Мрак в тени Солнца

Днём Петра смотрит на плавный изгиб губ, кусая свои, настырно отворачиваясь и всё равно возвращаясь к исходно — неизменному. К вечно — алому и недосягаемо — запретному. Не сейчас, не сегодня. Она всегда боится поднять взгляд выше аккуратного носа и светло — розовых щёк в бездну, обманчиво зелёную, живую, ярко — цветущую и будто бы рассветно — холодную; на самом деле красную, кровью бурлящую и Солнечно горячую. Окантованную животным страхом и властью. Только не снова. Петра боится себя, боится неправильного желания и томящего вожделения, крепко обосновавшегося под сердцем. Боится, что не сдержится и признается как на духу, испортит всё столь бережно хранимое. Разорвёт незримую связь, строившуюся годами. Днём Петра боится себя, а ночью Ведьмы. Она по привычке запирает дверь в спальню, укутывается в огромное одеяло с забавным жёлто — зелёным принтом, оставляет еле заметный ночник — котика и проваливается в сон. Прямиком в её объятия. Каждый день новый или хорошо забытый старый сценарий. Белеющая пустота. Массивная дверь — здесь в самый раз просыпаться. За ней кровать из красного дерева с белым кружевным балдахинном. На единственной тумбочке справа стоит слабая лампа. На стенах фотографии семьи Максимофф. Если задержаться чуть дольше проскальзывают Мэй с Беном. У Пет получилось это всего один раз. Руки на талию ложатся раньше. Чаще всего Ванда аккуратно разворачивает её лицом к себе, убирает неизменно выпадающую прядь за ухо и целует чувственно, притягивая ближе, плотнее. Обычно она терпеливо ведёт её к постели, давая необходимые пространство и время на решение. Тихо укладывает на спину, спускается губами по шее, отмечая ключицы, играясь с сосками, поцелуями пересчитывая выпирающие рёбра и ниже — ниже — ниже. Легко придерживая за бёдра, впитывая её уникальный, ещё совсем девичий запах, на пробу проводит языком по комочку нервов, из — под ресниц наблюдая за тяжело вздымающейся грудью, и продолжает. То невесомо по кругу, едва задевая, то грубо всасывая и проникая. Дышит раз через два, хищником прислушиваясь и запоминая всё до мельчайших деталей. И так до исступления, бессвязного бормотания и сладкого протяжного стона в качестве награды. Последний раз прижимается блестящими и неуловимо пахнущими ей губами к виску и шепчет: — Спи, дорогая. Петра смотрит в малахитовый лес и забывается второй раз. На утро разморённая, улыбчивая. С абсолютно чистым телом — без синяков на бёдрах, что точно должны были остаться. Ещё одно горькое напоминание — сон. Обычно Ванда спокойнее летнего бриза и нежнее зимних лучей. Обычно она неслышно прощается и исчезает в малиновой дымке с цветочным ароматом — сирени, кажется. Обычно всё так, как Петре хочется. Но бывают дни, когда вместо неё приходит другая. Жестокая, беспощадная и неизменно злая. Тогда за дверью мрачная камера с жёсткой одноместной койкой, прибитой к стене двумя тоненькими цепями. Там из потолка тянется мигающая лампочка на двух проводках. Тусклая, помигивающая, того и гляди перегорит. Напротив входа огромное зеркало. И среди сумрака в нём выделяются два адских пламени. Она по — привычному подходит сзади. Хватает за волосы резко, опасно наклоняя голову вбок. Ждёт, пока Пет схватит её наполовину чёрные пальцы своими светло — белыми, и кидает на каменную постель, больно прикладывая плечом о голый бетон. Неприступной крепостью нависает сверху, показывая абсолютную власть, превосходство. В такие моменты остаётся только молиться, чтобы кошмар закончился быстро. — Правильно, молись мне. И до крови кусает излюбленные губы. Сначала нижнюю, не собираясь зализывать, потом верхнюю. Проникает языком внутрь нагло, не церемонясь, делится сладко — ржавым вкусом. Бордовыми разводами ведёт к ключицам, наспех помечая фиолетовыми засосами. Грубо прикусывает соски, слишком чувствительные для сна, затем ниже, к тазовым косточкам, так маняще чистым с редкими шрамами. Проводит короткими ногтями, оставляя алеющие полосы, наслаивая их друг на друга. Резко отстраняется, давая ложную передышку и шанс сбежать. Магией приковывает к родной кровати, сводя запястья высоко над головой, ноги сгибая в коленях и раздвигая по краям. Окидывает плотоядным взглядом, хищно ухмыляясь и без подготовки вставляет сразу три пальца по костяшки. Ловит болезненные крики поцелуями, теперь нежными, извиняющимися. Сгибает тонкие фаланги, не замедляясь ни на секунду, разводит их в стороны, жёстко трахая и не вынимая. Сорванный голос хрипит, горло саднит как от стекла. В какой — то момент — какой Петра не знает — они оказываются лицом к зеркалу. Всё как и должно быть, она в тени, скрытая туманом. В еле заметном свете черты лица острые, вместо глаз чёрные пропасти, нечитаемые и оттого пугающие. Ведьма с садистским удовольствием наблюдает за бусинками слёз, скатывающимися по раскрасневшимся щекам, собирает их неуместно целомудренными поцелуями и ускоряет темп, намеренно задевая чувствительную точку внутри и массируя клитор снаружи. Оковы давно спали. Петра отчаянно цепляется за единственно важного сейчас человека. Вплетает длинные пальцы в огненные волны, прижимая ближе, словно вампира, к пульсирующей артерии на истерзанной зубами шее. Сжимая горячую ладонь, в безмолвном мольбе прекратить и ни в коем случае не останавливаться. У неё по внутренней стороне бёдер стекает кровь пополам со смазкой. Она чувствует себя до безумия жалкой и грязной, когда кончает от удушающей хватки и вкрадчивого шёпота на ухо голосом — а так ли? — Ванды. — Не уйдёшь. В отражении две светящиеся красные точки — обе для них. В цель и навылет. В такие дни Петра боится себя ещё больше. Она верит. *** Утром ничего не изменится: она испугается посмотреть ей в глаза, во время разговора будет мыслями скользить по пухло — розовым губам и кончиками пальцев касаться свежей отметины, точно над сердцем — единственной после прошедшей ночи. — Заметила? Она рвано поднимает голову, озираясь, боясь встретить что — то, найти кого — то. Ванда мило беседует с Клинтом, тихо посмеиваясь в рукав. «Показалось», — мерзкий холодок плавится первым снегом. Ей просто почудилось лишнее. Не чувствуя обмана, она поворачивается обратно и ловит вопросительный взгляд. На пальцах блестят красноликие кошмары. Петра уже не знает, кого впустила в свой разум.