my Prince

Гордо подняв голову и посмотрев на своё отражение в зеркале в последний раз, поправив выбившиеся прядки длинных волос благородного синего цвета из его идеально уложенной слугами прически, распушив ажурный кружевной воротник, который он ему старательно завязывал ненароком касаясь кончиками пальцев его тонкой шеи, Син Цю настраивал себя на мысли о том, что сегодня нужно выглядеть снова идеальным на этом чёртовом званом ужине, который его родители устраивали каждую последнюю пятницу месяца. — Не будь нашим разочарованием, — однажды сказал ему отец и крепко-крепко тогда сжал его плечо. Но я уже, — не осмелился произнести Син Цю и только грустно ухмыльнулся своим же самокритичным мыслям. Влюбиться в одного из своих слуг, того, кто каждое утро его кормил, поил, одевал его нагого после сна и набирал ему ванны с эфирными маслами восточных ароматов — было наравне с тем, что ты предал семью. С самого детства ему было с Чун Юнем комфортнее всего — тот был лишь мальчишкой, которого родители отправили служить его семье, чтобы расправиться со своими долгами — и он не заметил, как с каждым днём он всё сильнее и крепче привязывался к нему — его улыбке, смеху, нежным прикосновениям, приятному голосу, когда тот придумывал ему сказки на ночь (потому что на тот момент читать он ещё не научился), счастливым, несмотря на положение, добрым глазам. Он играл с ним, как самые обычные дети — его научил этому сам Чун Юнь — до момента, пока он не столкнулся с суровой реальностью. Служанки то и дело прерывали их догонялки и отводили маленького Син Цю на воспитательные беседы к отцу, а после — дополнительные уроки «этикета», где ему промывали мозги о том, что позволительно делать дворянину, а что — нет. Он был сыном в знатной и очень влиятельной семье и ему было недопустимо влюбляться в простолюдина. Это правило было выжжено у всей знати как проклятье: «Не любить простолюдинов. Не заводить семьи. Не заводить дружбу». Но Син Цю был тем, кто знал, что творится за всей этой хрупкой оболочкой и знал, что это не редкость, когда заключали брак со своими слугами и любимыми из низших сословий. Правда последствия для их статуса были всегда разрушительны. Он хотел разрушить эту глупую систему и доказать миру, что любви достойны все. Звук приближающихся шагов — его походку и размер шага он знал наизусть — заставил его сердце вновь сжаться от трепета до горошины. Он бы обманул себя, если сказал, что он наряжается не для него в первую очередь. — Господин, вы готовы? — Чун Юнь пришёл за ним, чтобы привычно сопроводить до самого зала, где будут танцы и роскошный ужин. Он чуть склонил голову, чтобы лишний раз не смущать его, когда тот прихорашивался — отчего-то щёки Син Цю пунцовели, когда он смотрел на него через зеркало — и осматривал свои руки, сложенные на животе. Син Цю сделал последний вдох и повернулся к нему — отчего Чун Юнь слабо вздрогнул — ярко улыбаясь и протягивая свою тонкую бледную руку. — Мы же договорились, что ты будешь называть меня Принцем, — хихикнул Син Цю и положил свою руку на протянутую Чун Юнем ладонь. — Только при мне, — шепнул ему куда-то в районе щеки, осторожно посматривая в коридор через приоткрытую дверь. — Я боялся, что нас могут услышать, мой… — юноша чуть наклонился к его уху, практически касаясь нежной кожи шершавыми губами. — Принц, — прошептал последнее слово и залился румянцем. Губы его Господина тут же дрогнули в улыбке, а глаза загорелись маленькими огоньками. Чуть сжимая руку Син Цю в своей, он вывел его в коридор, доводя до самого зала и поклонился, желая ему отличного вечера. Юношам нельзя было быть друг с другом дольше положенного, им поставили запрет на касания и разговоры, и даже это слабое прикосновение рук заставляло их колени подрагивать, а сердце стучать в груди как сумасшедшее. Впервые они почувствовали нечто друг к другу во время очередной прогулки по саду с ирисами — запах этих цветов был его любимым. Чун Юнь неспроста привёл своего Господина именно туда — тогда он впервые взял его руку в свою и поцеловал тонкие пальцы из-за переизбытка чувств, отчего потом его хлестали розгами, потому что садовник всё донёс матери Син Цю. Им было по двенадцать лет и в эти детские, невинные годы они тогда совсем не понимали, почему так. Не понимали, почему они не могут выражать свои чувства друг другу, обниматься, как самые настоящие близкие друзья и целовать ладони друг друга под высокими грустными ивами в саду. Однако с каждым разом удары становились всё сильнее, а количество — больше, и когда они в очередной раз встретились в саду не со служанками, которые частенько на них доносили и никогда не были на их стороне, а с отцом, тогда Син Цю и столкнулся с суровой реальностью. Отец хотел отослать Чун Юня в другую семью, чтобы, по его словам, он не развращал сына, но Син Цю настоял, чтобы тот остался. — Иначе я сбегу! — выпалил тогда он, за что получил пощёчину от старшего брата. Тогда обида захлестнула его с ног до головы на него, отца и мать настолько, что он разочаровался не только в своей семье, но и в этой гнилой системе в принципе. — Я подпущу к себе только этого слугу. Никто не знает меня и мои вкусы настолько, как Чун Юнь, — твёрдо тогда сказал он, и родители согласились лишь из-за его упрямства и обещали, что они распрощаются с ним, если ещё раз кто-то увидит их тёплую связь. — Обещаю, что мы будем держать дистанцию. До совершеннолетия. Годы шли, юноши взрослели и, как бы Син Цю не хотел касаться его, как тогда, в детстве, — он не мог себе позволить. Иначе у него будут проблемы. А если причинят боль его любимому снова, он никогда в жизни себе не сможет этого простить. Син Цю частенько вспоминал, как они играли на заднем дворе, бегали и резвились держа друг друга за руку, сдирали коленки в кровь о сухую траву, учились вместе читать и воровали с кухни булочки из-под руки их пожилой кухарки. Тогда они совсем не думали об этом ужасном и жестоком мире, где правило насилие и неравенство. Син Цю не раз задумывался о- А что, если бы они показывали свою тёплую связь только друг другу с самого начала? Было ли бы тогда столько проблем? Пятничные вечера Син Цю ненавидел больше всего на свете. Его отец всегда притворялся бодрым добряком, мать всегда рассказывала об успехах, которые не совершала — будь то крупное пожертвование в детские дома или безупречная игра на скрипке — и брат, который носился вихрем среди незамужних дам и заговаривал зубы другим графам, надеясь на то, что его заметят. Тошно, — вечно думал Син Цю, но никогда не озвучивал своего мнения вслух, иначе розги вновь напомнят о себе, и свежие шрамы на спине будут пачкать выстиранные Чун Юнем рубашки. Его семья была занята гуляниями, а он только и думал о том, как хотел бы вновь ощутить у себя на талии руки Чун Юня. Все дамы, что вертели вокруг него хвостом, были для него разукрашенными куклами, которые и читать толком-то не умели. Ему были совсем неинтересны их глупые разговоры ни о чём. Ему был интересен он — его верный слуга, самый лучший рассказчик и слушатель, самый нежный и добрый — Чун Юнь. Воспользовавшись моментом, Син Цю кивнул своему брату. Стоило тому подойти, он притворился, что его мутит от выпитого алкоголя и тихонько ушёл с ужина. Он действительно выпил немного алкоголя — через несколько месяцев ему уже восемнадцать и ему позволяли выпивать пару бокалов вина — отчего довольно развязными шагами направлялся в свою комнату. Но прежде, чем он туда вошёл, свернул в его комнату, стараясь идти на носочках, дабы никто из других слуг не увидел его. Чун Юнь сидел за столом своей крошечной тёмной комнаты в свете одного единственного ночника и писал какие-то заметки. Тени то и дело дергались на стенах из-за хаотичных движений пером в руке, и Син Цю завороженно смотрел на атмосферу, которая была словно волшебной. — Дорогой Юнь-Юнь, — сладкая патока его голоса заставила Чун Юня покрыться мурашками и вздрогнуть, уронив перо. Дверь в его комнату впервые сегодня не проскрипела. Син Цю подошёл к нему со спины, позволяя себе первый раз за многие годы коснуться его щёк и прижаться животом к его крепкой спине. Бокал его любимого игристого вина сделал его чуточку смелее, чем обычно и он, словно забыв на мгновение, кто они, забыв о своём обещании не приближаться к нему до своего совершеннолетия, наклонился и уткнулся носом в его макушку. — Мой Господин? — отчего-то прошептал Чун Юнь, словно боялся спугнуть. — Юнь-Юнь, мы же обещали друг другу… — начал было Син Цю, сходя с ума от ирисового запаха своего слуги. Он до конца не понимал, почему он наслаждался этим запахом — то ли его любимые ирисы пахли Чун Юнем, то ли Юнь-Юнь ими. — Мой Принц, — исправился быстро Чун Юнь. Они дали ещё в двенадцать лет обещание, что будут называть друг друга только так во время игры в своё Королевство. Они были Юнь-Юнем и Принцем, а в их Королевстве было равноправие, любовь, настоящая благородность и крепкая дружба между всеми народами. Руки Син Цю продолжали слабо касаться его кожи, словно оставляя ожоги и он опомнился, когда послышался грохот в коридоре. — Нам же нельзя… — Чун Юнь таял от его рук, словно мороженое. — Находиться вместе в такое время, — он приподнял голову, заглядывая снизу вверх в его глаза. Руки Син Цю опустились на шею юноши, оглаживая адамово яблоко. Чун Юнь не мог и сосчитать, как много раз он представлял тонкие бледные пальцы на своей коже. Они не говорили друг другу о чувствах никогда, но их прикосновения и взгляды друг на друга — всегда говорили о многом. — Дорогой Юнь-Юнь, — начал Син Цю, царапая его ключицы и вновь возвращаясь к его лицу нежными касаниями лишь кончиками пальцев, поднимая двумя пальцам подбородок чуть вверх и заглядывая в горящие огоньками глаза. — Мы скоро уже станем совершеннолетними. Совсем скоро я тоже буду иметь власть и, если ты хочешь, мы объединимся с тобой, создадим свой союз, своё Королевство, прямо как в детстве, — он опустился немного, практически касаясь с Чун Юнем носами. — Я заберу тебя туда, куда ты хочешь, — от его слов в душе Чун Юня скребли кошки, а глаза начали привычно блестеть из-за подступающих слёз. — И мы, наконец-таки, сможем быть вместе не боясь, что нас разделят, как хотели тогда. Он помнил. Он ждал. Он любил. Прямо как я, — думал Чун Юнь, стараясь не обращать внимание на раздирающий горло ком. Они давно друг друга не касались так, не говорили о планах, не показывали значимость друг друга. Чун Юнь сглотнул и поддался ему. Свободной рукой он дотянулся до затылка Син Цю, что нависал над ним и щекотал лоб кружевом своего воротника и, вплетая пальцы в длинные синие локоны, притянул на себя, позволяя их губам соединиться. Они уже целовались раньше по-детски, невинно, легко… как и сейчас. Этот поцелуй словно вернул их на пять лет назад, когда они беззаботно играли в догонялки и придумывали правила для своего Королевства. Но Син Цю уже давно вырос. Все эти несколько лет он только и думал о том, как вновь хочет коснуться шершавых и алых — из-за постоянных прикусываний с его этой вечной нервозностью — губ Чун Юня, поэтому он, приоткрыв рот совсем немного, позволил себе углубить поцелуй. Только целуя Чун Юня совсем не как в детстве, а по-настоящему, по-взрослому… но недостаточно. Его губы были словно топлёный сахар — невероятно сладкие на вкус, отчего их поцелуй казался тягучим и липким. Отстранившись от губ Чун Юня и чмокнув напоследок его в острый подбородок, Син Цю прошептал, завороженно глядя ему в глаза- — Дорогой Юнь-Юнь, — он щекотал своими спадающими волосами его румяные щёки, вызывая улыбку от щекотки. — У тебя же скоро день рождения, ты станешь совершеннолетним. Хочу подарить тебе свой самый дорогой подарок — себя, — он хихикнул, когда увидел, как его щёки вновь запунцовели. — Здесь нас могут запросто найти, — Син Цю провел носом по его щеке, лаская. — А в моей комнате дверь закрывается на ключ, — он улыбнулся, в нетерпении того, что совсем скоро он сможет ласкать тело своего дорогого друга и расцеловать каждый сантиметр его тела. У него даже появилась дрожь в руках и коленях от сильного возбуждения и Син Цю еле сдерживался, чтобы не накинуться на Чун Юня в его незащищенной комнате, где даже не было замка, куда в любой момент мог зайти с поручением кто-нибудь из слуг. — Мой Господи, если вы желаете, я не смею вам отказать, — прошептал он, то и дело облизывая губы, которые всё ещё хранили его вкус. Через несколько мгновений, он уже совсем забывает про свои заметки, что так старательно выводил подсохшими чернилами на пожелтевшей бумаге и, словно под каким-то заклятием, повиновался ему и, несмотря на запрет выходить из своей спальни, направился в комнату своего Господина. Привычные ему шёлковые темно-сапфировые простыни, которые он сам же и застилал — он соврёт себе если скажет, что не представлял, как ласкал Син Цю прямо на них же — и аромат цитрусовых эфирных масел, которые его Господин частенько любил распылять в своей же комнате, заставляли его тело в предвкушении дрожать, а ноги подкашиваться. Чун Юнь прошёл в самый центр, видя перед собой только эту чёртову огромную кровать, в которой он знал, что Син Цю ласкал себя чуть ли не каждый день. Ведь он был тем, кто собирал своего Господина по утрам и готовил ко сну, а затем — старательно отстирывал все эти следы, которые всегда вызывали неловкость и фантазии, которые мешали ему спокойно работать после. Дрожь его коленей напомнила ему, как далёк он был от всех этих непотребств и что делать в данный момент он попросту не знал. Звук вставляющегося в дверь ключа и следом — несколько поворотов, отвлекли его от мыслей об этом. Чун Юнь повернулся на него, прикусывая губу практически до крови — потому что взгляд Син Цю выражал то, что ему было незнакомо и недоступно ранее — и покорно ждал приказа, теребя нервно пальцами карманы своих брюк. — Сегодня отличный вечер, не правда ли, Чун Юнь? — словно кот начал подступать к нему Син Цю, на ходу развязывая свой ажурный воротник. — Мой отец напился и ему, наконец-таки, совсем плевать на меня, брат занят погоней за дамами, другие слуги заняты гостями и… нет ничего, что сейчас бы меня остановило. Конечно, если ты желаешь меня, мой дорогой Юнь-Юнь, — Син Цю уже подошёл к нему впритык и тяжело дышал ему в приоткрытый от предвкушения рот. Но никто из них не осмеливался целовать губы. — Раздень меня, Чун Юнь, — отдал приказ Син Цю и усмехнулся, когда зрачки юноши напротив расширились настолько, что практически полностью перекрывая радужку. Чун Юнь кивнул и дрожащими пальцами приблизился к воротнику его выбеленной льняной рубашки. Он боялся сделать что-то не так, боялся всё испортить своей этой нелепостью, неловкостью рук, незнанием того, как это делается правильно. Он уже тысячу раз одевал и раздевал своего Господина, но ещё ни разу его руки не тряслись так, как сейчас — пуговицы то и дело выскальзывали из пальцев, движения рук были резкими и неловкими, однако стоило Чун Юню заглянуть в его карамельные глаза и нервозность проходила. Взгляд Син Цю успокаивал его и тогда ему казалось, что ещё никто и никогда не смотрел на него с таким теплом и любовью, как он. — Милый мой Юнь-Юнь, — он перехватил его руки в свои и поцеловал острые костяшки. — Тебе не стоит переживать… — он погладился щекой о его ладонь и прикрыл глаза от удовольствия. — Ведь это и мой первый раз тоже, — сказал он, открывая глаза и усмехаясь. Син Цю опустил руки Чун Юня и отошёл на один шаг назад. Ловким движением пальцев, он быстро справился с маленькими пуговицами — которые были скользкими из-за перламутра — и, оголив свои бледные, острые плечи, позволил рубахе упасть вниз. Чун Юнь любовался его красоте так, словно видел его впервые — сияющая кожа, которая на ощупь была словно шёлк, глубокие ключицы, синего цвета мягкие волосы, спадающие аккурат чуть ниже плеч, его тонкие пальцы, что ловким движением уже справлялись с пуговицами на его любимых шортах — потому что они единственные не скрывали его колени — и он не успел досчитать до трёх, как эти же самые шорты спали на пол следом за рубахой. Син Цю стоял практически нагой и счастливый — он и поверить не мог, что день, когда он, наконец, сможет позволить себе касаться Чун Юня, наступит так скоро. Он сделал шаг, попутно снимая обувь, и оставил лёгкий поцелуй на щеке юноши, а затем, высунув язык, провёл влажную дорожку до уха, прикусив мягкую мочку. Постепенно, словно кот, он будто наступал на Чун Юня, отчего тот пятился назад, пока не споткнулся о кровать, упав на шёлковые простыни спиной. — Ты потрясающе смотришься на моей кровати, — облизнулся Син Цю и аккуратно залез коленями на упругий матрас, раздвигая ноги прямо у бёдер Чун Юня. — Тебе очень идёт синий цвет, Юнь-Юнь, — юноша под ним был смущен до невозможности, но, в то же время, он желал, когда его Господин отдаст ему следующий приказ. Син Цю удивлялся его красоте — сильные руки, которые Чун Юнь не знал куда день из-за волнения, бледная веснушчатая кожа, румяное лицо с яркими голубыми глазами, которые напоминали ему его любимый аквамарин, мягкие, пахнущие ирисами, волосы и губы, которые он в предвкушении прикусывал. — Раздевайся. — Да, мой Принц, — Чун Юнь приподнялся, выпрямляя спину и, оказываясь в нескольких миллиметрах от лица Син Цю, начал медленно стягивать с себя самую любимую — потому что это было одним из подарков его обожаемого Господина — водолазку, которая подчёркивала каждую его мышцу. Чун Юнь был уверен, что настолько облегающую вещицу он выбрал ему специально. Отбросив вещь в сторону, он потянулся к своим брюкам и просто стянув их с себя, остался в одном нижнем белье, абсолютно не представляя, что нужно делать дальше. Син Цю сглотнул и в нетерпении приблизился, абсолютно стирая какие-либо сантиметры между их губами. Чун Юнь совсем не умел целоваться, но он очень старался повторять всё за Син Цю — облизнуть губы, втянуть каждую по очереди, сделать вдох, проникнуть языком внутрь, прикусить нижнюю губу из-за взявшей верх страсти и, наконец, столкнуться и поиграться языками, а затем — повторить всё по новой. Поцелуй был мокрым, быстрым, взрослым. Поцелуй по-французски, — как сказала бы нынешняя молодежь. Син Цю научился ему только из рассказа Господина, который разделял его позицию и полностью во всём его поддерживал, — Аято, который уже делал это со своим любимым и верным слугой — и рассказал ему всё в подробностях, отчего Син Цю знал, на что он шёл, он был полностью готов к этому. Чун Юнь в порыве чувств осмелился коснуться ладонями его мягких бёдер и притянуть по наитию на себя, вызывая тем самым у своего Господина неожиданный выдох. Син Цю разорвал поцелуй, хитро глядя тому в глаза и опустился тазом ему на бёдра, отчего их возбуждение соединилось и сквозь ткань нижнего белья потёрлось друг о друга, вызывая мурашки по всему телу. Син Цю приспустил ткань белья и соединил их члены, взяв оба возбуждения в свою руку, смешивая выступившую смазку. Чун Юнь облокотился одной рукой о кровать, а второй — поддерживал таз Син Цю, не давая ему упасть и губами так и тянулся к нему, чтобы заглушить стоны, потому что им нельзя было быть услышанными. Син Цю, будто играясь, целовал его щёки, красное от смущения ушко, шею и, дойдя губами до груди, надавил на плечо Чун Юня свободной рукой, позволяя ему вновь упасть на шёлковые простыни. Его язык облизывал бледно-розовые соски, рука ласкала их возбуждение, и Чун Юнь не мог не метаться от такого количества удовольствия. Он то и дело прогибался в спине, хватался за плечи Син Цю, то отстраняя его губы от своей груди, то наоборот — притягивая ближе. Чун Юнь на вкус был как восточная сладость — после недавно принятой ванны с эфирными маслами — и ему даже казалось, что он, как карамель, плавился под его губами. Син Цю отстранился, заглядывая в его лицо, и в момент, когда он вновь сжал их члены, Чун Юнь закатил глаза и кончил, выгибаясь в спине, словно кот, сладко простонав от резко накатившего удовольствия, обильно изливаясь на их животы. — Твоя грудь такая чувствительная, дорогой Юнь-Юнь, — хитро ухмыльнулся он и поцеловал его снова, сразу же проникая языком в его рот, не выпуская из руки их испачканные семенем члены. Чун Юнь больше не мог ждать приказа своего Господина и он, наплевав на все правила приличия, притянул его за спину, крепко стискивая его в своих объятиях, царапая лопатки и вжимал в себя, ловя губами его судорожный выдох от таких смелых действий. Син Цю принимал ванну перед ужином, оттого запах хвои и цитрусов всё ещё держался на его коже, навевая воспоминания об их детстве. Чун Юнь ласкал его рёбра, бёдра, любимые коленки самыми кончиками пальцев, срывая с губ Син Цю тихие стоны. — В этот раз, — Син Цю начал, пытаясь отдышаться. — Я хочу, чтобы ты взял меня, — он заглянул в его глаза с вызовом и нетерпеливым ожиданием, давая в руки тюбик с гелем. — Дорогой Юнь-Юнь, — он уже подготавливал себя несколькими вечерами ранее по советам Господина Камисато, тем самым, облегчая Чун Юню задачу и делая их первый раз менее неловким. Выпустив из руки их возбуждение, он приподнялся вновь, дабы избавиться от белья и выпрямив спину, притянул Чун Юня на себя за руки, призывая поменяться местами. Стоило Син Цю оказаться под ним, как губы юноши тут же впились в бледную кожу поцелуями. Он посасывал, облизывал, покусывал его шею, совсем позабыв о том, что могут остаться какие-либо отметины. Чун Юнь спустился языком к его груди, далее — впалому животу и следом — к паху, где всё ещё требовало разрядки его возбуждение. По наитию, он опустился меж его бёдер, ладонями крепко сжимая его таз, притягивая ближе к себе и коснулся языком головки его члена, сразу же плавно проникая в Син Цю внутрь смазанным пальцем. Подняв взгляд и сощурившись, он увидел хитрую улыбку своего Господина, что заставило его улыбнулся, поражаясь ему. Ещё бы, конечно же он готовился, — подумалось Чун Юню. Он взял в рот немного больше, играясь языком с чувствительной головкой его члена. Он искренне радовался и был по-настоящему счастлив, когда осознавал, что делает ему хорошо и приятно, своему Принцу и любимому другу детства. Добавив ещё палец он заметил, как Син Цю сжался и, приняв это за боль, принялся активнее работать ртом, стараясь отвлечь его от неприятных ощущений. Когда глаза его Господина закатывались от удовольствия, а колени то и дело сжимались, стискивая его плечи, Чун Юнь отстранился и поднялся, пристраиваясь между его бледных бёдер, которыми он тут же стиснул таз Чун Юня, призывая его к действиям. — Дорогой Юнь-Юнь, — он завороженно смотрел в яркие глаза, которые блестели из-за возбуждения, на прилипшие ко лбу голубые прядки волос, на грудь с парочкой отметин, на сильные руки, что тянулись к его талии. — Возьми меня, — отдал приказ он, и Чун Юнь не мог не повиноваться. Крепко сжав талию и заменяя пальцы своим возбуждением, он плавно вошёл только лишь головкой, тут же срывая с губ Син Цю судорожный выдох и следом — медленно, постепенно, ожидая, когда он привыкнет и перестанет чувствовать какой-либо дискомфорт. Чун Юнь склонился над ним ниже, опираясь одной рукой о кровать, а второй — придерживая его хрупкое на вид тело и, сжимая мягкое бедро, вошёл в него на всю длину, замирая в ожидании. Чун Юнь заглянул в глаза юноши — его взгляд был нечитаемым, но невероятно тёплым и любящим. Слабо кивнув, Син Цю огладил его руки своими ладонями, призывая продолжить и, крепко вцепившись ногтями, запрокинул голову от удовольствия, когда Чун Юнь вошёл ещё глубже, чем было до. С каждым движением внутри Син Цю, он понимал, как безмерное удовольствие накатывало на него, отчего его тело становилось словно одним сплошным натянутым нервом. С каждой минутой ускоряясь и делая свои движения в нём резче и глубже, Чун Юнь совсем позабыл о том, что им стоит быть тише. Син Цю под ним метался по шёлковым простыням и, то и дело прикусывая губу, завороженно наблюдал за тем, как лицо Чун Юня меняется с каждым толчком. Он, потянувшись к его лицу, обхватил ладонями его щёки и притянул его лицо к себе, дабы тот стонал ему в губы и, не вытерпев и пары секунд, поцеловал его, тут же соединяя их языки. Син Цю не мог решить куда деть свои руки — он то зарывался тонкими пальцами в его волосы, оттягивая их и срывая с губ Чун Юня недовольный стон, то царапал его шею, то опускался на поясницу, притягивая ближе к себе. Разорвав поцелуй, Чун Юнь свободной рукой потянулся к его члену, слегка касаясь пальцами мокрой из-за смазки головки и, обхватив ладонью у основания, принялся мастурбировать в такт своим движениям — быстро, резко, размашисто — до момента, пока он не меняет темп. Интуитивно он начинает входить медленнее, нарочито глубоко — словно чувствовал, что это заставит его Господина сойти с ума окончательно — с резкими толчками в конце, что очень быстро приводит к оргазму. Син Цю держится ровно три минуты прежде, чем в последний раз выгнуться в спине и излиться ему в ладонь, пачкая их животы и свои любимые простыни, но Чун Юнь даже и не думал останавливаться. Продолжая вбивать его в кровать, он наблюдал за его лицом — за тем, как Син Цю закатывал глаза от удовольствия, как открывал рот в немом крике из-за того, что Чун Юнь снова задевал то место, от которого он метался по простыням, как краснели его щёки и проявлялись отметины на шее, за которые его могут уже завтра выгнать из этой семьи, но пока под ним стонет его Господин, он готов был на всё, что угодно. Син Цю чувствовал в себе горячий член Чун Юня и не мог отойти от бурного — никогда ранее такого неиспытанного — оргазма, он то и дело постоянно сжимал его внутри, отчего Чун Юнь, сделав последние несколько толчков, вышел из него и кончил, обильно пачкая горячей спермой его живот, изливаясь даже простыни. В этот момент Син Цю снова протянул свои ладони к его горячим щекам, страстно целуя его мягкие и алые губы. Они целуются с минуту прежде, чем Чун Юнь отстраняется и падает прямо на него от бессилия, неловко посмеиваясь. Син Цю лишь рассмеялся с ним, зарываясь пальцами в его волосы и ощущая, как никогда ранее, сильный запах ирисов. Их начинает клонить в сон после такого сильного оргазма. Прежде чем Чун Юнь себя пересилит и встанет, дабы уйти в свою комнату — потому что если кто-то узнает, что произошло минутами ранее, его точно сотрёт в порошок Граф — его остановит рука Син Цю, который вложил свои последние силы в одно это движение. — Останься, — уже в полусне прошептал он. — Я скажу, что ты был со мной всю ночь, потому что мне было плохо из-за выпитого алкоголя. Тогда ни у кого не будет вопросов. — Слушаюсь, мой Принц, — он нашёл в комнате несколько полотенец и, прежде чем прилечь рядом с Син Цю, вытер его от остатков их занятия любовью. Проверив, что ключ по-прежнему вставлен в дверь, в коридоре абсолютная тишина, а в зале — гуляния, он опустился под бок своего Господина и, убрав мешающие прядки с его лица, поцеловал его в лоб. — Спокойной ночи, Син Цю, — впервые за последние пять лет назвал его по имени и улыбнулся своей же смелости. — Мы им всем обязательно докажем, что любви достойны все, — сквозь сон прошептал Син Цю и взял его руку в свою. — Мой дорогой Юнь-Юнь.