Обещай, что не будешь (В жизни и в кино 2)

— Подожди с завтраком, Шерлок, — Джон снова сел на свою кровать и усадил туда же Холмса. — Ты в таком состоянии едва ли сумеешь проглотить хоть кусочек. Можно я тебя спрошу — почему ты так реагируешь на все мои фильмы вообще и на эту историю в частности? Ты же понимаешь, что это игра! Работа! Точно такая же, как и твоя — выслеживать преступников. Если тебе так трудно выносить, когда мои герои страдают… я хочу понять почему. Ведь в любых других вопросах ты вовсе не так эмоционален! — Джон, ты не должен отказываться от шанса всей жизни, что может дать тебе такой взлёт карьеры, о котором ты и мечтать не смел, из-за моих тараканов! — тут же заявил Шерлок, чуть повернулся и сделал такое движение, будто хотел взять Джона за руку, но в последний момент остановился. Джон сам исправил эту ситуацию. — Расскажешь мне, в чём дело? — тихо спросил Джон. Дыхание Шерлока стало сбивчивым, он зажмурился, и — Джон не поручился бы, но вроде даже всхлипнул. — Хорошо. Но это просто чтобы ты понимал, а не ответил отказом! — Конечно, — Джон старался говорить как можно спокойнее, и чуть погладил тыльную сторону ладони Шерлока. — Я никогда не рассказывал тебе о моей семье. У меня есть родители, они до сих пор живы. Старший брат. Мы редко общаемся, но держим друг друга в зоне видимости. И… у меня была младшая сестра. Эвер. Ей было шесть, мне восемь, брату шестнадцать, когда случилась эта история. Джон подумал, что Шерлок погрузился в свои Чертоги. То место, где хранились нужные воспоминания. И что Шерлок пусть и не так часто думал об этом, но никогда не забывал. — Мы все трое были довольно странными детьми, Джон, — начал Шерлок. — Майкрофт в свои шестнадцать читал оксфордские учебники за последние курсы. С такими названиями, что обычному человеку даже не выговорить. Я запоем читал книги по химии и ставил опыты в лаборатории, которую родители позволили мне организовать в старой теплице. В школу мы не ходили, обучались дома, по составленным специально для нас программам. Как ты понимаешь, друзей у нас не было. Мы просто не понимали других детей, а дети нас. Наша сестра Эвер… Я помнил сестру столько же, сколько себя, и она всегда была такой. Понимаешь, Джон… она как будто постоянно была в мечтах, в своём мире. Редко говорила с нами, редко вообще замечала. Целыми днями играла на заднем дворе, на нашей персональной детской площадке. Она не пользовалась игрушками, ей не нужны были книги или качели. Только место, где можно бегать, лазить и представлять себя принцессой, драконом или рыцарем. Это были её любимые темы. Целыми днями она разыгрывала различные представления, играя все роли и говоря за них все реплики. Почти всё про себя, только редкие фразы вслух. Чаще даже отдельные слоги, просто активно жестикулируя. Представляешь, как это выглядело для неподготовленного зрителя? — Да уж… — Джон представил и его пробрала дрожь. — Чужие к нам заходили редко, но кто видел — не держал язык за зубами. Все соседи знали, что «дети Холмсов все ненормальные, с левой резьбой, а особенно младшая. По ней психбольница плачет!» Сейчас, по прошествии лет, я думаю, что у неё могло быть какое-то психическое расстройство. А может даже не одно. Какая-нибудь сложная комбинация шизофрении с аутизмом. Я не помню, чтобы мама давала ей какие-нибудь лекарства или вообще обращала внимание на её поведение. А обратить стоило. Но тогда игры сестры были для нас с братом делом привычным. Мы все просто знали, что Эвер у нас любит проводить время именно так. Как я люблю часами сидеть над пробирками, а Майкрофт над мозгодробительными книгами. Эвер очень-очень глубоко погружалась в свои фантазии, и родители позволяли ей это. «У девочки богатое воображение, вырастет — всё пройдёт» — я часто слышал эти фразы от мамы, когда её подруги, приходящие «на чай» пытались настоять показать Эвер специалистам. Но время шло, и ничего в жизни сестрёнки не менялось. Пока однажды… Это случилось семнадцатого сентября. Я навсегда запомнил эту дату. Этот день. Утром прошёл дождь и было довольно прохладно, но днём воздух прогрелся, светило солнце, и Эвер привычно играла на заднем дворе, когда мама уже трижды позвонила в специальный звонок, чтобы мы все пришли в гостиную к обеду. Мама не терпела опозданий, и обычно мы бросали все дела и сразу же бежали на зов, стоило ей прозвонить один раз. Опоздавший мог быть очень сильно наказан. «Шерли, сходи позови Эвер» — велела мне мама. Я помню, что в тот день испекли её любимые блинчики и мама была в благодушном настроении. Они лежали золотистой горкой, такие аккуратные, румяные и поджаристые, на большом красиво расписанном блюде, а вокруг несколько розеток с разным вареньем, мёдом и сметаной. Пахло это умопомрачительно. Я очень проголодался и побежал так быстро, как только мог. Опоздание Эвер грозило нам всем долгой лекцией о послушании и уважении к родителям, прежде чем будет позволено съесть хоть кусочек. Бег по дому мама не одобряла, но тут была чрезвычайная ситуация и она не стала одёргивать меня. Я единым махом пробежал дом и половину двора. Но потом остановился и дальше шёл уже будто впереди ждала не сестра, а неведомая опасность. Было тихо. Очень тихо, Джон. Да, Эвер во время своих игр говорила редко, но она пыхтела, двигалась, бегала, прыгала и лазила по площадке. Ты не замечаешь этих звуков — шелеста одежды, шлепков рук о всякие лазилки, непонятных восклицаний, пока они не исчезнут. Эта тишина напугала меня. Эвер никогда не сидела без движения так долго. Если в начале рассказа Джон ещё надеялся на благополучный исход истории, то сейчас уже понял, к чему всё идёт. И сильнее погладил ладони Шерлока. Взял его пальцы в свои руки и принялся растирать, будто Холмс замёрз. — Я увидел её сразу, едва только вышел из-за угла дома. Там не было крови, или торчащих костей. Да и лежала она вполне естественно. Только неподвижно. Так неподвижно, как никогда не лежат живые люди. Ветер теребил её волосы и юбку, но она сама не шевелилась вообще. И не моргала. Не знаю, сколько я так простоял. Знаю только, что за мной был прислан Майкрофт. И уже он позвал родителей. Джон, — Шерлок будто проснулся, а точнее вынырнул из холодной пучины воспоминаний и уцепился за его руки. — Я не помню полиции. К нам пришёл частный детектив. От него я впервые узнал о такой вещи, как дедукция. Он просто встал там, осмотрелся, задал родителям несколько вопросов, и по пунктам изложил всё, что произошло. С его слов это не был несчастный случай. Наша Эвер убила себя. Но не потому, что хотела этого! Она заигралась! Именно так и сказал детектив. «Она заигралась». Я хорошо помню его острый нос, высокую худую фигуру, клетчатое пальто и такое же клетчатое кепи. И чёткие логичные выводы. Она просто потеряла ощущение реальности. Играла в падение дракона или принцессы с башни, и… — Шерлок… Ватсон начал понимать. Он будто по-новому посмотрел на Шерлока, осознавая, что тот, глядя на его персонажей, и называя их «Ты-Джон» не только за их судьбу переживал, но и за Джона, пытаясь понять, насколько тот вошёл в роль. — Джон, я знаю, что ты не ребёнок, и понимаешь, что наяву, а что должен изобразить как актёр. Так и она понимала! Всегда до этого дня понимала… Нам едва не запретили её хоронить на местном кладбище — самоубийца! Пусть и шестилетняя. Я очень хорошо помню, как в гостиной стоял гроб. Как все соседи приходили прощаться. Как они шептались. И что именно говорили. Родителей почти в открытую обвиняли в халатности, неподобающем исполнении своих обязанностей. А я видел только её лицо на белой кружевной подушечке. Не скажу, что мы с Эвер были очень близки, мы не общались практически, но я знал её всю жизнь. Я видел её за столом каждый день. Мы сидели напротив. Я каждый день наблюдал, как она смеётся, продолжая играть в свои истории. Я помню, как её накрыли покрывалом, а потом на гроб опустили крышку… Это была первая смерть человека, которого я знал. Джон, только когда её не стало, я понял, что она была. Только тогда осознал, что она каждый вечер приходила поцеловать меня в щёку и говорила «доброй ночи, братик». Девочка, которая жила исключительно в своих мирах, всегда желала мне доброй ночи! Я отмахивался, мне было не до того. Ни разу ей не ответил, даже не посмотрел на неё. На мои дни рождения она дарила довольно аккуратные поделки. Я выбрасывал. Зачем мне этот глупый мусор, думал я. Она пыталась читать мои учебники и спрашивать про опыты. Я прогонял — она мне мешала, отвлекала. Никто из нас не находил времени и желания заниматься с ней. Эвер была предоставлена сама себе и тем развлечениям, что могла для себя придумать. «Она заигралась». — Ох, Холмс… — Я не отговариваю тебя. Играй эту роль, если хочешь. Если можешь. Но только… — Шерлок поднял голову и так посмотрел на Джона, что Джон будто провалился через его зрачки, прямо туда, в глубины памяти, и увидел то, о чём Холмс только что поведал ему. Маленькую девочку с большим воображением и её брата, впервые столкнувшегося с таким огромным чувством вины. С невозможностью что либо исправить. — Не дай своему персонажу слишком проникнуть в себя. И убить тебя. Джон просто качнулся вперёд и обнял Шерлока. За его спиной на тумбочке лежал телефон со всей информацией о будущем фильме. Фильме, где герой Джона потеряет смысл жизни, и сделает то же самое, что и сестра Шерлока. Убьёт себя. И Шерлок обязательно это посмотрит. И снова увидит дорогого человека… Джон протянул руку и прямо так, не выпуская Шерлока, буквально за его спиной, набрал и отправил сообщение. Очень короткое. Возможно, он терял единственный шанс в жизни на главную роль. И не только её, но все дальнейшие достижения, что она могла принести ему. Но в эту минуту это решение казалось Джону единственно правильным. Он закрыл глаза и улыбнулся Шерлоку в плечо. — Пойдём позавтракаем в кафе? После твоей истории мне захотелось блинчиков. И Шерлок… Я ответил «нет». Тихо-тихо! Не дёргайся так! Это не твоя вина. Это я так решил! — Джон… — Ш-ш-ш. Ничего не говори сейчас. Лучше одевайся. Я страшно голодный.