Танец луны на острие ножа

      Праздник Богоявления, или, как его называли в народе, праздник Королей, в 1482 г. был сопряжён с приятными событиями. В Париже принимали фламандское посольство, даже сам король оставил на время свой скучный Плесси-ле-Тур и посетил столь нелюбимую им столицу. Пока прево Парижа, епископ и кардинал Бурбонский были заняты предпраздничной суетой и тем, чтобы наилучшим образом принять уважаемых послов и грозного властителя-короля, был в Париже ещё один человек, который практически утратил покой. Верховный судья Жеан Фролло, наделённый Его величеством королём широкими и запутанными полномочиями, был вынужден, помимо прочего, следить за порядком на улицах Парижа на время проведения торжественных мероприятий. Всегда сдержанный и собранный, судья Фролло сопровождал повсюду короля и его свиту, а также отдавал распоряжения как сержантам Парламента, так и капитанам стрелков, дабы обеспечить полную безопасность в этом пёстром и многолюдном городе. Мессир д`Эстутвиль, прево Парижа, удостоверившись, что спрос в случае неудачи будет именно с надменного Фролло, выполнял свои обязанности с прохладцей, чем выводил из себя обязательного Жеана. Но у него будет ещё время со всеми посчитаться — и с прево за нерадение, и с капитаном Шатопером за излишнюю дерзость, пока же следовало заставить этих дурней выполнять свои обязанности.       Король, как всегда желчный и капризный, к своему любимцу Верховному судье относился тепло, он даже подвинул Оливье ле Дэна, чтобы Жеан мог находиться в непосредственной близости от него. То и дело Людовик обращался к сдержанному Фролло, чтобы выяснить, появились ли новые интересные дела в столице, способные развлечь его стареющее сердце. Дел таких Жеан припомнить не мог, хотя всегда можно было наведаться в книгопечатную мастерскую некого мэтра Фише. Он имел наглость развернуть своё дело, не испросив разрешение ни у Сорбонны, где уже была законно действующая с 1470 г. типография, ни у Парламента, который силой закона мог бы дать разрешение на работу. Нет, этот наглец развернул дело, ни у кого не спросив, он нанял несколько миниатюристов, выписал из Германии пару станков и начал активно печатать. При этом не делая разбора на одобренную литературу высокого жанра и различные сочинения всяких вагантов и прочих писак. Среди посредственных сочинителей, которые облюбовали лавку этого Фише, был некто Пьер Гренгуар. Тут Жеан поморщился: пришлось вычеркнуть этого горе-писаку из списков подозрительных лиц. Во-первых, прохвосту удалось получить заказ на постановку мистерии, которую должны были давать завтра в честь послов и Его величества короля. Во-вторых, из-за Клода — этот самый Гренгуар был протеже его брата епископа, который из сострадания подобрал лет пятнадцать назад голодного тощего мальчишку и дал ему образование. Размышления Жеана были прерваны требовательным покашливанием короля.       — О чём задумался, куманёк? — проворчал Людовик.       Жеан увидел довольную улыбку на лице Жака Куактье, бургундский лис, щедро кормившийся от болезней короля, весьма ревностно относился к возможным соперникам у царской кормушки. Фролло постарался исправить оплошность.       — Ваше величество, есть одна любопытная типографская мастерская, её владелец, презрев все законы — божьи и человеческие, решил наладить выпуск вольнодумной литературы, — произнёс он неспеша, чётко выговаривая каждое слово.       Мэтр Жак демонстративно отвернулся, а Оливье ле Дэн, сидевший рядом с медиком, напротив, подался вперёд. Несмотря на кроткую лань, которая красовалась на гербе графа Меланского, его востроносая физиономия с выпуклыми глазами невольно напоминала Жеану зайца. Принято считать, что заяц трусливый и безобидный, но любой охотник знает, насколько мощны лапы у этого зверя и, если его неосторожно взять, то он без труда может пробить грудь даже крепкого мужчины. Не зря ведь хитрого фламандца в народе величали «Оливье Чёрт», как истинный трикстер, ле Дэн умел обманывать и поворачивать всё к своей пользе. Неплохая компания у них собралась: лис, заяц и… волк. Тут Жеан скосил взгляд в сторону застывшего и напряжённого Тристана Отшельника. Мощный старик, седой, но рука его не знала промаха, с таким следует быть осторожным. Хотя это и так всем было известно. Остался еще уставший лев — пожилой король, который судорожно цеплялся за власть. И между ними он — Жеан Фролло, который своей карьерой был обязан всецело собственному трудолюбию.       Король присутствовал при показе какой-то скучнейшей мистерии, что давали в его честь. Завтра будет праздник Королей и Его величество почтит фландрских послов необычной забавой — представлением моралите под открытым небом на специально сооружённой на Гревской площади сцене. Куактье уже успел кисло заметить, что с королевским здоровьем сидеть на холодной трибуне — это весьма легкомысленно. Но Людовика захватила идея показать «мужицкому» посольству всю широту французского гостеприимства.       — Они не впечатлены дворцом и коврами кардинала, воротят нос от наших великолепных церквей и замков, — в мутных глазах сверкнула хитринка. — Полагают, что раз смогли наступить на горло дочери Карла де Шароле, то с ними должны считаться, — король плотоядно улыбнулся. — Место казни самое подходящее для приёма таких высоких гостей. Если бы я мог, то устроил бы мистерию на Монфоконе.       Оливье ле Дэн угодливо засмеялся, Куактье насупился, Тристан хранил красноречивое молчание. Сегодняшняя мистерия давалась во Дворце, который только спустя несколько веков станут называть Дворцом Правосудия. Сцену устроили на великолепном мраморном столе. Король заскучал, поэтому он и принялся пытать Верховного судью, какие ещё развлечения будут в его распоряжении. Сообщение о типографской мастерской заинтриговало Людовика, он сделал знак подниматься. К разочарованию актёров и драматурга, Его величество покинул Дворец. Королю хотелось непременно сегодня наведаться в мастерскую мэтра Фише.

***

      Типограф вывел из себя Жеана тем, что пытался перед королём предстать в выгодном свете. Вместо того, чтобы сказать правду: он занимался типографской деятельностью, чтобы получить возможность зарабатывать на тщеславии других, мэтр Фише ударился в рассуждения о благе народа и важности просвещения для процветания государства. Жеан хмуро смотрел на воодушевлённое лицо типографа, он чувствовал бесконечное раздражение и гнев. Но, как всегда, на его лице не отразилось ни одно из владевших им чувств, Верховный судья умел хранить невозмутимый вид. К тому же он видел, что король оседлал любимого конька: надел личину доброго государя. Людовик выслушал мэтра Фише и даже сравнил одну из его инкунабул со своим великолепным молитвенником. Всё это — и обманчиво отеческий тон, и сравнение, — придали мэтру Фише больше уверенности в себе. Но, как только они покинули типографию, король, всё ещё добродушно посмеиваясь, отдал приказ Тристану закрыть эту лавочку. Жеан подумал, что сержанты Парламента причинили бы меньше урона, чем грубые вымуштрованные солдаты под началом мессира л`Эрмита. Но его это уже не касалось, мысли Жеана всецело были заняты участившимися кражами и разбоем как на Ситэ, так и вокруг рынка Ле Аль. Он всё пытался схватить и обезглавить неуловимую гидру преступной сети, которая брала своё начало где-то в глубинах Двора чудес и заканчивалась на прилавках торговцев краденым. Всех следовало найти, всех следовало обезвредить. Но эти дни Жеан должен был проводить исключительно в компании короля и его свиты, при этом не упуская из внимания безопасность на улицах города. Возможно, король переоценивает его или испытывает. Жеан хранил холодный отстранённый вид, только тени под глазами стали явственнее и огнём жгло бессонные глаза. Он соскучился по своим кошкам — и тем, что жили во Дворце, и тем, кто украшал его жилище. Но вместо отдыха ему предстояло смотреть, как пляшут волк, лиса и заяц.