вообще хочется сразу подорваться с этого дивана и улететь обратно к себе в квартиру, но мои ноги сейчас просто ватные, и вставать на них, — очень плохая идея. Я корила себя, посылала нахер и давала звонкие пощёчины — ну и зачем я вчера пришла сюда, к нему? Как будто Егор Николаевич маленький мальчик, не способный справиться с собственным горем сам, а я пиздец какой психолог, раз отважилась спуститься и даже выпить с учителем алгебры и геометрии. Неловко. А ещё я всё помню. И Булаткин, видимо, тоже. — Слушай… давай договоримся и забудем то, что было ночью. Я перебрал с алкоголем и пошёл к тебе.. нет, я ни о чём не жалею, просто ты ученица, а я преподаватель… — осторожно начал лепетать математик, отчего я закатила глаза, хмыкнула и перевернулась на бок, закрывая уши двумя небольшими подушками, дабы не слышать этот всё ещё нетрезвый бред. — Завали, Егор.. я полностью согласна с твоим предложением, — коротко отрезала я и перевернулась на спину. Наблюдаю, как мужчина кивает, разворачивается на одних пятках и плетётся к холодильнику, откуда достаёт ещё одну бутылку минеральной воды и хватает губами горлышко. — Будешь? — шумно проглотив воду, Булаткин возвращается к дивану и протягивает мне спасительную бутыль. Глотка на данный момент превратилась в пустыню, где всё умирало, горело и ломалось, поэтому я с огромным удовольствием схватила минералку и начала пить. — Надо приводить себя в порядок… просто пиздец какой-то, — кажется, математик вообще перестал стесняться, или мы перешли на какой-то новый уровень взаимоотношений: он не стесняется материться, лениво водит ладонью по спутанным волосам и пытается разгладить помятое лицо, но всё тщетно. — Мне нужен душ. И тебе, Высокова… также не забудь почистить зубы. Я твою щётку не выбрасывал. Как чувствовал, что пригодится. Приходи в чувства пока. Вода в холодильнике на дверце, — раздав мне инструкцию как маленькому ребёнку, преподаватель поспешно удалился в ванную комнату. Через мгновение послышался хлопок двери и шум воды. Я прикрыла глаза, отставила бутылку и легла, прислушиваясь ко всем звукам, которые могла услышать в квартире. Голова ещё слишком тяжёлая для тягостных раздумий и кирпичей-проблем. Поэтому в сознании незначительный пиздец: черти пляшут с ангелами, соединяя движения в горячей румбе, и где-то отдалённо проезжает мартышка на мотоцикле, — хотя я больше уверена, что это звук с улицы из приоткрытого окна, а не мои больные фантазии с похмелья. Первые секунды хочется встать рывком, но пульсирующая мигрень блокирует все движения, заставляя меня аккуратно перемещаться по периметру дивана и в конечном итоге подняться на ноги. На ступнях как будто груда железа, это обеспечивают затёкшие мышцы, недовольные позой, в которой я уснула. Иду на кухню, но не к холодильнику, тяну руки к шкафчикам и нагло двигаю всякие крупы и прочую фигню, с огромной надеждой пытаясь отыскать аптечку. Нахожу заветную свалку из лекарств в забавном контейнере и ставлю его на стол, выглядывая хоть какую-нибудь баночку, что сможет помочь мне. Достав со дна аспирин, я радуюсь и хватаю стакан со столешницы, наполняя его обычной водой. Кинув туда одну таблетку, я жду, когда она растворится, и заинтересованно наблюдаю за пузырями, болтающимися на поверхности. Тупо простояв так несколько секунд, я наконец пью кислую жижу и выдыхаю, опустошив стакан полностью. Мгновенных приливов сил я не ощущаю, но зато уверена в том, что они гарантированы. Убираю на место аптечку и заботливо оставляю находку для Егора Николаевича, который, кстати, уже вышел из душа… …на его бёдрах слабо держатся спортивные штаны, и мой тупорылый взор ползёт выше, на подтянутый торс, — без пресса, конечно, но мужчина худой, а ещё выше… Господи, да что за человек такой?! — изобилие татуировок. Разные крючки, надписи, зверушки и узоры, — всё это красивым изгибом вбито в кожу моего математика, и от желания в голове аж перехватывает дыхание: хочется потрогать. Провести подушечкой пальца по длинной надписи, ногтем неаккуратно повторить изгибы крыльев и коснуться губами ложбинки меж ключиц, — там, где набит бриллиант. От увиденного хочется чуть ли не пускать слюни: по плечам катятся капли, спадающие с влажных волос, которые учитель усердно вытирает полотенцем и словно в замедленной съёмке поднимает голову, улавливая мой шокированный и одновременно заинтересованный чужим телом взгляд. Но я не могу сдвинуться с места, хотя очень не помешало бы ухватиться за что-нибудь, и сделать вид, что я просто задумалась, но вместо этого я смотрю в омуты напротив. Теперь я знаю, с чем можно сравнить эти радужки, — нет, это не айсберг, и не океан. Это Байкал. До омерзения красивый, ледяной, большими кусками льда покрывающий гладь, — как глаза Егора Николаевича. Два озера, сливающиеся в одно целое, образующее ледяной покров в несколько слоёв, — Байкал. — Эй, мышка, — тихо усмехается учитель, медленно подходя ко мне. Только сейчас я слишком резко спохватилась, чуть не снесла стул и слишком нервным шагом двинулась в сторону коридора. — Всё в порядке? Он перехватывает меня ловко и мягко, отчего голова пошла ходуном, а ноги едва ли не подкосились, с огромным трудом удерживая тушу. Я смотрю в пол молча, долго буравя взглядом каждую полоску. Щёки медленно начинали гореть адским пламенем, — краснею от смущения и неловкости. — Да. Просто голова болит. И душно. Вообще хочу в душ, — старательно не смотрю на математика, буквально вырываю руку из аккуратной хватки и наконец скрываюсь за стеной, облегчённо выдыхая. Уже стоя под прохладными струями воды в душевой кабине я мысленно давала себе по лбу, а на деле просто стояла, запрокинув голову, и наслаждалась моментом, когда тело постепенно наполняется энергией и перестаёт быть железным. Боже… я такая идиотка. Просто.. блять. Это пиздец. Я без стеснения пялилась на Егора Николаевича минуту, пока он непонимающим взором выжигал во мне дыру. Ещё очень ощутимо горел участок кожи на локте, за который ухватил меня учитель. Вообще, я перестаю понимать, что происходит в моей жизни. Какого хрена я связалась с преподавателем математики, уже второй раз ночую в его квартире и в целом пью алкоголь под душевные разговоры? Мы точно не похожи на друзей из разных поколений, когда я закатываю глаза на его изнурительные рассказы о хороших книгах и фильмах, а не про наше современное дерьмо. Между нами что-то искрится. Настолько сильно, что ещё одна такая выходка, — и произойдёт короткое замыкание. А затем будет пылать. Долго. Больно. Приятно. И я точно уверена, на всю эту хрень повешена табличка: «Не лезь! Убьёт к хуям собачьим, если ты, сука, ещё раз сделаешь глупость!» Я не знаю. Я закрываю лицо руками, провожу ими сверху вниз и опускаю голову, — крупные капли и струи летят в слив. Под водой я торчу слишком долго, поэтому быстро выключаю напор и вылезаю, хватая чистое полотенце со стиральной машинки. Наклонившись к раковине, беру зубную щётку и выдавливаю мятную пасту на белые щетины. Делаю всё раздражительно-медленно, дабы не возвращаться к Егору Николаевичу и не тупить взгляд куда-то в стену, пока он терпеливо ждёт признания в моих глазах, мол, «да, блять, ты ахуеть какой красивый и у меня тоже капают слюни на твою сладко-ужасную морду». Выйдя из ванной, я вернулась в гостиную, где от кухни витал ужасно аппетитный аромат яичницы и кофе. Быстрым шагом поднимаюсь на зону готовки и звучно сажусь за стол, гремя стулом и босыми ногами по полу, отчего математик заметно вздрагивает и поворачивается корпусом. — Я повар не самый лучший, — тяжело вздыхает Егор Николаевич и ведёт плечами, — но элементарную и вкусную яичницу готовить умею. Будешь? — Конечно! — нетерпеливо верчу на столе специальную салфетку и оглядываю преподавателя: теперь на нём синяя футболка и такого же цвета штаны. Булаткин усмехается и явно хочет высказать что-то по типу: «настоящий ребёнок!», но молчит, — либо всё ещё трещит голова и от разговоров лучше воздержаться, ибо я не о том думаю и ему всё равно, — просто смешно себя веду. Через несколько минут на столе стоят тарелки с завтраком, и две чашки: одна с чаем, другая с кофе, и хлеб. Математик достаёт из холодильника молоко и ставит рядом со мной, и я широко улыбаюсь мужчине. Он ограничивается кивком головы, дабы не делать лишних телодвижений и не напрягать мышцы, и наконец садится рядом. Едим молча, под едва уловимый звук телевизора и шум посуды. Нашу идиллию прерывает неожиданный звонок в дверь, — не успела я даже свою порцию доесть и чай отпить. Видимо, ахуел удивился даже Егор Николаевич, — мы настороженно переглянулись и он начал вставать, — нехотя и неспеша. Раздражающая трель не прекращалась, становилась настойчивее и буквально угрожала перейти на агрессивный стук. — Сука, кого там принесло? — горячо парирует учитель и направляется в прихожую. Я жму плечами и продолжаю доедать яичницу, мельком поглядывая на идущий «Камеди» в телевизоре, но в один момент… Женский голос. Я слышу голос, — мягкий и мелодичный, льющийся кипятком по ушам. И тогда, — клянусь — моё сердце сделало сальто, больно ударилось о грудную клетку и замерло меж дрожащих рёбер. Ненавистный момент, который превращается из лёгких неприятностей в целую жопу. Жена? Вряд-ли, Булаткин мирится с потерей — это видно. Девушка? Да откуда, я, сука, могу знать?! Мне становится ещё страшнее, когда шаги приближаются, и я слышу недовольное бурчание математика. — Вот, и ты представляешь, с каким трудом я смогла снять номер?! — очень эмоционально рассказывает женщина и мгновенно останавливается, когда видит меня. Пизда рулям. Кровь ощутимо застыла в жилах, ком страха подкатил к горлу. — Здрасьте. Кто меня за язык, блять, тянет? Высокая блондинка, так удивительно похожая на Егора Николаевича, сверлит двумя голубыми и резко поворачивается к мужчине, который пытается найти слова оправдания, но в такой стрессовой ситуации не возникает в голове подходящих. Давай, придумай что-нибудь! — Боже, Булаткин-младший, ты что, вздумал трахать малолеток?! Пиздец. Именно то, чего я хотела с утра пораньше с похмелья, — опозориться перед знакомой собственного учителя. Тем временем красивая тётя в лёгкой шубке снова разворачивается, отчего кудри буквально летят по воздуху, донося до моего носа аромат дорогих духов. — Полина, имей совесть, это моя ученица! — математик устало трёт переносицу и шумно вздыхает. Женщина не заканчивает хмуриться. — Да и вообще, не бери в голову, она уже уходит… — Ага, а бери в рот – ты занимаешься репетиторством или врёшь мне и действительно ебешься с какой-то малолеткой? — Выбирай выражения, — недовольно качает головой Егор Николаевич и указывает на меня рукой, — это моя ученица из одиннадцатого класса, где я являюсь классным руководителем – Клава Высокова. Она мой друг, поэтому и сидит здесь. Просто ночью.. были определенные обстоятельства, и мне требовалась её помощь. Высокова, а это моя сестра – Полина Николаевна… Ну ахуеть теперь. Я не успеваю оторвать онемевшие ладони от стола, — сестра преподавателя резко подлетает ко мне и присаживается рядом, хватая за руки. Её взор впивается в мои удивлённые, а у неё — полные какой-то надежды. — Неужели ты наконец сблизился с людьми, Егор?! — восхищённо спросила женщина, продолжая сжимать прохладными пальцами мои горячие. Я непонимающим взглядом смотрю на мужчину и ищу в его Байкале ответ, но он прячется и тихо выдыхает. — Господи, моя девочка, ты просто не представляешь, что делаешь! Не надо всяких церемоний как с этим, — она взмахнула рукой на брата и хихикнула, — недо-учителем. Зови меня тётя Полина, а лучше просто Полина, и на «ты»… — Господи, не пугай ребёнка! — Заткнись, Булаткин-младший! Лучше убери свой свинарник! — Да я уже сказал тебе, что у меня каждую неделю убирается клининг! — Егор Николаевич раздражённо закатывает глаза и горячо вздыхает. — Ой, всё! Не кричи на старшую сестру! — делает замечание тётя Полина и мягко улыбается мне. — Ты обязан взять это чудо на ужин с Чарли! Мы окончательно переезжаем в Лос-Анджелес и устраиваем семейный ужин. И я очень хочу, чтобы ты пришла, Клавушка! Ты возвращаешь к жизни наш кусочек льда, — боже, какие у их семьи превосходные глаза. Если у математика самое красивое озеро, то у этой женщины безграничный океан. Но сильнее всего меня цепляет фраза: «ты возвращаешь к жизни наш кусочек льда». Математик закрылся от людей и я действительно одним своим присутствием возвращаю его к жизни, или он просто от безысходности бежит к тому, кто ближе? Я ничего не понимаю, хоть и очень интересно, — убираю руки из ладоней Полины и нервно глотаю скопившийся ком. — Эм.. это очень крутое предложение, конечно, но понимаешь.. те.. м.. я не могу, — я путаюсь в словах и предложениях, едва не роняю чашку с горячим чаем и пытаюсь выйти из-за стола, но замечаю, как Булаткина-старшая поникла и расстроено опустила голову. Очень жаль сестру преподавателя и несостоявшийся ужин с моей компанией, но по-другому я не хочу даже. В мои планы не вписывалось знакомство с родными Егора Николаевича, а уж тем более вечер с его сестрой и её мужем. Сейчас мне просто необходимо поделиться со всем произошедшем с Люсей. Я устала, запуталась, перестала понимать, что происходит в моей жизни, — нужна передышка, разговор с подругой и её мнение. Чеботина как никто другой сможет дать дельный совет, даже если не поймёт ситуацию. — Клав, раз ты уже уходишь, можно тебя на пару слов обсудить предстоящую контрольную? — не замечаю, как Булаткин оказывается рядом и как-то грубо тянет меня за локоть. Я молча кивнула и мы покинули кухню, направляясь в прихожую. Полина провожает нас печальным взором и тихо вздыхает. — Слушай, мне нужна твоя помощь. Я очень не люблю, когда сестра грустит, а тут ситуация из разряда форс-мажор: мне не нравится проводить время с её мужем, и не устраивает кислая мина. Сходи на этот ужин, чего тебе стоит? И отпустят нас вдвоём раньше, в придачу довольными останутся все. М? — Слушайте, Егор Николаевич, — я останавливаюсь в нескольких метрах от прихожей и смотрю в глаза учителя, — я тоже живой человек, и у меня имеются дела. У меня нет времени ходить по семьям преподавателя. Я замечаю, как математик меняется в лице, но старательно сохраняет спокойствие, вытягивает шею и кусает нижнюю губу. Байкал напротив чернеет, вызывая табун мурашек по спине. Да, я тоже так умею, — не совсем огрызаться, — нежно посылать в задницу. — Проси всё, что хочешь. Любая хотелка за один вечер с моей семьёй и больше я тебя не беспокою. — Пятёрка по алгебре.. и ещё одна.. по геометрии. — Просто так? — Да. С какой стати я должна просто так тащиться к Вашей сестре? Преподаватель чуть ли не скрипит зубами от злости, — я вижу, как сжимаются его челюсти, как надувается тонкая вена на лбу, и мне нравится. До одури нравится, как озёра густеют, и не видно ничего — кроме моего отражения, а в них я как испуганный, но любопытный олень. — А губа не дура, да и смекалка хороша.. ладно, идёт. — С Вами очень приятно договариваться, Егор Николаевич, — я довольно улыбнулась. — Иди к чёрту, Высокова. И начни уже учиться. Беги порадуй мою сестрёнку своим решением. Я незамедлительно сорвалась с места, случайно задев плечо мужчины. Это касание как разряд тока на коже, — странное ощущение, но я не придала значения. — Тёть Поль, я всё-таки буду! Ждите меня.. нас!

***

Возвращаться домой почему-то было тяжело. После разговора с математиком и его сестрой настроение у меня поднялось, конечно, но в молчаливую квартиру всегда возвращаться не самое лучшее. Дом есть дом, но там так мрачно, холодно и тихо, — неприятно, в общем. Квартира не заперта на удивление — я спокойно открываю дверь, когда ключ не поддаётся, и захожу внутрь. Впервые за долгое время пахнет завтраком, имбирным чаем и любимыми духами мамы. Что происходит? Лада и Лёва никогда не возвращаются позже трёх часов дня, значит в кухне сидят родители. Неужели..? — Ой, Клава, — скинув кроссовки, я поднимаю голову и смотрю на маму. Боже.. сколько я её не видела нормально? Она похудела, на лице появились морщины и взгляд такой – поникший, расстроенный, но всё равно на что-то светлое надеющийся. Сердце сильно сжалось в груди и пришлось сжать губы в тонкую линию. — А ты где была..? Почему не ночевала дома? Я переживала.. ты не отвечала на звонки… — Не важно, — неловко и тихо. Недоверчиво. Женщина осторожно начинает подходить ко мне, но я сразу отступаю назад, ближе к двери – не готова я так сразу, и выглядит всё это.. не очень. Мать приоткрывает рот, словно хочет что-то сказать, но лишь тяжело вздыхает, прикрывает глаза и закрывает лицо ладонью, а по щекам покатились слёзы. — Эй.. ну, не надо плакать, ты чего? — я хотела сделать шаг навстречу, но мама опередила и вцепилась в тело колючими объятиями – тёплыми, но неприятными, родными, но одновременно такими чужими. По коже проносится зуд, хочется скинуть с себя руки и убежать в комнату. Но я сдержанно терплю хватку и медленно прикрываю тяжёлые веки, фокусируя взор на коридоре, ведущий прямиком в моё укрытие. — Скажи.. ты когда-нибудь сможешь нас простить? — женщина наконец отстраняется и смотрит в мои глаза с такой надеждой, что становится завидно – так не надеюсь даже я сдать экзамены. Её рука с чуть огрубевшей кожей пытается ласково лечь на щёку, но получается не очень аккуратно и я мягко хватаю чужое запястье. — Нет. И ухожу, не решаясь заглянуть к отцу. В комнате меня неожиданно накрывает истерика, и я поворачиваю замок на двери, а затем падаю на кровать и позволяю слабости прокатиться по телу. Стараюсь реветь тихо, глуша отчаянный крик и всхлипы в подушке, пачкая наволочку слюнями и горячими слезами. Перевернувшись на спину, я пялюсь в потолок и кусаю губы, дабы не издавать лишних звуков. Это максимально тупой диалог, из-за которого я сейчас, скрючившись, рыдаю и не могу передать словами, как мне стало больно. Невыносимо. Такого не может быть, — осознание по щелчку пальца. Я не могу с лёгкостью поверить в то, что родители наконец перестанут ссориться и от битой посуды до мирного завтрака был всего один шаг, что они сделали в пользу счастливых отношений. Но уже ничего не исправить за одно прощение. Разбитые детские сердца не склеить, а обиженные души не утешить. Жизни в нашей семье разделились раньше времени, и каждый здесь сам за себя. И вряд-ли всего лишь осознание это в силах исправить. Боль несётся по венам кипятком, и я резко встаю, доставая из кармана сигареты. Вылетев на балкон, я дрожащими руками пытаюсь поджечь папиросу, но едва не роняю зажигалку. Смачно выругавшись под нос, у меня всё же получается удержать сигарету над языком пламени и с огромным удовольствием вдохнуть едкий дым. Облако приятно оседает в лёгких, заставляя расслабиться, и я отпускаю локти на окно, высовывая голову. Жадно и глубоко носом хватаю прохладный воздух после дождя и вновь делаю затяжку, пока не успокаиваюсь и медленно опускаю тяжёлую голову на предплечье. Сука. После, я кидаю в рот пластину мятной жвачки, которую с огромным трудом смогла найти в рюкзаке и написав Люсе единственное: «буду через двадцать минут», хватаю телефон и выхожу из комнаты. Родителей в кухне уже не было. А в прихожей до сих пор стоит аромат маминых духов.

***

Чеботина принимает меня горячим чаем и крепкими объятиями. О родителях рассказываю, но прошу умолчать, — не надо мне никакой поддержки, и без неё тошно. Но про рассказ с ситуацией Егора Николаевича умоляю раздать советы, потому что я окончательно запуталась, и во всём. Что происходит и в какой момент я дошла до того, что иду в гости к родным преподавателя? Уму непостижимо. — Просто трахни его, — шутливо отзывается подруга, ласково перебирая мои волосы пальцами. Моя голова покоится на её коленях, а палец вырисовывает неизвестные узоры на тыльной стороне ладони. — Не смешно, — недовольно сказала я и нахмурилась, но сразу закрыла глаза, едва ногти подруги коснулись виска и приятная дрожь прошлась по телу. — Мне реально нужна помощь. — Я ничего не могу тебе посоветовать, малыш. По классному видно, что он хороший мужик, и твоя дружба с ним не закончится чем-то плохим, — задумчиво тянет девушка, — может, ты реально ему помогаешь, и он нашёл в тебе свою родственную душу, типа того. Потерял жену, ни с кем не общался.. ну, а теперь общается, и счастье в семье сразу, — возможно, я плохая, рассказала секрет математика, который он просил не рассказывать никому, но сейчас мне трахать хотелось с высокой колокольни – что делать? Как поступить? — Стоит послать его нахер или сжалиться? — усмехнулась я, но было совсем не весело. Нервы. Ужас. — Я думаю, что не стоит, — отрицает Чеботина и ведёт ладонью по моему дрожащему плечу. — Он итак натерпелся, да и вообще, помогать тебе пытается. Сделай милость – протяни руку спасения в ответ. Гляди и выйдет что-то. Может ты реально заставишь его в сознание прийти. — В том то и дело, что он вообще не похож на человека, который закрылся от всех. Да, умер близкий человек, но всё же – ни единого намёка на то, что ему тяжело общаться. Он же весь из себя, что ахуеть можно – идеальный. — Все люди разные, — сразу же перебивает Люся, — может он просто привык к своей боли. Все мы прекрасно знаем, как несёмся помочь всем, но только не себе. — Может ты и права. Никогда не буду сомневаться в нашей дружбе, Чеботина, — я приподнялась и взглянула в глаза подруги. Она хихикнула, нежно провела пальцами по моей щеке и кивнула. — И я. В такие моменты мне хочется верить, что действительно всё в порядке.