Проиграл – плати.

Никто не мог знать, сколько времени поддатые друзья вели трагикомические поиски в темном лесу Тиндзю, в надежде обнаружить хотя бы одного живого оникабуто. — Итто, ну и сука же ты, — яростно ворчал Аято, держась за ствол дерева, чтобы унять вертолеты в голове и не заблевать свои роскошные дворянские ботинки, — ты нашел хоть одного ебучего жука? — Да подожди, Аято, братан… — жалобно прохныкал Итто откуда-то издалека, — я в говно свалился. Рукой!.. — Блядь, ну ебанный твой рот, Итто!!! — проревел Аято, наощупь бросаясь на помощь другу, выручать его из коричневого позора, — где, где говно? Скажи, чтоб я не наступил! — Здесь, — голос Итто раздался неожиданно близко, и в этот же момент ручища демона лихо мазнула по бледному личику охуевшего Аято. Рука, впрочем, оказалась чистой. Во всяком случае, эпатированный комиссар не ощутил признаков говна на своем лице, а также соответствующей вони. Этот рогатый гондон его просто разыграл! Глаза Аято, привыкшие к темноте, увидели охуенно счастливого Итто, а тот тем временем держал на ладонях, равнозначно не перепачканных в говне, двух вполне себе живехоньких оникабуто. — Пиздец тебе. И твоему очку тоже пиздец, — гневно прошипел Аято, что, впрочем, не расстроило счастливого шутника с жуками. — Это еще чьему очку пиздец! Давай, выбирай жука. — Блядь, я их тебе в темноте выбирать должен, что ли? Пошли домой, я ссать хочу. А еще я штаны испачкал. Белые. Но ничего… Тома постирает. — Какое же ты все-таки унылое говно, когда нажрешься. А можно Тома и мои штаны постирает? — Не заслужил. Аратаки обиженно плюнул куда-то в сторону. Ишь ты, аристократ. Ещё и деревья зассать боится. За тануки, что ли, переживает? Да может, им моча даже полезна! А впрочем, хуй этих образованных разберет. *** При свете ламп в гостиной двум соперникам удалось лучше рассмотреть найденных жуков. Начитанный Аято, вынося вердикт, сказал что-то об аксиоме Эскобара, расшифровав ее примерно так: «при безальтернативном выборе из двух противоположных сущностей обе будут являть собой исключительную хуйню». Итто уверенно закивал, хотя понял только слово про хуйню. Оникабуто, которых Итто выудил из какой-то далекой лесной жопы, были, по всей видимости, совсем молодыми — оба были слишком маленькими для обычных оникабуто, отчего казались совсем слабыми. У одного оникабуто, к тому же, отсутствовал крохотный фрагмент лапки. Едва рассмотрев этот дефект при свете, Итто моментально схватил себе здорового жука. — А ты не охуел часом? — вежливо отреагировал Аято, требовательно испепеляя взглядом хитрожопого друга, который в ответ лишь показал ему язык. Комиссар не на шутку запаниковал, заранее скорбя о своей анальной девственности. Он, впрочем, быстро взял себя в руки, понадеявшись на многолетний опыт жучиной борьбы с Итто. Аратаки был невезуч как в картах, так и в боях оникабуто. Оставалось лишь надеяться, что везение не покинет Аято и в этот раз, даже с искалеченным жуком. — Так. Давай обговорим условия, — начал мудрый Аято, — играем один раунд. Проигравший дает ебать свое очко победителю, пока тот не кончит. Но перед этим проигравший тщательно моет свою жопу с мылом! — Эй-эй, а мылом-то зачем? Ты наслаждаться что ли собрался? По-гейски, что ли? — Ну смотри… если я проиграю, тебе приятно будет ебать говняное очко, да еще и мужское? — Хм… мда. Разумно. Я согласен! — По рукам. Начали? Отпив еще немного «Жигулевского» для храбрости, мужчины выставили бойцов друг напротив друга и гетеросексуально затаили дыхание. Комната на пару мгновений очистилась от перегара. Жук Итто начал проявлять себя довольно бодро. Сиреневый мудак настолько уверенно держал боевой настрой, что у Аято начал весьма ощутимо сжиматься объект спора. А пурпурный боец-инвалид, несмотря на всю безнадежность ситуации, еще успевал удержать боевое преимущество за счет массивных рогов… чего, впрочем, он делать не спешил, пятясь назад под натиском защитника невинности Итто. — Да блядь! Ты меня с пробитым тузом оставить хочешь, мудила?! — истерично вопил Аято, наблюдая за подступающим поражением своего красного защитника, — ебанный твой рот, блядь… ну давай, давай, давай! — Ты голос побереги, — посоветовал Итто, — вот встанешь раком и то же самое для меня орать бу… нет, стой! Нет, нет, блядь, нет!!! Скромный воин-инвалид, по всей видимости, изрядно заебался быть притеснённым. Разогнавшись, он довольно шустро попер на борзого противника, после чего одним махом одержал пресловутое преимущество, опрокинув сиреневого жучка на спину своими большими рогами. Радостный вопль Аято слышало, кажется, все поместье. Его не мог даже перебить десятиэтажный мат Итто. — Ну все, все, друг, — весело смеясь, победитель утешительно погладил матерящегося друга по плечу, — ванна в конце коридора. Мыла там дохуя. И чтобы чистый был! Проигравший и совершенно разбитый Аратаки, понурив рогатую голову, пошел к выходу из гостиной. *** Аято, крайне радуясь тому, что какой-то маленький жучок только спас его жопу во всех смыслах этого слова, расслабленно развалился на диване, когда печальный товарищ вышел за дверь. Решив не терять времени даром, аристократ начал снимать с себя дорогую одежду, запачканную землей и какими-то травинками. И когда проигравший друг с вымытой жопой снова заявился в гостиную… его там уже ждал празднично настроенный Аято. Итто впервые в жизни наблюдал такую странную картину. По всей комнате стояли бесчисленные пустые бутылки из-под «Жигулевского», были разбросаны какие-то фантики, бумажки… и брошенная как попало одежда комиссара: его любимое пиджакокимоно с рукавами размером с трусы геовишапа, белые брюки с зелёными от травы коленями и синие атласные трусы с серебряной вышивкой. А сам комиссар, улыбаясь до ужаса счастливой улыбкой, лежал на диване абсолютно голый и дрочил свой давно затвердевший член. Аратаки приглушенно вскрикнул, как подстреленная птица, и отвернулся. Лорд Камисато злорадно захихикал — и чего это он, хуя не видел, что ли? Но, по всей видимости, грозный бандюга-Они желал до последнего сохранить остатки своей гетеросексуальности. Откуда он мог предположить, что его когда-нибудь сделают опущенным? Да еще и в поместье Камисато. Да еще и опускать его будет этот смазливый полупокер-комиссар! Однако закоренелый бандит был верен своим принципам. Проиграл — плати. Именно поэтому он не вылетел с матом из комнаты, а начал с тихим шипением стягивать с себя одежду. — Я отыграюсь, — шипел будущий обиженка, — я, блядь, отыграюсь… Аято тем временем посмеивался, продолжая медленно дрочить свой ствол и упорно воображать себе обнаженных милф с сочными сиськами. Должен же у него хоть как-то стоять? В конце концов, Аято, как закоренелого гетеросексуала, не могла привлекать мускулистая жопа друга. Даже самая выбритая и чистая жопа. Даже очень накаченного и дрочибельного друга. — Че мне теперь? — злобно просипел уже полностью раздевшийся Итто, недовольно горбясь и исподлобья оглядывая комнату, — че делать-то? — На колени, сладкий, — нарочито женственным голосом пропел Аято. Итто, готовый, казалось, разорвать товарища за этот тон, хмуро исполнил приказание, без энтузиазма выпятив назад свою крепкую задницу. Аято, ловко вскочив с дивана и подбежав к проигравшему товарищу, шлепнул его со всей силы по жопе. — Блядь! — Терпи. Это сейчас мое. — Очко твое, а не то, что вокруг! — Да ла-адно?.. — нежно протянул Аято, поглаживая задницу друга ладонями и со всей силы ее сжимая. Раздвинув ягодицы проигравшего в стороны, комиссар проверил чистоту своего выигрыша, и при этом запоздало кое-что заметил, — погоди. Ты что, жопу бреешь? Итто грозно молчал. — Да ладно, блядь, — истерично продолжал Аято, — ты! Бреешь! Жопу! Ты бы не успел сейчас ее выбрить, ты слишком быстро вернулся… ну-ка… о, и лобок ты тоже бреешь! Аратаки с омерзением дёрнулся, когда рука друга легла на его (действительно, чисто выбритый) лобок, а затем и на нестоячий член. — Обнадежь меня: ты хоть подмышки не бреешь? — Охуел, что ли? — оживился яростный Итто, — подмышки бреют только бабы! И действительно — из-под подмышек Итто выглядывал белый, как и его волосы, пух. — Слушай, повернись, — не унимался Аято. — Да зачем тебе?! — Ну, повернись, пожалуйста! Ляг на спину. Итто на удивление покорно перевернулся, не преминув при этом, все же, толкнуть товарища ногой. Аято, внимательно уставившись на накаченное тело Они, о чем-то задумался. — Вот знаешь, я всегда смотрел на твои классные татушки и мучился вопросом — забиты у тебя соски или нет. А теперь вижу… — аристократ выдержал шекспировскую паузу, пальцами обеих рук проведя по соскам Итто, — ты их не забил. Чувствительные, что ли? Аято звонко расхохотался. — Ну не злись, — добавил он, глядя на побагровевшее лицо друга, — хочешь, я тебе их потереблю? — и, не дожидаясь ответа, начал водить пальцами по его соскам, периодически пощипывая их. — Иди нахуй, — только и смог приглушенно прорычать Итто. — На… хуй. Хм. только после тебя. То, как сострил Аято, демону явно не понравилось. Однако его толстый (даже в нестоячем состоянии), постепенно крепнущий член говорил о том, что насчёт пощипывания сосков он ничего не имел против. — И правда, чувствительные… хочешь, полижу? — Себе полижи. — А, ну, как хочешь… может, ты тогда подрочишь мне? Пожа-алуйста. Аратаки, не выдержав такой дерзости, приподнялся на локтях. — Ты, блядь, ебанутый совсем, или как? Я очко тебе проиграл, а не свои руки! — Ну, знаешь, довольно сложно оставаться бодрым при мыслях о мужицком очке… я думал, ты поможешь мне. — А если бы ты мне проиграл своё очко, ты бы мне тоже дрочил? — Друг… не поверишь, но я бы тебе ещё и отсосал. Пока Итто дисциплинированно охуевал от такой информации, Аято сосредоточенно пыхтел и надрачивал свой опадающий член, двигая рукой с бешеной скоростью. Комиссару не хотелось опозориться перед товарищем, очко которого перешло в его, комиссара, безграничное пользование. Уж если нужно выебать, то он выебет качественно. Аято без интереса пощупал стальной пресс друга и его накачанную грудь. Ну не вставал у него на мужицкое тело, не вставал!.. и разумеется, он пошутил про то, что отсосал бы у Итто. Охуевшее лицо Аратаки просто того стоило, чтобы так пошутить. Прикрыв глаза и сосредоточившись на сочных милфах, Аято покрепче взял свой член и наощупь попытался ввести его в сжавшуюся жопу друга. Попасть с закрытыми глазами, да ещё и в неизвестный доселе кратер, было очень сложно. Но Аято предпочитал воображать, что головку его члена сейчас сжимают не полужопия Итто, а упругие сиськи какой-нибудь милфы, которая жаждет сделать ему пайзури и минет. Осознанно, с открытыми глазами долбиться в мужскую жопу, встречаясь при этом взглядом с выпученными глазами Итто — значило обречь себя на потерю стояка на ближайшие 50 лет. Сладкие картиночки с милфами в голове помогли Аято не только затвердеть, но и нехило так потечь, поэтому, когда он в очередной раз наугад толкнулся головкой в мрачную тесноту полужопий, смазка помогла его члену скользнуть в нужное отверстие. И Аято, и Итто в этот момент синхронно охуели. Итто — от того, что его арьергард мужественности только что оказался безжалостно пробитым, а Аято — просто охуел. Однако лорд Камисато был с детства обучен самообладанию и выдержке, поэтому, проскользнув членом в тугой анус друга, он невозмутимо задвигал жопой, словно все так и должно было быть. Итто не стонал во время начала своей анальной кары. От боли стонать — не мужественно. От удовольствия — тем более. Хотя от удовольствия очень хотелось. Аратаки, агрессивно пыхтя и принимая член друга все глубже и глубже в свою эластичную задницу, изо всех сил отрицал в себе гейство, хотя его огромный хуй, затвердевший до предела и даже изогнувшийся от возбуждения, говорил совсем об обратном. «Блядь… Аято заржёт, если увидит… хоть бы он не открыл глаза» Но Аято открыл глаза. Увидел. И заржал. Заржал, как самая последняя сволочь, как самый лютый садист при виде кровищи. Заржал и тем самым напросился на лютую месть Итто, который все больше укреплялся в своём намерении когда-нибудь отыграться. Но, как ни странно, при виде стоячего члена друга Аято вошёл во вкус, и ему даже не понадобилось снова прикрывать глаза и представлять армию милф во главе с сисястой Яэ Мико. Ему даже самому начало нравиться то, что происходит. — Что, тебе нравится? — довольно зашипел Аято, злорадно глядя прямо в глаза другу и одновременно берясь рукой за его титанический ствол, — уже жалеешь, что я не отсосал тебе? Рука лорда Камисато безжалостно сжала огромный член Итто, чувствуя, что этот хуй, того и гляди, взорвется от напряжения. Аратаки стойко молчал, удерживаясь от гейских стонов, и, сдвинув косматые брови, грозно глядел в лицо Аято, все ещё овладевавшего его очком, и слушал его грязные речи. И откуда у такого образованного дворянина взялся такой блядский язык? — Жалеешь, что не согласился, чтобы я полизал твои соски, а? А ты любишь мой член, я смотрю… что, правда нравится? Нравится, когда я растягиваю членом твоё тугое очко, да, Итто? Любишь, когда тебя трахают, натягивают так глубоко? Ох, да-а… у меня ведь такой большой. Я знал, что ты будешь в восторге! С каждым предложением Аято входил все глубже, смело и упорно делая другу массаж простаты. Итто не сдавался в своём стремлении не застонать, однако дышать он начал значительно тяжелее. Особенно когда Аято начал старательнее подрачивать огромный онийский хуй. — Возможно, и ты мне засадишь так же, если выиграешь. А если проиграешь, я засажу тебе опять. И я не ошибусь, как сейчас. Я поставлю очко и рот, чтобы ты мне отсосал. Хочешь отсосать мне? Хочешь этот вкусный член в свой блядский рот? Бедный Итто все ещё молчал, но уже сжав зубы и закатив глаза. Аято, зверея и усердствуя, начал засаживать свой член все глубже и чаще, понимая, что скоро он доверху заполнит задницу друга своей спермой. — Хочешь! — прорычал Аято, чувствуя, что он скоро сдастся и кончит первым, — хочешь облизать его. Обсосать головку, затолкать ствол в самое горло. И ты хочешь, чтобы с твоим членом я сделал так же. Хочешь в мой красивый, тёплый, влажный ротик… хочешь накончать в него… После слова «накончать» Аято не выдерживает, подаётся вперёд и, засаживая свой член на максимальную глубину, начинает долго и с наслаждением изливать сперму в размягченную прямую кишку товарища. При этом он непроизвольно сжимает член Итто, и тот, кончая из-за этого сжатия, выстреливает своей спермой на невообразимую дальность. Аратаки полностью забрызгивает руку Аято, своё тело, и даже лицо. И даже лицо Аято. И тело Аято. «Сука, всё в его конче… — раздосадовано думает протрезвевший и кончивший Аято, — как Тома все это будет убирать?.. хотя, главное, что не я»