спаси меня

Жёлтые глаза метают молнии в полутёмной комнатке, в которой, кажется, даже воздух застыл, храня в себе крупные частички пыли. Окна зашторены. На подоконнике стоит радио, из него раздаётся какая-то песня — кажется, рок. На столе стоит лишь одна свеча, и это единственный источник освещения… помимо механических глаз, не отводивших взгляд и вот-вот намеревавшихся сожрать. Темнота заглушает и притупляет, не давая полностью прийти в чувства. Леон смотрит на робота, прожигая своим недоумевающим взглядом, после чего невольно абстрагируется, не желая смотреть на то, что стоит у него прямо перед носом. Облокачиваясь на скрипящую спинку стула, он смотрит на свои руки, обнаруживая, что на нём чистая одежда. Странно, что он не заметил этого раньше. Парень отодвигает рукав на одной из рук и внимательно смотрит на очищенное от грязи запястье, обличавшее на давно утратившей свой живой загорелый цвет коже серо-фиолетовые синяки и покрытые коркой царапины. Значит, они ему не привиделись, это было настоящим. Хамелеон с натянутой улыбкой поднимает взгляд на своего возлюбленного, который лишь облокотился на свою руку и неотрывно смотрел, неровно дыша. Давно ли он так дышит, давно ли на его лице дрожащая от нетерпения улыбка, давно ли в глазах искорки похоти, с особым вожделением раздевавшие парня уже в сотый раз? Или же… нет, не сейчас. Леону уже давно было трудно ориентироваться во времени — слишком давно не был снаружи, слишком давно были снесены часы в этом доме в истерическом припадке, слишком часто он просто находился в отключке неестественное количество времени. Но тут не было никого, кто осуждал бы это. Все довольны, все счастливы. Хотя, таить бессмысленно, раньше хамелеон беспокоился, что же происходит в мире, тем самым вновь срывая глотку в агоническом перепуганном крике — сначала это забавляло их обоих, потом пугало. Сейчас же в груди скребётся лишь пустота, ведь его мир находится прямо здесь, напротив него. Ему не нужно больше. Он не знает, который сейчас час, утро ли сейчас, либо прожигавшая взор своей бесконечностью ночь, но знает одно — он чертовски голоден. Кажется, Леон не ел несколько суток. Или часов, или недель, или лет — это не имело значения. С облегченным вздохом опускает свой взор чуть ниже, пытаясь игнорировать колющую боль где-то на уровне щиколоток — результат его прежнего непослушания, который, зараза, так и не хотел заживать — и пожирает лишь одним взглядом тарелку. Красное и сыроватое блюдо выглядит отвратительно, но ящер не привередлив, напротив, удивительно, что он заслужил даже это. Леон сразу же припадает к еде, чуть ли не позабыв о вилке под боком, которая теперь лежала так спокойно. Раньше парень грезил только о том, чтобы найти хоть что-то острое, и вонзить себе в шею, залив своё тело и всё пространство вокруг себя алой кровью, лишь бы покончить со всем этим, лишь бы окончить свои страдания, лишь бы не видеть эти хищные глаза… но не сейчас. Сейчас он счастлив — зачем убивать себя, когда ты счастлив? С остервенением откусывает мясо, которое источало неприятный запах крови. Это так ужасно и отвратительно. Тем не менее, хочется больше. Хамелеон пытается чуть ли не уткнуться в плоскую испачканную тарелку, секундно ойкнув от боли — неаккуратный шов на боку напоминал о себе, отдавая более острой болью на этот раз. Он не помнит что-либо об этом шраме, мозг благополучно стёр все травмирующие воспоминания, лишь истошный крик боли забрался под корку, стал более значимой аксиомой, чем то, что дважды два — четыре. Наверное, было очень больно. Но это хорошо, ведь он сам согласился на это, ведь он стал достоин. Тарелка опустошается с неистовой скоростью, невзирая на адский приступ тошноты, из-за которого всё съеденное легко могло вернуться в тарелку. — Ты такой хорошенький, — тихий возбуждённый шепелявый голосок, словно лезвие ножа, режет без анестезии. Леон привык. Парень поднимает взгляд, пока Карл с удовлетворённым вздохом замыкает ладони в замок. Продолжает прожигать взглядом, кажется, давно преодолев кожу и мышцы, пытаясь раздробить кости. По спине что-то ползёт — может, мурашки, может, мухи — вынуждая несдержанно проглотить очередной кусок, не отрывая рук от стола. Карл скалится, медленно моргает, всё так же не отрывая взгляда, уже прикидывая, где будут находиться новые раны, — я люблю тебя. Было бы легче, если бы это не было правдой. Всё уничтожено и стёрто под крупным прессом насилия, жестокости, неестественного опьянения и забывчивости, и лишь это осталось неизменным. Леон лезет на стенку, надеясь, что на этот раз это наглая ложь, что кровь на руках робота на этот раз не от любви, что сбой программного обеспечения полностью обоснован внешними факторами, но вновь сталкивается с суровой реальностью, разбиваясь о неё, как об бетонный пол. Глотая ком беспричинной обиды, вилка утыкается в очередной кусок мяса, такого податливого, хотя и грубого. Леон не находит, что можно ответить. — Ты счастлив? Голос оглушает, затмевает музыку, полностью берёт над ящером контроль, забирая остатки мыслей, как однажды забрал юность и свободу. Однажды капкан захлопнется — и он заберёт… нет, Леон отдаст ему свою жизнь. С удовольствием, без жалости и страха. Он не будет бояться, как и не боится сейчас, оставив страх позади. Он не боится. Он счастлив. Только сейчас парень замечает, как нервно он дёргает ногой, невзирая на адскую боль, как взгляд его бегает по мрачной комнате в припадке, как видение плывёт… красные, жёлтые, синие пятна размываются, вытягивают всё своеволие. Преимущественно красные. Он всё помнит, к сожалению, память — единственный орган, который остался без внимания механического возлюбленного, лишь на самую малость истерзанная постоянным пребыванием без сознания. — Я так скучал по тебе, пока ты был без сознания, — читает мысли, пока взгляд хищно скользит, проводя острым лезвием по глотке хамелеона. Он задыхается, они оба задыхаются, но по совершенно разным причинам: Леон захлёбывается спертым воздухом от какого-то давным-давно забытого и подавленного чувства, Карл же неистово возбуждён. Певец на фоне разрывает глотку, исполняя свою партию. Довольно чувственно. В ушах звенит, гудит, мелькает, словно пыталось сообщить нечто на азбуке Морзе. Взгляд в пол, на свои ноги, на которых можно было увидеть слой неприкрытого мяса. Главное не трогать — иначе он заскулит, покажет свою слабость и непокорность. Стул напротив скрипит — Карл встал. Нет, он не может скрывать, он не может так, оно везде, в каждом нерве, в каждой клетке крови, вот-вот взорвётся и уничтожит тело парня. Ему страшно. Насильно поднимают взгляд, холодные металлические пальцы придерживают подбородок, вынуждая поднять взгляд. Всё растворяется, разбивается и разрушается, как его прежняя личность, как их отношения, которые, вроде, раньше не были такими, всё просто потеряло своё значение. Нужно жить настоящим. Карл всегда легко распознавал ложь. — Я хочу тебя. Робот сжимает подбородок, словно пытается оторвать его, оставляя новые синяки. Он не подаётся лицом к лицу ящера, не целует, не кусает, а просто смотрит, экспериментирует, пытает. Всё, как он любит. Мозг всё равно пребывает в предсмертной агонии до боли давно, он реагирует на это довольно слабо, но тело, уже давно подстроившееся под жестокий переменчивый нрав геолога, реагирует ожидаемым жалким образом, так и не дождавшись болезненных ласк. Он не счастлив. Пытаясь отвертеться от вездесущего взгляда, Леон не может сопротивляться. На уголках глаз возникают тёплые слезинки, которые тут же скатываются с щёк, и из глотки вырывается сдавленный стон. Больно. Хочется кричать, кричать от скорби, боли и утраты, сожаления о том, что потерял, о том, что стало с ними двумя, орать, вырывая волосы и пиная себя в живот кулаком в очередной раз, срывать голос, раздирать глотку, забыть о воздухе, утонуть в собственных слезах, не позволяя себе что-либо сказать от вездесущего крика, уничтожить всё на своём пути, словно ураган, преисполненный ненависти и гнева за то, что теперь всё бесповоротно разрушено, за то, что теперь пуст, лишь с крохами прежнего разума где-то на дне, в подсознании, реветь, ныть, выть, опустошать изуродованные лёгкие до тех пор, пока животный крик не станет жалким хрипом, до тех пор, пока мозг снова не отключится от недостатка воздуха, пока сил сопротивляться больше не будет. Но он не может, не имеет права на это, пока его прожигает этот животный агрессивный взгляд, который мысленно вспорол его тело, изнасиловал его и убил тысячи, может, миллионы раз. Лишь слёзы беспрестанно льются, он просто не может это остановить, и от этого он чувствует вину перед своим возлюбленным, который так старается осчастливить его. Он никогда не должен был сопротивляться этому. Он несчастен, и в этом всё его счастье. Рука отпускает подбородок — и сразу же на щеку хамелеона приходится неслабый удар, от которого голова бездушно отлетает в сторону по инерции. Эта боль скорее отрезвляет, ведь на фоне остальных ужасов эта пощёчина была похожа на лёгкий толчок. Леон с тихим всхлипом поднимает слезящийся взгляд на робота, рука которого всё так же была вознесена для ещё одного удара. Но он не двигается с места, не ёрзает, пытается даже не дышать слишком громко — он позволил себе и так слишком много непокорности. — Сколько раз я тебе объяснял, тварь… — шепелявый голос ужасает, отдавая пульсирующей болью. Жёлтый взгляд наполнен гнева и ненависти, и Леон понимает, что слишком сильно накосячил, что ему вновь обеспечены страдания, что он ещё сильнее потеряется во времени, что он будет оставлен без еды на ещё какой-то промежуток времени. Взгляд пожирает, поглощает и словно впитывает всего хамелеона в себя, позволяя забыться. Прямо как раньше, — ты болен. Ты болен, и только я могу тебе помочь, только со мной ты можешь стать полноценным. Выражение лица хладнокровно, но Леон понимает, Карл полон ярости, Карл не позволит такое своеволие, Карл накажет. Механическая рука без промедления хватает парня за утратившие свой цвет и текстуру волосы, намереваясь выдернуть бездушное тело с места, прекрасно помня о том, что тот буквально не может стоять на ногах. Как загнанное в угол животное, Леон хватается за запястье геолога, впивается обросшими грязными ногтями в холодный металл. Последний шанс. — Вылечи меня… прошу… — судорожно выдыхает, и в лёгких кончается воздух, из-за чего последнее слово походило на отчаянный хрип. Он правда этого хочет. «Прошу, я больше не могу так. Я больше не могу видеть в правильном всё неправильное, я больше не могу бояться, я больше не могу страдать. Прошу, окончи мои страдания, излечи, приласкай, помоги мне». Глаза-фонарики безразлично мигают, но на лице робота возникает изощрённая улыбка. Пальцы ослабляют хватку. Леон дрожит, но всё так же сидит неподвижно, не отрывая своего взгляда от одной точки. «Прошу, спаси меня. Уничтожь меня до конца». Проходит каких-то жалких несколько секунд — тело Леона вместе со стулом летит на пол со сдавленным писком, ударяясь так безжалостно больно. Крики певца на фоне наконец теряют свою значимость и растворяются в похотливой тишине, пока Карл нависает сверху, безумно и торопливо раздевает своего возлюбленного, обнажает тело ящера, его почти что зажившие раны, намереваясь оставить новые прямо сейчас. Посуда почему-то летит вместе с ними, трещит и разбивается, разлетается на куски, но счастливо, с задорным звоном — прямо как любовники в своё время, когда у них ещё был выбор. Когда они ещё могли спастись.