Проиграл – плати.

Завершался субботний вечер. Веселые алкоголики Инадзумы, впрочем, только начинали свой безудержный кутёж в барах и ресторанах. А некоторые прославленные господа в имении Камисато не отставали, громко разговаривая матом и заливая за воротник снежненское пиво «Жигулевское». Этими двумя господами были: вечный уголовник и главный кутёжник Инадзумы, Аратаки Итто, и благонравный (но только с виду) комиссар Ясиро, Камисато Аято. Аратаки, будучи человеком со слабо определенным местом жительства, был очень сильно обделен мозгами, но, однако же, не хитрожопостью. Этот рогатый хмырь (или, как выражались приличные аристократы вроде того же Аято, «инадзумский демон Они»), прекрасно зная о напряженной работе своего другана Аято, нет-нет да и заваливался к нему вечером домой с «Жигулевским» и крайне подлыми намерениями сманить аккуратного и чистенького комиссара на адовый кутёж. В его же поместье, разумеется. Комиссар, каждый раз встречая поддатого рогатого друга на пороге, ругался нещадно, много и с удовольствием. В конце концов, мало ему, Аято, было забот? Разгребая полную кучу своих комиссарских дел и разный документно-бумажный понос для налоговиков из Кандзё, благородный муж с трещащей от мигрени головой и дергающимся глазом менее всего хотел развлекать долбоеба, которому не посчастливилось найти другую хату на ночь. Но что было поделать, если этим долбоебом был твой давний кореш? Отказывать — не по-братски. К тому же, кто, как не Итто, научит приличного и пригожего аристократа хитрым ответам на тюремные загадки (вроде стула с пиками точеными), поделится уникальной техникой «Пердеж-подмышкой»-дзюцу, открутит все крышки с «Жигулевского» носом, а потом, окончательно нажравшись, заблюет всю ванную на потеху Томе? Так и познакомились эти два одиночества из разных миров. Хулиган Итто покорил сердце чрезмерно воспитанного и интеллигентного Аято (этакой птички, запертой в золотой клетке), когда он, наевшись вареных бобов в «Призрачной беседке», музыкально прорыгал гимн Инадзумы. Честности ради — не весь гимн, а только его вступление, состоящее из одной протяжной ноты. Неосторожный Аято, точно скромная отличница с покоренным сердцем, имел глупость пригласить рогатого музыканта к себе в поместье на бокал-другой сакэ — после чего он стабильно жалел об этом на протяжении двенадцати часов, когда они с Томой дружно проветривали поместье от адового пердежа. Тома, которому еще и выпала честь обеззараживать унитаз едкими и крайне химозными детергентами, зажав все дыхательные отверстия респиратором, нечленораздельно грозился макнуть хозяина голубоволосой головой в этот самый толчок, если он еще раз позовет этого ебанного рогатого засранца в гости. Но тактичный Аято, находясь под положительным впечатлением от эпатажности своего нового знакомого, договорился о компромиссе с возмущенным слугой. С тех пор бобовые продукты в их поместье были под строгим запретом, а Аратаки Итто, напротив, стал почетным и желанным гостем. Однако систематические бражничества этих двух противоположных ребят стали столь частыми и однообразными, что любая новая попойка стала восприниматься Аято все с меньшим энтузиазмом — даже несмотря на то, что это была единственная для Аято возможность оправдывать свой очевидный алкоголизм, и не сосать дешевое пиво в грустном одиночестве. Так и сейчас, когда глава комиссии и семьи Камисато спровадил свою несовершеннолетнюю красавицу-сестренку Аяку подальше от мужских разговоров, Итто навязчиво посоветовал выставить из-за стола еще и «душнилу»-Тому, которого рогатый мужлан обвинял в смертном грехе уныния и в неумении оживить умирающую от скуки беседу. — Слушай, ну серьезно, Тома, иди спать. У нас тут разговоры мужские, тебе будет неинтересно, — спокойно посоветовал Аято, к которому от душноты Томы уже начала возвращаться тупая мигрень. — Вы же Аяку с теми же словами послали… — пьяно возразил Тома, несогласно икнув, — ну так она же женщина. А я-то нет! — Я сказал. Мужские разговоры, Тома, — повторил Аято с нажимом, — ты-то каким боком к ним относишься? Оскорбленный Тома, которого Аято уже однажды обозвал полупокером за длинный хвостик и слишком миловидное личико, понял и этот намек. Паренек пассивно-агрессивно поднялся из-за стола, и, грустно пошатываясь, пошел к себе в комнату спать. Итто, до этого равнодушно булькающий пивом, отнял опустошенную бутылку от рта и с грохотом бухнул ее на стол. — Наконец-то, блядь… — устало прорычал он, после чего рыгнул. Даже рыг получился немузыкальным от накатившей печали. Аято, которого уже постигла алкогольная меланхолия, уже ничего не слышал и слышать не хотел. Он депрессивно сидел, подперев аристократически бледную щеку ладонью, и размышлял о разных политических делах, о философии, об Архонте… да и о жизни в целом. — Слыш, может, сыграем во что-нибудь? — спешно предложил Аратаки, опасавшийся, что товарища скоро окончательно сожрет тоска, и тот выставит его онийскую жопу ночевать на мороз. Тридцатиградусный летний мороз со знаком плюс… но какая, однако же, разница? — А во что? В «дурака»? В покер? В «Очко»? — разбито отозвался напившийся Аято, — в карты мы уже сто раз играли… я заебался. Мне скучно. В шахматы ты один хуй играть не умеешь. Итто, вместо того чтобы агрессивно возразить товарищу или попросить его пояснить за базар, на удивление крепко задумался, почесывая лохматую шевелюру возле рогов. Было слышно, как он задумчиво, по слогам, вполголоса повторял: «Очко… очко…» — Блядь, придумал! — внезапно заорал Итто и хлопнул ладонью по столешнице, отчего на столе зазвенела армия бутылок, а у испуганного Аято чуть не появилась коричневая подлива на белоснежных штанах. — Еб твою ж… — Аято, проорав это, осекся, вспомнив, что тюремного человека нельзя материть по матушке, после чего продолжил злобным и спокойным полушепотом — так что ты, сука, там придумал? — Мы сыграем во что-нибудь… бля, похуй, потом придумаем во что, — но не на деньги, не на желания… а на очко друг друга! Уважаемый комиссар тупо уставился на друга, лицо которого подозрительно просияло от счастья. — В смысле, на очко… которое жопа, что ли? Типа, кто кого отымеет? — Аято от удивления и некоторого испуга заговорил низким мужицким голосом. Должно быть, в надежде запоздало подчеркнуть свою гетеросексуальность. — Ага! — радостно закивал хитрожопый демон. Гетеросексуальный комиссар, мужественно промолчав, растерянно присосался к своему пиву. Странное было предложение… и, надо было сказать, ничем не обоснованное. В тюрьме Итто из принципа не участвовал в церемониях опускания, да и сам никогда опущенным не становился. Да и их отношения с Аято было сугубо братскими, дружескими, без каких-либо намеков на гейство. Нет, бывало, конечно, такое, чтобы Аято похвалил мощный прессак друга (или даже погладил), или чтобы тот в ответ вежливо просил его пояснить за красивый шмот… но это ж было от души, искренне по-дружески и по-пацански, но не по-гейски. Бывало, что и поцелуями прощались — но в щеки же! И то — по пьяни, когда оба надирались настолько, что могли бы друг друга в приступе душевности и в жопы поцеловать. — Ну я не знаю… — хрипло пробасил Аято, инстинктивно посасывая уже пустую бутылку пива, — в очко… это что, членом прямо в жопу? Блядь, ну не знаю я… — А ты чо, зассал? — нагло наехал Итто. — Да если б я и зассал… просто нахуя? — Чтоб азарта добавить, вот нахуя! Я ж не это… не в гейском смысле. Ты ж мне как братюня! Дружбан, корефан, браток… да не гей я! — заорал Итто, — но ты только представь, как за очко будет страшно сражаться! Хрен ты потом будешь мне рассказывать, что со мной скучно! Комиссар, важно и задумчиво глядя куда-то в сторону, глубокомысленно закивал. Впервые за долгое время он слышал от тупорогого Они разумную мысль. — Так, ну, допустим, — с напряжением согласился Аято, — а играть-то во что будем? — В покер? — предложил Итто. — Тогда сразу раздевайся и готовь своё очко! — воскликнул Аято, хлопнув по столу и громко захохотав, — давай, прям на этом столе. Один хуй — проиграешь! — Эй… — неуверенно протянул Итто, прекрасно осознававший свои слабые картежные способности, — неужели я настолько плохо играю в покер? — Да не-ет же, братюня, — сочувственно протянул Аято, привстав и не по-гейски похлопав друга по плечу, — нет же, совсем не плохо, — и заметив, что Аратаки просиял, аристократ тут же добавил, — ты хуёво играешь в покер. А это совсем разные вещи! — Сука, — обиженно ругнулся Итто, стряхнув руку друга (друга, а не гея) со своего плеча, — ну, так во что? Может, в бой жуков? — Ой, ну хуйня твои жуки, Итто-о-о… — возмущенно застонал Аято, соснув еще немного «Жигулевского» из новой бутылки, — бля, ну и хер с тобой. Тут у тебя хоть шансы есть. Ну и где нам, скажи, сейчас искать твоих ебанных жуков? Итто возмущенно пёрнул губами, указав пустой бутылкой на дверь. — Как, где? В лесу, блядь! — В каком нахуй лесу? — В Тиндзю! Тут же рядом совсем! — Бля-я-я… ну, давай, одевайся, что ли. Почтенные джентльмены, обувшись в обувь и надев одежду, зашагали к двери. Итто — в радостном предвкушении. Аято — в тихом, но мужественно сдерживаемом напряжении.