В глубокой теснине Дарьяла

I

Ровно в 9 часов камердинер вошел в спальню с чашкой шоколада и стопкой писем на тонком серебряном подносе, бесшумно ступая, водрузил его на прикроватный столик и открыл тяжелые шелковые с подкладом портьеры. Три высоких окна осветили изящно убранную спальню и ее хозяина, бледного рыжего молодого человека, уверенным жестом потянувшегося за чашкой шоколада. Граф Сергей Дмитриевич Разумовский осторожно уселся на мягкой пуховой постели и принялся лениво перебирать корреспонденцию. Из стопки приглашений и счетов было выделено письмо графини Веры Васильевны, тетки графа, ожидавшей его приезда на воды, и записка княгини Ш. с приглашением в салон на небольшой суаре «для своих». - Ванна готова, мессир, - доложил слуга, подавая и облачая своего господина в бархатный расшитый золотом халат. Разумовский прошел в ониксовую сверкающую уборную, и с блаженной улыбкой погрузился в благоухающую маслами ванну. Это был красивый молодой человек, дворянин, светский лев и профессиональный больной. Он боготворил свет и его пышные развлечения, но ум его страдал от пустой болтовни и однообразных скандалов. Страстно обожал музыку, часами играл на виолончели, но душа его немедленно истощалась, переполненная чужими страстями, увековеченными в ноты. Любил живопись и лишь мирные пейзажи трогали его сердце, не повреждая более ум. С детства графа лечили от нервной болезни бесконечными водами и модными курортами, забрасывая из Бад-Эмса на Лазурный берег, затем в Баден – Баден и наконец в Пятигорск. Врачи и здравый смысл не давали задержаться в Петербурге дольше месяца, все остальное время Разумовский проводил в своем имении и на бесчисленных водных источниках, где свежий воздух и избранная компания способствовали душевному равновесию графа.

***

Анна Павловна Ш., фрейлина и приближенная императрицы, державшая лучший на ее взгляд политический салон Петербурга сервировала своим почтенным гостям любопытных особ, как перемены блюд за обедом. На первое сегодня предполагался немецкий священник, автор глубокомысленных и глубоко нравственных трактатов для улучшения пищеварения подстегнутого муками совести, второй переменой шел итальянский оперный певец, обладатель красивых усов и томного взгляда – услада для глаз и ушей женщин, встряска для их мужей, панацея от скуки и тишины. Наконец на десерт мадам обещала героя кавказкой войны, раненого офицера проездом в Петербурге, страдальца, закаленного в бою, крещеного в крови. Именно о нем, как о главном угощенье вчера, томно шептала Анна Павловна, придерживая под руку то одного то другого гостя: - Ведь вообразите был ранен в плечо, а какой храбрец – защищать нас от этих разбойников! – щебетала княгиня, – еще отец его, генерал, князь Давид, бывал у меня! всегда в мундире и звездах! прекрасный человек! Разумовский слушал в пол уха. В 18, только что вырвавшийся из-под опеки европейских гувернеров, Monsieur le comte ловил каждый звук этого лепетания, не упускал из виду ни одного гостя, боясь пропустить любое сколько-нибудь умное слово бесчисленных гостей. В 26 Сергей Дмитриевич уже не допускал подобных ошибок, смиренно кивал, улыбался, полулежал в бархатных подушках поигрывая золоченым набалдашником трости, любовался мраморными плечами очередной красавицы сезона и ждал итальянского пения. Отголоски приправ, которыми щедро посыпала своих особых гостей Анна Павловна, долетали до него: «храбрец», «ранен», «дуэль», «сослан», «истории о героизме и отваге», «как романтично!», «какие плечи!», «каков мундир!», «образчик русского офицера». Сам образчик вошел только что, при сабле, в великолепном парадном мундире с золотыми эполетами, чинно и спокойно поклонился хозяйке, сказал пару слов почти не разжимая губ, размеренным чеканным шагом ни на кого не глядя, но давая возможность полюбоваться собой каждому прошел в глубь комнаты, уселся в кресло у ядовито розовой орхидеи и замер. Глаза его, светлые, черные, продолговатые глаза, особенно прекрасные в искусственном свете свечей бесстрастно осмотрели публику, оценили государственных мужей в гражданских мундирах, скользнули по оголенным круглым плечам, расслабленным фигурам денди, и прикрывшейся веером хозяйке, остановились на ком-то из знакомых, мужественное твердое лицо расслабилось, тонкие губы искривились в теплой полуулыбке, рука уверенно легла на эфес сабли в богатых инкрустированных драгоценными камнями ножнах. Герой битв приготовился развлекаться сам, не заботясь об увеселении других. Анна Павловна кинулась обратно к графу, окруженному молодыми женами с работами и незамужними красавицами. Она чувствовала, что десерт ее безнадежно испорчен, как корочка крем-брюле не вовремя надтреснутая нерадивым слугой. - Серж, боюсь не удастся мне угостить вас сегодня нашим героем, а ведь это ваш последний вечер! Ах, за что вы лишаете нас вашего общества? - Мадам, - граф галантно склонил голову, - я готов всю жизнь провести у ваших ног, но вы знаете здоровье мое, как и врачи, зовут меня к горному воздуху. - Ох эти врачи, какое бессердечие. Пообещайте же мне, Серж, что не будете укладываться в 11, как велят доктора, а станете танцевать мазурку до 2 часов ночи, как велит сердце, и я вас отпущу! Разумовский громко засмеялся в ответ, глаза его оставались холодны, он слышал эти фразы уже много раз. Вечер тем не менее удался, проповедник увлек государственных мужей и щеголей в кружок, там вяло и очень любезно спорили, не вслушиваясь в слова друг друга, а лишь ожидая своей очереди что-то сказать. Итальянец пел и играл с барышнями, кокетничал с дамами, держал клубки, подавал спицы, чертил итальянские города иголкой по работам, скалил жемчужные зубы, играл темными бровями на смуглом лице. Анна Павловна разрывалась между двумя кружками, удерживала мужчин от бросания перчаток, а женщин чепцов, вставляла по фразе и в целом осталась довольна своими гостями. Герой войны не сыграл, сидел в кресле изредка пожимая руки знакомым, перебрасываясь парой слов и вообще находился на вечере как будто на службе, из чувства долга оставаясь до положенного конца. Вскоре красавец офицер примкнул к немцу, не захотев радовать дам историями своей боевой славы и офицерских кутежей, а затем уехал одним из первых. Разумовский в кружке с дамами любовался итальянцем, слушал его прекрасный голос и старался не замечать знаков в свою сторону. Нынче ночью он выезжал в Кисловодск.

***

Князь Олег Давидович Волков лежал на высокой пуховой перине в белоснежной идеально отглаженной сорочке и пил кофе из крохотной фарфоровой с вензелем чашечки. Все в его светлой офицерской квартире в Кисловодске было самым простым, добротными, внешне непритязательным и очень дорогим, от письменных принадлежностей и печати с родовым гербом до коллекционных сабель и пистолей, оставшихся от отца, и вывешенных на стенах. Князь Олег аскетичный по своей природе и гордый по своему воспитанию считал недостойным своей светлой особы драпироваться в излишнюю роскошь и кланяться кому-то кроме женщин и императора. Он был любимцем солдат, вызывал в них трепет и благоговение. С офицерами держался просто, дружелюбно, но отстранённо. Зашёл слуга и доложил о приходе доктора. Князь просил доктора ожидать. Волков встал, умыл лицо, руки, осмотрел внимательно своё гладко выбритое лицо, поспешно надел ослепительно белое белье и брюки, приготовленные слугой и накинув шелковый персидский халат вышел к доктору. В низкой длинной комнате, призванной служить Волкову и приемной, и гостиной, светловолосый моложавый доктор Дубин спокойно пил кофе, курил трубку и ожидал пациента. Состоялось знакомство, пациент был осмотрен и опрошен не отрываясь от курения. - Ну что ж, легкие дышат, сердце стучит, - улыбнулся Дубин. Князь усмехнулся: - А голова? - А голова дело тёмное и лечению не подлежит. Пейте воды, дышите воздухом, наслаждайтесь местным водяным светом и много не играйте в карты. Его светлость, любитель азартных игр, не придал назначениям доктора особенного внимания, но сам Дубин ему понравился. Позавтракав, вместе они отправились знакомить князя с водяным обществом и его достопримечательностями. - Жизнь мы ведем довольно прозаичную и скучную. Больные пьют воды, купаются в источниках, вот пожалуйста – Елисаветинский источник – извольте, князь, 2 стакана утром – доктор указал рукой на неказистый колодец, у которого рыжий молодой человек в живописной позе пил воду, наморщив красивый тонкий нос – здоровые просто пьют. Местные аристократы устраивают в ресторации благородные собрания, танцуют и кутят. Князь Олег остановился взглядом на двух высоких стройных женщинах, Дубин это заметил: - Графиня Пчелкина с дочерью, только что с Пятигорска, нынче модно июнь проводить там, а с июля перебираться к нам. Маленькая графиня Julie очень мила. И правда юная графиня была очень хороша, стройная и изящная, в простом платье по последней моде. Рыжий молодой человек подошёл к ней и заговорил активно жестикулируя. Волков узнал в нем недавнего гостя салона Анны Павловны, куда пошел лишь из уважения к старой знакомой отца. Князь сделал вопрос, и доктор охотно распространился: - Граф Разумовский, бывает здесь каждый год, лечит нервы. На сколько известно, на службе не состоит. Физически он здоров, но душевные его силы… а, впрочем, он сам мне рассказывал, что все детство провел на заграничных водах и все без толку, к службе он совсем не пригоден. Да и зачем ему, ведь он богат, имеет больше тысячи душ и может позволить себе решительно ничем не заниматься и быть вхожим в любую гостиную. - И что же он? Волочится за графиней? -За Julie? Графиня Пчелкина их растила вместе как кузенов, да и семейное сходство слишком велико… Нет, он при них как брат, а не жених. Действительно, сходство было потрясающее, графиня Julie и Разумовский оба были рыжеволосые и светлокожие, граф носил локоны до плеч совсем как барышня, но они очень шли к нему. Волков пристально смотрел на графа, силясь рассмотреть лицо. Тяжелый темный взгляд привлек юношу, он стушевался, замолк и принял скучающую позу. Графиня рассмеялась. - Их дом прямо напротив вашей квартиры, кажется окна вашей спальни выходят на их крыльцо, - заметил Дубин. - Ах, так это графиня Пчелкина упражняется по вечерам на виолончели, -ответил князь. Волков не видел раньше своих соседей, а только доносились до него прелестные заунывные звуки струн, бередящие мысли и сладко отзывающиеся в сердце. - О, нет, - доктор улыбнулся и поправил очки, - это сам граф. Прекрасный музыкант. Такого шуму наделал. Явился тремя каретами, набитыми скарбом, полгорода попроще сбежались посмотреть на бархатные портьеры, многочисленные ковры да самовары. Хотите, я вас представлю графине-матери? Это лучший дом, а повар у них… - Не стоит, -Волков улыбнулся, - куда уж нам раненым офицерам до лучших домов. И пошел дальше осматривать ванны и ресторацию.

***

Новое молодое лицо уже было замечено всеми. Тотчас узнали, кто он, зачем приехал, сколько у него душ, и кто его тетка. - Князь Олег Давидович Волков, холост, около тысячи душ, был ранен, говорят, на дуэли и сослан к нам лечиться. Разумовский сидел в кресле, закинув ногу на ногу, и слушал доклад маленькой графини. Виктор с бесстрастным лицом стоял у него за спиной. - Julie, вам мало кавалеров? И как вы сумели все это узнать, мы ведь ни на секунду не расставались от самого колодца с этой мерзкой жидкостью. Граф тоже приметил и высокий рост и широкие плечи офицера и смольные завитки у высокого чистого лба, но молчал. - Известно, как. Виктор в этих вопросах незаменим. А пусть и мало, все кавалеры прескучные, лишь вздыхают да заискивают, - Юлия Павловна лукаво улыбнулась, - но нет, не тревожьтесь, Серж, не в свои кавалеры я прочу князя Олега, не в свои. - Знаете ли, я себе судьбу загадывал несколько выше, чем быть застреленным в горах оскорбленным офицером. - Что-то мне подсказывает, что этого офицера вы своим внимание не оскорбите, - графиня Юлия Павловна вновь сверкнула глазами в сторону Виктора. Камердинер Его светлости графа Разумовского был в доме человеком незаменимым. Выписанный из Парижа, прошедший лучшую школу Виктор знал все дворянство в лицо, не ошибался в чинах и любовницах, вникал во все вопросы графа, один умел варить шоколад особым манером, а уж воротнички крахмалил так, что они подпирали острый подбородок Разумовского неделю. С его помощью нервный Сергей Дмитриевич совсем не вникал в низменные вопросы своего быта и своих дворовых, знал все о всех людях своего круга и жизнь вел спокойную и размеренно прекрасную. Князя Олега Разумовский запомнил еще с вечера княгини Ш., на статного офицера бросали украдкой взгляды все дамы. Новое лицо вытеснило и приглашенного итальянца, коровьи очи и ужимки которого не выдерживали никакого сравнения со спокойной мужественностью Волкова. В любой другой вечер Разумовский не пропустил бы знаков миловидного молодого человека, и итальянец непременно закончил бы свое знакомство с петербуржским светом в шелковых простынях графа.

***

В тот же вечер у графини Пчёлкиной собралось небольшое избранное общество, маленькая графиня пела, какая-то московская княжна аккомпанировала ей на фортепьяно. Волкова среди гостей не было, он казалось намеренно избегал быть представленным семейству Пчелкиных-Разумовских, и не искал знакомства с первыми дамами в городе. Тем не менее, Сергей ежедневно видел его у колодца и на прогулках верхом в чудесно сидящем черкесском костюме, чувствовал его взгляды на себе, а может быть и на Юлии Павловне, но знакомы они все-таки не были, а сам он рекомендовать себя не решался. На благородных собраниях Волков почти не танцевал, прогуливался по залу, приглашал засидевшуюся барышню вальсировать и удалялся играть в карты с офицерами и отцами водяных семейств. Сергей Дмитриевич, танцевавший всегда, заглянув в комнату увидел князя Олега, сгребавшего выигрыш и курящего папиросу с сосредоточенным лицом. Это была мука, видеть его каждый день, подмечать что-то новое и ни разу не заговорить, не знать даже как звучит его голос, но заранее уже любить его. Горный воздух, говорят, располагает к любви, и многие курортные романы находили здесь, в Кисловодске, свою развязку. Эта близость к дикой необузданной природе, безграничная простая и понятная красота гор пробуждала в каждом что-то дикое и первобытное, сбрасывала оковы воспитания и света, и в тоже время общество никогда не отпускало до конца, тянуло свои затянутые в перчатки руки, придавая курортным романам сладостный привкус запретности.

***

Спустя две недели после своего приезда в Кисловодск граф прогуливался по базару, наслаждаясь пчелиным жужжанием водяной толпы, слетевшейся на мед и ковры, выкриками торговцев, танцами и музыкой зазывал. Разумовский остановился у одной из лавочек с холодным оружием, залюбовавшись резными ножнами и дивными узорами на клинках. Благородному господину сразу предложили чаю и вынесли изящный сервиз. Граф аккуратно поднял длинный кавказский кинжал и принялся изучать узоры на клинке. Дамасская сталь! дамасская сталь! закричал торговец, выхватил из рук Разумовского кинжал и рассек им лист бумаги в руках мигом выскочившего мальчишки. «Неужели в таком прозаичном месте, и настоящая дамасская сталь?» - подумал Разумовский. - Осторожно, граф, вас надувают,- прохрипел рядом незнакомый голос, - Это подделка, причем очень дурная. Разумовский обернулся. Князь Олег стоял перед ним, заложив руки за спину, с легкой улыбкой на губах. - Что ж, благодарю вас. Признаться, я не знаток холодного оружия. - Это заметно, - Волков усмехнулся. – Я не знаю, как так вышло, что мы с вами до сих пор не знакомы. - От чего же, вы так дичитесь нашего общества. - Я не дичусь, я не хотел затеряться в толпе поклонников, окружающих вашу кузину. И вас. Волков ловко подхватил нетронутую чашку Разумовского и сделал глоток. Граф внимательно проследил за движением горла и неосознанно повторил его. - Если вам это интересно, я буду рад показать вам несколько экземпляров кинжалов из настоящей дамасской стали. Я всегда вожу с собой несколько,- продолжил Волков. – У меня вечером собирается небольшое общество и, пользуясь свободой здешних обычаев, я дерзну вас пригласить. - Я буду рад прийти. - Вы найдете меня легко. Мы с вами соседи,- князь Олег неприкрыто смеялся. Разумовского взволновал этот смех - чистый, ясный звук, совсем не похожий на обычный его хриплый голос. Волков всучил ему в руки его же чай, кивнул и вернулся к двум высоким офицерам, очевидно дожидавшихся князя. Сергей Дмитриевич допивал чай глядя ему в след.

***

Общество у князя Волкова собралось действительно небольшое, несколько офицеров, молодых и улыбчивых, отдыхали на низких турецких диванчиках. Князь встретил Разумовского очень тепло, сам разливал гостям шампанское и угощал папиросами. - Как видите, граф, общество у нас самое простое, одна солдатня, - улыбался Волков передавая фужеры с шампанским. - Да-да, у нас в русской армии у самого последнего солдата на парчовых подушках вышиты гербы! – громогласно засмеялся высокий белокурый офицер со шрамом на брови. На диванчиках действительно лежало много черных парчовых подушек с гербом Волковых, которые гости с удовольствием подкладывали под бока. - Вот только доктора могу рекомендовать как приличного человека, - продолжал князь Олег, бросая злой взгляд на друга, - а этого разбойника я вам рекомендовать не стану. «Разбойник» сделал оскорбленный возглас. Доктор Дубин уже без сюртука, но еще при галстуке отсалютовал фужером с шампанским. Граф Разумовский так долго и придирчиво подбирал свой вечерний костюм, что сейчас же ему сделалось неловко за свой сюртук с бархатным воротничком, жилет черного атласного шелка с цветочным узором и голубой цветок в петлице под цвет глаз. Офицеры принял его очень дружелюбно, сыпались шутки, лилось шампанское, молодой доктор Дубин баловал публику остротами, порой очень удачными, князь покровительственно улыбался. Одного из офицеров Разумовский знал из гостиной графини Пчелкиной, Гром давно волочился за Julie. Широкоплечий «разбойник» в бешмете оказался бароном Ламздорфом, давним военным товарищем Волкова. Он кричал громче всех, пил и ел за двоих, тормошил Грома и много шутил про князя, так что Волков уже краснел. Сергея Дмитриевича приняли тепло и радушно, особенно сам хозяин, окинувший напомаженного и надушенного Разумовского внимательным взглядом. Впрочем, очень быстро граф лишился и сюртука, и шелкового платочка, захмелел от шампанского и незаметного касания бедром мускулистого бедра Волкова. Вскоре компании захотелось простора, решено было ехать кутить в трактир. Разбойник-барон кричал, что знает отличное местечко, где можно праздновать в долг. Все засобирались, все очень хотели споить доктора, всем требовалась музыка и женское общество. Князь Олег ласково отказался, Сергей Дмитриевич напомнил ему про дамасские кинжалы. Ламздорф выпроводил всю офицерскую компанию вместе с доктором и исчез сам, напоследок подмигнувши Волкову самым нахальным образом. Стало тихо. - Надеюсь, наша компания не показалась его светлости слишком буйной? - Напротив, я получил большое удовольствие. - Я именно так и хотел – доставить вам удовольствие, -прохрипел Волков. Вблизи Разумовский выглядел еще прекраснее, словно картина, открывающая множество мелких деталей при приближении к полотну исписанному дотошным художником. Ярко рыжие локоны, собранные лентой на затылке обрамляли чистое необыкновенно правильное лицо, словно высеченное тонким и легким резцом. - Что ж пойдемте. Оба прошли в спальню князя – просторную светлую комнату, скупо меблированную: письменный стол, пару кресел, сундук и кровать с наброшенным парчовым покрывалом, вышитым золотыми нитями гербом, как на подушках, - щит разделенный начетверо изображавший скрещённые шпаги, волка, дуб и башню. Это была искусная работа, очень впечатлившая графа - большого охотника до всего прекрасного и ценного. На стенах на килимах действительно висели сабли и пистоли. Но князь Олег не глядя на стены извлек из особого сундука кинжал изумительной работы, вынул его из ножен и подал Разумовскому на кончиках пальцев. Граф протянул свои белые холеные руки в перстнях и коснулся клинка. - Берите, не бойтесь,- мягко проговорил князь. – Увидев такой однажды, вы никогда уже не ошибетесь. Настоящая дамасская сталь. Произведение искусства, а не оружие. Разумовский взвесил кинжал в руке и вернул хозяину, Волков показал ему чудную наградную саблю с золотым эфесом, инкрустированным драгоценными камнями. «Моего отца», сказал князь. Слуга принес еще бутылку охлажденного игристого вина. Князь опять наливал сам, пригласив гостя занять одно из кресел. - У вас так много оружия. - Это лишь малая часть. Самые ценные моему сердцу экземпляры. Если я погибну здесь, то только с ними. Остальные хранятся в моем имении. – Волков усмехнулся. – Возможно, когда-нибудь вы сами их увидите. - Возможно. Еще с пол часа поговорили о пустом и ничтожном. Опустошили всю бутылку. Разумовский пил легко, в голове у него уже шумело. Князь казалось не пьянел, а только глядел тяжело и неотрывно. Под этим темным взглядом граф робел, все не решался, а только поправлял волосы и крутил кольца на руках. Наконец, порывисто поднялись. Волков с непроницаемым лицом вытянулся по струнке, сложив руки за спиной. И только граф решился благодарить за вечер и раскланиваться, как князь Олег потянул к его лицу свои большие, красивые руки, прекраснее еще от белоснежных рукавчиков с ониксовыми запонками, и почти невесомо коснулся лица. Граф не дышал, Волков продолжая неотрывно смотреть прижался к его губам своими губами. Опалил горячим свежим дыханием сначала губы, затем одну нежную заалевшую щеку и вновь другую. Отстранился и хрипло шепнул: «Я вас обидел, может быть?» - Нет! Нет! – зашептал в ответ граф. – Вы ничем не можете меня обидеть. - Я провожу вас. Я завтра же буду представлен графине и буду подле вас. Завтра и отныне всегда. - Вы обещаете? Князь Олег обещал, и еще много было сказано и обещано судорожным шепотом, каждым вздохом и поцелуем, лихорадочным движением рук и тел.